Критерий разумности - 19

Тетя Зина мне объясняет, а я задумываюсь, ведь получается, что я просто какую-то традицию угадала, сама этого не зная. Но теперь, похоже, меня приняли именно как всеобщую… дочь? И даже тот, с ромбом который, он намного добрее сразу относиться стал, а почему так, я и не знаю. — Ты отдала последнее, хотя видела, что еда есть, — объясняет мне дядечка, ну тот, который шутил. — Она тебя не поймет, Игнат, — вздыхает тетя Зина. — Для Тани это естественно и обычно, а значит, она наша. Получается, меня как бы в семью приняли, потому что все вдруг ласковые стали и даже дочкой называют, отчего я улыбаться начинаю, ведь они не играют совсем. После завтрака меня расспрашивать поведут, ну и всех, кто в группе со мной был, тоже, потому что так положено. Нужно же выяснить, и как немца поймали, и как нас поубивали… — А потом что будет? — интересуюсь я. — А потом мы у товарищей уточним, — произносит тетя Зина. — Хорошо? — Хорошо, — киваю я, хоть и понимаю, что меня в известность ставят только. — Мне нужно узнать, наверное, кого как зовут… — В процессе познакомишься, — улыбается она. И я переключаюсь на еду, потому что это очень важно. Мыться и стираться будем к вечеру, мне так объяснили, значит, все в порядке. Вопрос, конечно, только с одеждой, потому что мы, выходит, до базы не дошли, а нас прямо так забрали. Но, наверное, это небольшая проблема, и решится сама собой. Очень сытный завтрак, и все продукты намного вкуснее тех, к которым я привыкла, отчего так, я, правда, не знаю. — Поела? — стоит мне закончить, интересуется тетя Зина. — Тогда пошли. Ничего не бойся. — Я не боюсь, — отвечаю ей. — Ведь вы же наши, а не немцы. — А немцев боишься? — спрашивает услышавший меня дяденька, которого Игнатом назвали. — Немцев я убиваю, — я как могу твердо это произношу. — Потому что они не имеют права жить. — Да, девонька… — вздыхает тетя Зина, помогая мне винтовку пристроить. — Настрадалась ты, видать… Ну, пойдем. И вот мы выходим из столовой, направляясь по уже другому коридору. По цвету он точно такой же, а двери в нем цвета дерева, светлые, но не белые. Правда, что это означает, я не знаю. Винтовка на плече хорошо висит, не мешает. Надо будет после всего Олину почистить, потому что о ней я забыла, да и занята была — плакала все время, по-моему, как плакса какая-нибудь. — Тебе сколько лет? — спрашивает меня тетя Зина. — Шестнадцать, — отвечаю я, как мне комиссар сказал правильно говорить. — А по правде? — сразу же интересуется она, как будто чувствует, что я обманываю. — Четырнадцать, — признаюсь я. — Ну, пятнадцать, наверное, уже, потому что я в ноябре родилась. Только товарищ комиссар велел говорить, что шестнадцать. — Перестраховался Филимон Васильевич, — кивает она, погладив меня по голове, как маленькую. И как маленькой мне это отчего-то приятно. — Ну пятнадцать-шестнадцать, разница небольшая, пусть будет. — Ага, — киваю я, и тут она останавливается у двери, ничем от других не отличающейся. За дверью тот дядечка с ромбами и еще двое сидят за столом, зеленой тканью накрытым, прямо как у товарища комиссара. За их спиной только один портрет, в углу я вижу что-то на сейф похожее и… И все. Только стул, их трое, и все. Тетя Зина заводит меня внутрь, и я без напоминания, представляюсь. Говорю, что воспитанница пришла, а тетя Зина у меня мягко оружие забирает, но держит так, чтобы я видела. — Да, всего ничего повоевала, а рефлексы уже… — констатирует один из дядечек. — Ну, расскажи, Таня, о том, как воевала. — Я не воевала, — качаю я головой. — Только немцев убивала, потому что они нелюди. — А как убивала? — что-то показав рукой своему товарищу, спрашивает меня дядечка с ромбами на воротнике. — Ну сначала нелюди хотели нас врасплох взять, — начинаю я свой рассказ. — Я офицеру в живот попала, и пока он орал, других вокруг постреляла, штуки три, не больше. — Ты их на штуки считаешь? — удивляется он. — Ну я не знаю, как нелюдей считать, поэтому в штуках, — объясняю я свое видение, отчего дядечки смеются. Потом они меня начинают расспрашивать по легенде, я рассказываю о городе, где мы жили, о знакомых, и еще жест показываю, который «Рот фронт», он для них что-то важное значит, так дядя Сережа говорил и, кажется, не ошибся. Потом я говорю, что дядя Серж приехал и сказал, что сейчас гестапо придет, поэтому надо убегать, и мы принялись убегать. Сначала в Польшу убежали, а потом дальше надо было, только машина сломалась, и мы ночевать улеглись, а утром дяди Сержа уже не было, поэтому я сама пошла на северо-восток. — Да, повезло, — кивает тот, который рядом со знакомым мне сидит. — Город описан правильно с точки зрения ребенка, школа там есть, помню, агентура была, только поубивали всех, так что… — И ты решила убивать? — интересуется у меня тот, что с ромбами. — Я сначала деревню нашла, — я всхлипываю и рассказывать начинаю. И о мальчике том тоже. — Вот я и решила… — Что ты еще умеешь? — неожиданно спрашивает меня тетя Зина, сбивая с мысли. — На ключе могу работать, последнюю радиограмму я передавала, — рассказываю ей. — Потом еще перевязывать могу, но это все умеют. — Так… — тот, который с ромбами, задумывается. — Зина, во-первых, тащишь на стрельбище, оцениваешь стрельбу, потом к связистам. — Зоя говорила, что я медленно работаю, — признаюсь ему, а он смеется. — Зоя — рекордсмен, — непонятно совершенно сообщает этот дяденька. — Так, Филимон Васильевич сказал, ты в комсомол хочешь вступить? — Да, — киваю я, вспомнив занятия с Зоей. — Я устав выучила и на вопросы ответить еще могу, и… — Вот и решим, — усмехается он. — Зина, займись. Вот после этого тетя Зина меня на стрельбище ведет, чтобы проверить, как я стреляю. Потому что немцев я побила, но учиться нужно всегда, она так говорит, хотя я не возражаю. Учиться убивать эту плесень я всегда согласна, потому что так правильно. — Только нужно в комнату, где я спала, зайти, — говорю я ей. — Там Олина винтовка, мне ее… Ну… Она же погибла, и мне сказали… — По наследству, — грустно улыбается тетя Зина. — Давай зайдем. Сама я тут бы заплутала, потому что все коридоры выглядят одинаковыми, а они, оказывается, разные очень. Тетя Зина, пока мы идем, рассказывает мне, куда я попала, а я не очень хорошо понимаю, что она имеет в виду. Только одно ясно: это не простая армия, и выполняют они очень особые задания, а меня сначала учить надо, чтобы я дяденек и тетенек хотя бы по званиям различала, а не только по половому признаку. *** Мне целых два магазина дали отстрелять! Я счастливая просто, а тетя Зина озадаченная. Она мне говорит, что стреляю я неправильно и попадать не должна, но почему-то попадаю. А сейчас нужно к радистам зайти в класс. Что такое «в класс», я с одной стороны понимаю, а с другой нет. А еще, что я заметила — у меня винтовку не отбирают, хотя все вокруг без оружия ходят. Тетя Зина даже терпеливо подождала, пока я ее почищу, одобрительно кивая. Вот мы проходим по коридору, заходим в класс, на школьный очень похожий. Стоят столы, учитель за своим сидит, и каждый стол — рабочее место радиста, насколько я вижу, то есть лежат наушники, ключ и тетрадь. Тетя Зина обращается к тому дяденьке, что за учительским столом сидит и сверлит нас глазами: — Петр Ильич, проэкзаменуете воспитанницу на выпуск? — с мягкими интонациями в голосе спрашивает она. — Чего б не проэкзаменовать, — улыбается он, сразу же перестав быть сердитым на вид. — Садись, воспитанница, за третий стол. Я отдаю винтовку тете Зине, потому что доверяю ей, и она видит это, а сама сажусь на указанное место. Что сейчас будет, я себе вполне представляю — скорее всего стандартный обмен. Надев и подрегулировав наушники, я кладу пальцы на удобный ключ. У него полукруглый набалдашник, что позволяет как бы обнять пальцами. Есть хитрости в работе именно таким ключом, поэтому я обращаюсь в слух. «Представьтесь», — звучит сокращенный сигнал, и я сразу же отвечаю: «Позывного не имею». Он в ответ сообщает мне позывной «Иволга», это птица такая, по-моему, а затем начинает строчить в очень серьезном темпе, но медленнее, чем Зоя, я же записываю текст с сокращениями левой рукой, потому что правая ждет — это я на соревнованиях научилась. И вот в конце звучит «Повторите переданное». Коварно, на самом деле, но я уже подготовилась морально, поэтому работать начинаю сразу, как только эхо затихает — сначала подтверждение приема, а потом с максимальной для меня скоростью, как вчера. Тут главное не ошибиться, но и не снизить темп. Ключ не дает эхо на наушники, что мне необычно, потому что проверить у меня нет возможности, остается только на механику надеяться. Я даю весь текст, стараясь писать в одном ритме, потому что это важно для читабельности, и лишь выложившись полностью, с последней цифрой останавливаюсь. — Еще одна Зоя, — хмыкает Петр Ильич, снимая и вновь надевая наушники. — А в нормальном темпе как можешь работать? — интересуется он. — Расскажи о себе. — Конечно, — киваю я, начав свой рассказ. Рука работает на ключе в нормальном режиме, совсем не уставая. Кажется, я так долго могу, понимает это и Петр Ильич, останавливая меня, а потом берет из стопки листок бумаги и начинает что-то там писать. Я сижу, сняв наушники, потому что не знаю, что делать дальше. — Так, — он поднимает голову, обращаясь к тете Зине. — По радиоделу зачет, личные данные сами заполните, не маленькие, — и протягивает листок. — Пойдем, Таня, — зовет она меня. — Пообедаем и старшим товарищам доложимся. — Спасибо! — я очень радуюсь, потому что, выходит, признали мои умения. На этом мы прощаемся, а я все хочу заглянуть в данное нам, но тетя Зина не показывает, играя со мной. Так мы до столовой и доходим. Сейчас тут совсем немного народа, а почему так, я не знаю, но, наверное, это норма. Я решаю поесть, а потом узнать, что и как будет, потому что мимо меня точно не пройдет. Впереди еще много времени, и пострелять в немцев я еще не раз успею. На обед сегодня борщ — это красный суп, я его на картинке видела, и потом еще второе, совсем непохоже на то, как обычно ели в Германии. Во время подготовки Марья делала что-то похожее, но вот то, что я ем сейчас — это просто невообразимо-вкусно. Поэтому я ни о чем не думаю, а просто наслаждаюсь. Есть, конечно, хочется, мы же скачала стреляли, а потом еще и рация была, времени прошло очень много, вот и проголодалась я. Правда, как весь обед в меня поместится, я даже и представить себе не могу. Но раз тетя Зина принесла, значит, надо съесть. Как ни странно, но в меня все помещается, правда, я при этом себя чувствую, как будто меня нафаршировали. Еще и в сон клонит, но спать еще пока нельзя, нам надо командирам рассказать, что я умею. Тетя Зина говорит, что стрелять меня надо поучить, хотя задатки у меня прекрасные и попадаю я всегда. А что на «радиоделе», так предмет называется, сказали, я еще не знаю. Только о зачете и услышала. — Сейчас идем к командиру, — сообщает мне тетя Зина. — Потом ты немного отдыхаешь, затем банька и сон. А завтра начнем учиться, согласна? — Согласна, — киваю я, сразу же заулыбавшись. — А если бы не согласилась? — сразу же интересуюсь я. — Тогда бы мы обсудили твое несогласие, — она гладит меня по голове. — Чтобы понять, что нашей лапушке не понравилось. И так ласково у нее, тепло выходит, что мне само собой как-то всхлипывается. За такую ласку, за душевное тепло, я на все согласна. Даже если воспитывать будут, все равно согласна, потому что у меня такого никогда не было. И мне это, оказывается, очень нужно. Почему именно так, я не знаю, но, наверное, и не нужно мне все на свете знать, а необходимо сейчас идти к товарищам командирам, которые что-то умное скажут, потому что они командиры. Как-то так я понимаю происходящее. — Пошли, — кивает мне тетя Зина и… берет меня за руку. А я иду за ней, оценивая свои ощущения, и вот кажется мне, что от этого ее жеста я себя вдвойне защищенной чувствую. Мне как-то сразу очень спокойно на душе становится, поэтому я захожу в уже знакомую комнату, ни о чем не думая. А там только тот, который с ромбами на воротнике, сидит и на меня с интересом смотрит. — От Петра Ильича личный позывной и зачет по курсу, — докладывает тетя Зина. — Средняя скорость выше наших нормативов, максимальная — как у Зои. — Ого! — удивляется военный. — А у тебя? — Норматив на отлично, но учить надо, — вздыхает она. — Но еще бы все остальное подтянуть. — Значит так, пиши ее как свободно посещающую группу Власа, — подумав, произносит военный, имени которого я не знаю, а только ромбики и запомнила. — Уставы обязательно, физика, химия — как потянет, радиодело — чтобы знали за кем тянуться, ты тянешь по своему курсу, а остальное отменяем. Я почти ничего и не понимаю, но удивляюсь сильно, когда вдруг оказывается, что у меня на петлицах маленький треугольник должен быть. Интересно, что он означает?