Критерий разумности - 19

Утром я забываю свои мысли, они куда-то испаряются, да и произошедшее я помню чуть иначе, поэтому успокаиваюсь. Почему я решила, что никто по мне не стрелял, если все время ползала? У меня и полушубок весь в грязи от этого, поэтому сегодня я сижу в классах и не выхожу, пока его сушат и чистят. Какие-то глупые у меня вчера мысли появились, наверное, устала я… И вот когда я заканчиваю с завтраком, дверь столовой открывается и входит… Зоя. Она улыбается, поэтому я сначала замираю, а потом с визгом бегу ей навстречу. Меня жутко радует тот факт, что она пришла, потому что сестренка же! И я чуть не сшибаю ее с ног, а Зоя обнимает меня, прижимая к себе. — Как ты тут, Танечка? — интересуется она. — Пойдем, расскажешь. Я рассказываю ей о тете Зине, о том, что радиодело сдала, а стреляю много-много и даже в настоящих немцев пострелять успела. Она улыбается и хвалит меня, а я радуюсь просто тому, что она здесь. Вот мы уходим в комнату, где я живу, Зоя присаживается на кровать, а я все рассказываю о том, как здесь здорово. И вижу я, совсем не удивляется сестренка. Значит, для них это норма? — А можно мы в одной комнате спать будем? — интересуюсь я. — Нужно спросить, — улыбается она. — Мне нужно уехать ненадолго, — объясняет мне Зоя. — Но я хотела с тобой повидаться перед этим. — Спасибо, — я цепляюсь за нее, но при этом понимаю: у нее работа такая. — Я скоро вернусь, — обещает она. А потом рассказывает, что это ненадолго и я даже не успею соскучиться. Но торопливо очень, при этом никого нет. Обычно вокруг много людей, а сейчас никого, как будто ночь глубокая или случилось чего. Так вот, Зоя прощается со мной и уезжает так быстро, что я и сказать ничего не успеваю. Взревывает мотор, а когда я, замешкавшись, выскакиваю на порог, то и нет никого. Не показалось ли мне? — Таня, пойдем, — позади меня обнаруживается товарищ комиссар, хотя минуту назад никого не было. Что это? Почему? — Да, конечно, — киваю я, совершенно не понимая происходящего. Мне кажется, Зоя появилась только чтобы показать, что она жива, и сразу же исчезла. Но почему? Вокруг, конечно, война, но у меня снова ощущение нереальности происходящего. И я загадываю — если после визита к комиссару не вспомню об этом или буду считать бредом, значит, точно что-то происходит. И еще надо вспомнить мою жизнь в Германии, мне кажется, что-то там было тоже необычным. — Одну минутку, — прошу я комиссара, объясняя ему: — Мне надо… — Конечно, — кивает мне Филимон Васильевич. — Беги. И я бегу, только сначала в мою комнату — на бумагой, на которой быстро, черточками и крестиками записываю по-немецки сообщение для себя, а потом уже спешу в туалет, чтобы обосновать мое отсутствие. Мне кажется, внутри меня живет не только маленькая Танечка, которая радостно смотрит вокруг, потому что ей играть разрешили, а еще и большая тетя Таня, которой я наверняка стану после войны, и вот эта тетя видит, что вокруг меня что-то странное творится. Интересно еще, что новостей нет никаких, то есть вообще, а должны же быть, иначе откуда люди бы о наступлении узнали и обо всем другом? Или просто мне новости не сообщают, чтобы не расстраивать? Но нужно идти к Филимону Васильевичу, потому что он же ждет. Ведь может еще быть и так, что я ошибаюсь… Мало ли как война проходить должна, я же всего ничего об этом читала. И вот я вхожу в знакомый кабинет. Филимон Васильевич приглашает меня за стол, где уже чай паром исходит и печенье в блюдечке есть. И вот я сажусь, при этом мне почему-то кажется, что кабинет в тумане каком-то. Но я не обращаю внимания, а просто отхлебываю чай и принимаю позу внимания, как ему нравится. — Таня, ты знаешь, что кроме немцев есть и наши, которые служат им? — спрашивает меня товарищ комиссар. — Да, — киваю я. — Вы говорили об этом, да и предатель же был в отряде. Только тогда они не наши. — Они не наши, — вздыхает он. — Зоя отправилась со спецгруппой, чтобы найти одного такого. — Ой… Поэтому меня нельзя? — понимаю я. Ну вот, а я уже себе придумала. — Да, для тебя это слишком опасно, — подтверждает мои мысли Филимон Васильевич. — Мы предполагаем, что он где-то в нашем штабе, но пока не знаем, кто он. — А когда узнаете, надо будет его убить, — доходит до меня, и я сразу же вызываюсь: — Я готова! — Ты пока не готова, — качает головой комиссар. — Завтра получишь немецкую винтовку и будешь из нее стрелять учиться. Понимаешь, зачем? — Чтобы казалось, что его собственные хозяева убили! — радостно улыбаюсь я. — Я все поняла! И вот дальше он рассказывает мне, что многое нам неизвестно, но я лучшая, ведь Олю убили, а до тех пор лучшей была она. Значит, я нужна для того, чтобы убивать тех, кого никто больше убить не может. Это очень хорошо, ведь я получаюсь особенной, а какой девочке не нравится быть особенной? Вот и мне нравится, поэтому от товарища комиссара я возвращаюсь окрыленной. Радостно улыбаясь, я вхожу в комнату, и только тут вижу краешек какого-то листка, высовывающегося из-под подушки. Наверное, тетя Зина мне записку оставила! Я достаю этот листок и замираю. Во-первых, почерк мой, а во-вторых, этот код я никому не сообщала, потому что он был моей игрой в детстве. И я сажусь расшифровывать. Он очень простой, потому что это азбука Морзе, только вперемешку с ничего не значащими цифрами. Если не знать, можно очень долго разбираться, но я читаю с листа, и вот тут мне становится не по себе. Тут написано о происходящих странностях — отсутствии новостей, каком-то очень быстром отъезде Зои, ну и так далее. Только вот я не помню ни событий, здесь описанных, ни когда писала это сообщение. Зоя со мной долго прощалась, и я ее даже до самого самолета, пузатого такого, проводила. Так мне вспоминается это, а новости у нас каждый день по радио, кажется… Но в записке по-другому все описано, и от этого мне страшно становится. Записку точно я писала, этот код никто не знает, значит, мои мысли не читают, но тогда как объяснить, что я сейчас помню одно, а записано совсем другое? Сейчас я помню, что Зоя на очень ответственное задание улетела, а когда писала записку, знала только то, что она быстро появилась и исчезла, пообещав, что скоро вернется. Что это может значить? Наверное, мне все объяснили… Внутренняя Таня, которая взрослая, не согласна с этим выводом, а та, которая маленькая, радуется тому, что она особенная. И что с этим делать? *** Несколько недель проходят очень быстро, но записи делать я не забываю. Отчего-то кажется мне, что время будто ускоряется, при этом я не всегда запоминаю, как проходят дни. Как будто что-то ускоряет дни. Как-то неожиданно ударяют сильные морозы, а вот затем, будто в чем-то убедившись, меня вызывает к себе товарищ комиссар. Уже по привычке я записываю все, что помню до сих пор, ведь несмотря на то, что случаев подобных тогдашнему, не было, я воспринимаю это как игру. Именно так я себя внутреннюю убеждаю, и пока это работает. Мне отчего-то кажется, что сегодня многое изменится, именно поэтому и стремлюсь потщательнее все записать. Конечно, хочется, чтобы мои подозрения оказались только подозрениями, но еще в Германии я привыкла ждать подлости каждую минуту. Кстати, о жизни до «перехода» я помню только издевательство «родителей», их отношение, и… все. Как ни стараюсь, не могу вспомнить машин, автобусов, как школа выглядит. Класс, полный злых учеников помню, что они со мной делали, тоже, а школа как выглядела? Именно от того, что не помню обычных вещей, у меня и появляются странные подозрения. Этого, конечно, не может быть, но на всякий случай я шифрую послание себе о том, кто я, откуда и где нахожусь сейчас. И число еще… Хотя именно его я точно не помню, но хотя бы месяц и год. И вот сделав это, я беру свою винтовку, направляясь, куда вызвали. — Ага, Таня, мы сейчас с тобой в медицинский корпус отправимся, — говорит мне товарищ комиссар. — Там тебя осмотрят и прививки сделают, тебе по возрасту пора. — А какие прививки? — удивляюсь я, потому что ни о чем таком и не знала. Филимон Васильевич рассказывает мне о специальной вакцине, которая повышает уровень реакции, а я в его голосе слышу фальшь. Мне кажется, он меня обмануть хочет, отчего я даже останавливаюсь. Я будто бы слушаю его, а сама выход ищу, но никак не могу найти. Но я слышу же… Он, по-моему, сам не верит в то, что говорит, а потом вдруг кивает и… *** Меня зовут Лена Иванова, мне шестнадцать лет, и я ученица специальной школы. Это школа подготовки кадров для борьбы со вторженцами из космоса и помогающими им. Мы служим Земле! Меня сейчас готовят для специальной миссии, в которой будет необходимо уничтожить очередного врага. Я ненавижу продавшихся инопланетным тварям, а стреляю даже очень хорошо. Я возвращаюсь после регулярного медосмотра в свою комнату. Привычно окинув взглядом заправленную кровать, стоящий в углу боевой рюкзак, я замечаю — что-то цепляет взгляд. Книги по боевой подготовке я складываю не так, а это значит — комнату обыскивали. Если обыскивали, значит, думали, что я что-то спрятала. Куда я могла положить что-то, чтобы не нашли? В рюкзак? Точно нет, а куда? Задумавшись, я еще раз осматриваю комнату. Времени до ужина достаточно, поэтому в первую очередь я осматриваю кровать, но в ней ничего нет. Или есть? При ощупывании в матрасе что-то шуршит. Неужели они не проверили? Это необычно, должны были догадаться. Ощупав матрас, я вытаскиваю лист бумаги, сложенный в несколько раз. Разворачиваю его и в первый момент не понимаю даже, что вижу — черточки какие-то, точки, цифры. Что это такое? Почерк похож на мой, но вот что здесь написано? Мне кажется, еще мгновение и я пойму, но пока не выходит. И вот тут я чувствую головную боль. Изо всех сил желая понять написанное, я прилагаю максимум усилий, а головная боль вдруг резко усиливается, и я обнаруживаю себя лежащей на полу в луже понятно чего. Странная у меня реакция, наверное, надо известить… Или не надо? С трудом поднимаюсь на ноги, придерживая еще больную голову. И тут мне на глаза тот злополучный листок попадает, только теперь шифр мне понятен. Вот так как-то моментально я понимаю, что хорошо знаю этот шифр и прочитать его могу. И вот я читаю, постепенно приходя во все большее недоумение. Просто не может быть такого, что написано на этом листке или… Или может? Не зря же голова все не проходит, а в ней всплывают все новые знания. Выходит, что я не Лена, а Таня, и внутренне мне это имя кажется правильным. И не в школе я, а на базе НКВД, учусь убивать немцев, которых ненавижу, как и всю Германию. Но мне это странным кажется, ведь Германия входит в союз обороны против пришельцев, как и другие развитые страны. Россия осталась в дикости, но именно русские лучше всего стреляют, поэтому нас и учат в этой школе… Я читаю и начинаю понимать: или я себя хотела обмануть, или обманули уже меня. Но зачем? Как у них получилось изменить мне память, я потом подумаю, но вот зачем — это самый главный вопрос. С одной стороны, похоже, я находилась или в симуляции, или в криосне, в нем такое возможно, ну сны такие странные. С другой, смена имени не отвечает на этот вопрос. Во-первых, нельзя показывать, что я вспомнила — в лучшем случае просто убьют. Подсказку надо спрятать обратно и изображать Лену Иванову. Интересно, почему изменили даже возраст? На дворе у нас июль, меня готовят на индивидуальное задание, которое у меня третье. Но вот сейчас память двоится, и правды я не знаю, но у меня есть возможность точно определить! Если не трогали химией своей цикл, то по нему я могу определить… Хотя вряд ли что-то определить могу на самом деле. Действительно ли меня учили или нет, сейчас не так важно, потому что я знаю много. И это знание говорит мне о том, что меня собираются использовать, как одноразовое оружие. Мне не нравится эта мысль, потому что после выполнения задачи просто убьют. Но тут есть еще один момент — Германия, в которой мне жилось плохо. Пусть я не помню почти ничего, но эпоху вспомнить должна. Вот только, если Таня существовала на самом деле, а мне кажется, что да, то все, что я знаю — неправда. Кроме отдельных деталей… А память двоится уже довольно сильно, что означает — для меня перехода не было. Надо в зеркало поглядеться — узнаю я себя или нет? В смысле узнаю ли той памятью, которая вдруг возникла, когда я смогла прочитать зашифрованное. Мог ли быть криосон, вот в чем вопрос? Тогда «осмотр» понятен — из капсулы достали. Память. Вот именно память меня беспокоит. Но если был криосон, то умение стрелять у меня совсем другое — из той самой винтовки, а не из современного оружия. Значит, надо попросить разрешение на полигон. А как обосновать?