Напои меня водой... чистою

Можно тебя на пару снов?

Можно, на пару ночей?

Теплыми пальцами на плече,

солнцем, что жжет во сне.

Можно, мимо пройду,

коснусь, ветром ресниц твоих?

Выстрелом метким в висок войду…

себе…

Дверь комныты с грохотом влетела в стену. Чонгук даже не обернулся, чтобы закрыть её — просто пнул пяткой, и та лишь щелкнула замком, закрывшись. Чонгук не находил себе места. Он все ещё был уверен, что Тэхен блефует, он вернется, и как и раньше будет дома ждать его с ужином… Но он ушёл…только что, закрыв входную дверь он вышел из квартиры… И все?... В ушах всё ещё гудел монотонный шум заводского цеха, в котором работал Тэхен, но которого несколько дней не было на работе. Но больше всего раздражало Чонгука то, что никто ему не отвечал, где он, почему его нет на работе. Мастер участка лишь пожал плечами и сказал, что это распоряжение сверху, и это ещё больше распаляло Чонгука: внутри, бушевал ураган такой силы, что готов был, казалось, взорвать весь мир. Чонгук с силой дернул узел галстука, стягивая его с шеи так, что воротник рубашки странно треснул. Галстук полетел в угол, как и банка пива, которую Чонгук впечатал в стену. Следом — пиджак, брошенный на пол прямо у порога. — Тварь, — выдохнул Чон сквозь зубы, чувствуя, как привычная уже ярость снова закипает в крови. Сбежал. Просто взял и сбежал, как крыса. Чонгук был зол, да, он признавал — возможно переборщил с наказанием. Но Тэхен сам был виноват. Кто просил его таскать по карманам эти грёбаные визитки с номерами телефонов? Чья-то корпоративная, блестящая карточка в кармане его парня, да ещё с номером, выведенным от руки на обратной стороне? Это был удар по самолюбию. Предательство. Чонгук ворвался в спальню. Сейчас ему нужно было выпустить пар. Нужно было уничтожить что-то, что напоминало о нём. Он рванул на себя дверцу общего шкафа, намереваясь выбросить все вещи Тэхена, которые он ещё не успел забрать, ведь не может же быть у парня так мало вещей. Чонгуку хотелось разорвать их в клочья, чтобы стало легче, чтобы вся злость и ярость смогла покинуть его замёрзшее сердце. Рывок. Дверца распахнулась. Чон замер с поднятой рукой. Внутри, на аккуратных плечиках, ровными рядами висели его собственные вещи. Темно-синий костюм-тройка, купленный на распродаже, но смотревшийся на миллион вон. Рядом — серый, из тонкой шерсти. Ещё один. Сорочки, отглаженные и накрахмаленные, хотя он сам их никогда не гладил. Галстуки — шелковые, плотные, висели на специальной вешалке. На нижней полке в ряд стояла его обувь: туфли, ботинки, пара кроссовок для спортзала. А в углу, на самом краю, сиротливо висели две старые футболки. Одна — серая, с вытянутым воротом, другая — когда-то черная, а теперь выцветшая до мышиного цвета… И всё. Чон моргнул. Этого не могло быть. Он с силой отодвинул в сторону свои пиджаки, брюки, джинсы, лежащие ровной стопкой свитера, заглянул вглубь. Рядом с ними, смятым комком, ютилась одна-единственная толстовка Тэ, та, с дурацким принтом, которую Чонгук всегда просил не надевать при людях. Ярость начала сменяться чем-то другим. Чем-то холодным и неприятным, что поднималось откуда-то из живота. Он резко обернулся и открыл комод. Верхний ящик — его носки, в отдельном отделе — нижнее белье, дорогих брендов. Второй ящик — его рубашки и футболки. Третий — спортивная форма и термобелье. Один ящик, самый нижний, был забит старыми вещами Тэ, которые он, видимо, не носил, но и выкинуть жалел. Чон вышвырнул их на пол. Серая, бесформенная масса. — Какого черта?.. — прошипел он, чувствуя, как гнев дает трещину, но всё ещё не отпускает до конца. Под ворохом старого тряпья на дне ящика что-то глухо стукнуло. Чон запустил руку и нащупал картонную коробку. Из-под обуви. Он вытащил её, открыл крышку и застыл. Деньги. Пачки купюр, перетянутые резинками. Разные — и крупные, и мелочь, аккуратно рассортированная по достоинству. Денег было много. Огромная сумма для простого парня с завода. Чон тупо смотрел на эти деньги, и мозг отказывался складывать пазл. Тэ экономил. Экономил каждую копейку, отказывая себе во всем, забивая свой угол в шкафу старым тряпьем… И копил. А на прошлой неделе подарил Чонгуку на годовщину те самые часы, о которых он говорил в ювелирном, проходя мимо. «Не бери в голову, — улыбнулся тогда Тэ. — Хорошая премия вышла». Чон машинально посмотрел на запястье. Хронометр блеснул золотым циферблатом. Воспоминание ударило наотмашь, без предупреждения. …Тэ вернулся с работы под проливным дождем. Чон сидел на диване, листая ленту в телефоне, и даже не поднял головы, когда хлопнула входная дверь. Тэ, не говоря ни слова, прошмыгнул в ванную. Чон видел краем глаза только его мокрую спину. А потом заметил на полу следы. Грязные, мокрые отпечатки ног на светлом полу. — Тэхён! — рявкнул он тогда, вскакивая. — Ты совсем охренел? Ты решил всю квартиру загадить! Мало того, что забыл, когда нормально убирался, так решил вообще в помойку квартиру превратить. Совсем крыша поехала? Иди тряпку возьми! Кто этот бардак после тебя убирать будет? Голос из-за двери ванной был тихим и виноватым: — Прости, я сейчас... Я просто сейчас уберу. Чон тогда плюнул и ушел на кухню, демонстративно громко хлопнув дверью. Он не видел, как Тэ, выйдя из ванной, на коленях вытирал эти следы. Он не видел, что кроссовки, которые Тэ оставил в прихожей, разваливались на глазах — подошва отошла от носка и хлюпала при ходьбе. Старые, разношенные, единственные. Ноги подкосились. Чон тяжело опустился на край дивана, сжимая в руках коробку с деньгами. Гнев ушел, оставив после себя звенящую пустоту. В этой пустоте, как из тёмного глубокого омута, стали всплывать другие картинки. …Школа. Тэ, младше на год, вечно путающийся под ногами, но всегда рядом. Помогал с дурацкими домашними заданиями, пока Чон гонял мяч во дворе. Сидел с ним допоздна, объясняя физику, на которой Чон спал. …Университет. Чон поступил в Сеул. Тэ остался. Но денег, которые присылала мать, вечно не хватало. Чон помнил, как Тэ приезжал к нему на выходные с огромными пакетами продуктов: «Мамка передала». А потом, через год, Чон узнал, что никакая это не «мамка». Тэ устроился на две подработки, чтобы у Чона было всё. Чтобы он мог носить нормальную одежду и не чувствовать себя изгоем среди сокурсников… Первая пощёчина… Воспоминания жгли калёным железом. …Дешёвое кафе. Какой-то пьяный мужик за соседним столиком лыбился и что-то похабное крикнул Тэ. Тэ смущённо опустил глаза, а Чонгука, сидевшего через пару столиков, захлестнула такая волна ревности и унижения, что он, не помня себя, влепил Тэ пощёчину залетев за Тэхеном на кухню кафе прямо при всех работниках. Второй раз. Завод. Чон стоял с коллегами в курилке, травили байки. Вдруг в дверях появился Тэ. Робкий, не сразу заметивший ещё двоих коллег Чонгука. «Чонгуки, я хотел спросить, что приготовить на ужин.» Коллеги заржали. Тэ покраснел до корней волос. А Чону стало неприятно, ведь никто не знал, какие именно отношения между парнями. Чонгук всегда и всем говорил, что он просто заботиться о мелком сыне соседки по доброте душевной. Ему было стыдно перед парнями, что узнают его тайну; за Тэ, который всё больше превращался в тряпку, серую мышь. Он грубо впечатал пощечину, а затем толкнул парня в плечо так, что тот ударился спиной о косяк. А два дня назад? Он очень сильно его избил. По-настоящему, кулаками, ногами. За дурацкую визитку, которая, возможно, попала в карман Тэ совершенно случайно. Может, кто-то сунул, перепутав карманы, а он забыл выкинуть. Чон, не дав сказать ни слова, набросился на него с кулаками, крича, что он шлюха. И Тэ ушел. Ушел, забрав только то, что мог унести, оставив ему всё: шкаф, деньги, подарки, свою сломанную жизнь. Чонгук сидел в тишине, глядя на пустой угол шкафа. В груди разверзлась черная дыра. Но вместо раскаяния, вместо желания бежать и искать, просить прощения, эта дыра начала заполняться чем-то другим. Более едким, более привычным. Он сжал кулаки, комкая край коробки с деньгами. — Ах ты сука... — прошептал он, и голос его дрожал от новой, ледяной волны ненависти. — Ты специально? Ты всё это специально устроил? Хотел, чтобы я себя мудаком почувствовал? Глаза защипало, но это была не влага сожаления. Это была злость, ярость. — Уйти, оставив мне эти деньги... этот шкаф... — он обвел комнату разъяренным взглядом. — Думаешь, теперь я буду себя винить? Думаешь, я прощу тебя за то, что ты заставил меня это увидеть? Чон вскочил, швырнув коробку обратно в ящик так, что та перевернулась, рассыпав пачки по полу. Он не заметил этого. — Нет, — выдохнул он, расхаживая по комнате. — Это ты виноват. Ты всегда был виноват. Это ты доводил меня. Ты своей несостоятельностью, мягкотелостью… мне твоя жертвенность и нахер не упала... Ты вынудил меня таким стать! Если бы ты был нормальным мужиком, если бы не бегал за мной как щенок... Он пнул ногой стопку его старых футболок, разбрасывая их по полу. — Ты получил, что заслужил. И ушел ты не потому, что я плохой. А потому, что ты слабый. Чон сел на диван, упершись локтями в колени и сцепив пальцы в замок. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как пустота в груди пульсирует, и знал, что теперь он будет ненавидеть Тэ за эту пустоту. За то, что тот посмел показать ему его собственное отражение. — Тварь, — повторил он, глядя в одну точку перед собой, и в этом слове не было ни боли, ни раскаяния. Только непреодолимая злоба на того, кто посмел заставить его сомневаться в собственной правоте. Чон не помнил, сколько просидел так, вцепившись пальцами в собственные колени. Тишина в квартире стала какой-то плотной, осязаемой… мёртвой. Раньше её всегда заполнял Тэ — своим тихим дыханием, шорохом тапочек, возней на кухне. Сейчас каждый звук, даже гул холодильника, казался оглушительным. Чон резко встал, прошёл на кухню. На столе сиротливо стоял контейнер с последней едой, которую готовил младший несколько дней назад и кружка. Чон схватил контейнер и со всей силы швырнул об стену. Пластик треснул, рис и кусочки мяса разлетелись по обоям, запачкали пол. — Чёрт! — заорал он, глядя на это месиво. И вдруг вспомнил. Тэ готовил это блюдо часа два, колдовал над каким-то соусом, а Чон тогда просто огрызнулся: «Опять эта дрянь?» Но Тэ только улыбнулся: «Это твоё любимое, помнишь? Ты в школе всегда просил маму готовить». Чон не помнил. Или не хотел помнить. Он вышел из кухни, перешагивая через осколки, и направился в ванную. Нужно было умыться, смыть с себя этот день. Но, войдя, он снова замер. На полочке, рядом с его дорогим гелем для душа и шампунем, стоял дешёвый флакончик «три в одном», которым пользовался Тэ. Чон брезгливо морщился каждый раз, когда видел эту дешёвку. А Тэ говорил: «Он нормальный, зачем переплачивать?» Чон никогда не задумывался, что Тэ экономил на себе, чтобы Чон мог покупать свои люксовые средства. Зубная щётка Тэ — старая, потёртая — стояла в стаканчике рядом с его собственной, электрической. Полотенце Тэ — когда-то белое, теперь сероватое от частых стирок, висело на крючке. Чон протянул руку, коснулся его. Оно было жёстким, выстиранным до дыр. — Почему ты мне не говорил? — прошептал он в пустоту. — Почему молчал? Но ответ был очевиден. Тэ говорил. Не словами, а поступками. А Чон не хотел слышать, не хотел видеть. Не замечать было проще... Он вернулся в комнату, достал из бара бутылку виски, налил полный стакан и залпом выпил. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, но не принесла облегчения. Тогда он налил ещё. И ещё. Алкоголь быстро развязал память. Всплыло лицо Тэ после первой пощёчины в кафе. Он не заплакал тогда, нет. Он просто смотрел на Чона огромными глазами, в которых была такая боль, что Чону стало не по себе. Но он быстро заглушил это чувство, решив, что Тэ сам виноват. После второго раза, в цеху, Тэ неделю ходил с синяком на щеке, прикрывая его медицинской маской и надвинутой на нос бейсболкой. Чон делал вид, что ничего не замечает. А Тэ всё так же готовил, убирал, ждал его с работы. Чон вдруг вспомнил, как однажды ночью проснулся и увидел, что Тэ не спит, сидит на краю кровати, смотрит в окно. Чон спросил спросонья: «Чего не спишь?» Тэ вздрогнул, обернулся и прошептал: «Да так, любуюсь луной. Спи, любимый». Чон тогда повернулся на другой бок и уснул. А сейчас, в пьяном угаре, его пронзила мысль: “Тэ плакал. Он сидел и плакал в темноте, чтобы Чон не видел.” — Заткнись! — крикнул Чон сам себе, сжимая виски. — Заткнись, это не я виноват! Он схватил телефон, нашёл номер Тэ и нажал вызов. Гудок. Ещё гудок. Потом механический голос: «Абонент временно недоступен». Чон швырнул телефон в диван, потом поднял и снова набрал. Снова недоступен. И снова. И снова. — Ты не имеешь права! — заорал он в пустоту. — Ты не имеешь права просто исчезнуть, понял? Ты мой! Ты всегда будешь моим! Он заметался по комнате, как зверь в клетке. Злость душила его, но сквозь неё пробивалось что-то другое, чему он отказывался дать имя. Страх. Настоящий, липкий страх, что Тэ не вернётся. Что он потерял единственного человека, который любил его по-настоящему. — Ну и катись! — выкрикнул он, пиная кресло. — Найдёшь себе такого же нищеброда, как ты! Будешь с ним в обнимку в старых футболках ходить! Но внутри, под слоем ярости, билась отчаянная мысль: «Вернись. Пожалуйста, вернись. Я больше не буду». Чон рухнул на пол, прислонившись спиной к дивану, и уставился в потолок. Пустая бутылка валялась рядом. В голове шумело, мысли путались. Перед глазами стояло лицо Тэ — не вчерашнее, разбитое и заплаканное, с животными ужасом в глазах, а то, прежнее, с красивой квадратной улыбкой, ярким светом в глазах. Тогда, когда они были счастливы. Были ли они счастливы? Чон вдруг понял, что не знает ответа. Он не помнил, когда в последний раз видел искреннюю улыбку Тэ, обращённую к нему. Только виноватую, извиняющуюся, заискивающую. — Прости, — прошептал он в темноту. Слово вырвалось само, против воли. Но Тэ не слышал. А Чон уже ненавидел себя за эту слабость. Он сжал кулаки, ударил ими об пол и заскрипел зубами. — Нет. Не прощу. Это ты у меня проси прощения. Ты сбежал, ты бросил меня одного. Ты... Он замолчал, потому что в голове вдруг чётко прозвучал тихий голос Тэ: «Я никогда тебя не брошу, Чонгук. Даже если ты прогонишь, я буду ждать за дверью». Это было сказано давно, ещё в школе. Тогда Чон рассмеялся и назвал его дураком. Дурак. Дурак, который ждал за дверью много лет, пока его не избили в очередной раз, как брошенного щенка. Чон закрыл глаза, и по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он тут же размазал её рукавом, с яростью. — Ненавижу, — выдохнул он, не понимая уже, кого именно — Тэ за то, что ушёл, или себя за то, что сделал это неизбежным. За окном начало светать. Новый день пришёл в пустую квартиру, где на полу валялись остатки еды, пустая бутылка и старые футболки, а на диване в пьяном угаре лежал человек, который только что потерял всё, но так и не смог в этом, признаться.