Cover Me

      — Помнишь, как я шлепнул тебя по заднице, глотнул воды воды, и сказал: «Эй, хен»…        Хенджин рассказывает этот случай в середине болезненной для себя съемки, и понимает, что эту фразу вынесут в превью выпуска. Хван смеется, скрывая в напускном веселье все: боль, разочарование, и нежность, которая буквально льется через край. Наконец-то они с Чаном вдвоем, хоть и на них направлены десятки камер, плевать. Его Чани здесь, со странными сине-голубыми волосами, смеется, обнажая ямочки на щеках, и Хенджин понимает, что любит, все еще блин любит.       После ночи проведенной на Чеджу, они так и не поговорили, а к ужасу танцора даже отдалились друг от друга. Расстояние еще никогда не ощущалось так губительно, хоть они и жили в соседних комнатах. А ведь его сердце все еще ныло, а мозг постоянно посылал воспоминания о времени проведенном со старшим, о том, как он его целовал, как был груб, но одновременно нежен.       Люблю тебя!       Шептал Хенджин, когда видел, как Чан что-то готовит на кухне.       Люблю тебя!       Одними губами на тренировках и во время репетиций.       Он признает эту зависимость, да и как не признавать, ведь она буквально по крови у него льется, но ничего менять не хочется. Чан никогда не сможет сделать настолько больно, чтоб чувства Хенджина прошли. И даже если в итоге они решат быть с другими людьми, Чани-хен навсегда первая и самая сильная любовь Хван Хенджина.       ***       «Надо все съесть, пока Хенджин не пришел»       Это слова, после которых Джинни должен выходить, Чан уже там, красивый до безумия. Но и Хенджин сегодня само очарование, если бы его мнение об образе для съемок когда-нибудь спрашивали, он бы оделся именно так.       После реплики он выходит, издавая свой коронный звук, который раньше так веселил Чана. Хенджин отбирает порцию угощений, смотря на то, как любовь всей его жизни щурится, а после заливается смехом.       «Синие волосы так странно на тебе выглядят, хен! Как ты можешь быть таким горячим и глупым одновременно?»       Они садятся, Чан немного отодвигается, но разворачивается всем корпусом, и смотрит, так тепло. Хенджин представляет, что их не снимает камера, и они просто сидят вдвоем и рассуждают, о том, что стоит перед ними на столе. Диалог идет настолько непринужденно и легко, что Хенджин который, только вчера рыдал на коленках Феликса, умоляя его попробовать договориться и отменить злосчастную съемку, расслабляется, слушая то, что скажет его хен.       — Вкусно?       Спрашивает Чан и дует губки уточкой, а Хенджин, чтобы не поцеловать его прямо сейчас, натягивает кофту на руки и манерничает:       — Это вкусно!       Лидер продолжает говорить о том, что для них приготовлено, окончательно расслабляясь и немного подвигаясь на таком неудобном диване. Стэй может казаться, что он мягкий и комфортный, но на самом деле жопа болит после пятнадцати минут сидения, а иногда и раньше. Но именно сейчас Хенджин готов отдать все, чтобы они пробыли здесь, как можно дольше. Он опирается на руку, которая, все так же в миллиметре от тела Чана, мизинец ноет от жажды прикосновений, но он держится.       — О чем поговорим?       Спрашивает Чан, не смотря на парня, он поглядывает на еду, диван, свои руки, стафф, skzoo, только не на него. А младший сегодня ведь красивый и игривый, нуны так старались, не зная, что этот образ создается только для одного лишь человека.       Давай поговорим о нас. Хотя бы попробуем!       Хенджин хочет кричать об этом и одновременно шептать, схватить руку хена, оглаживать его узловатые пальцы своими длинными, целовать каждую косточку, просить не оставлять его. Джинни знает, что это не здорово, но хен его не обижает, просто упрямствует, а Хван не привык и не знает, как жить, чтобы не любить Чана.       Хенджину всегда так хотелось любви во всем, в каждой сфере своей жизни. Не смотря на свою внешность и легкий нрав, он никогда не получал нужное ему количество любви. Может быть, его требования были завышены, а может и правда романтической натуре, всегда нужно больше.       Школьные связи заканчивались одинаково, девушки на которых он обращал внимание, в итоге уходили под предлогом того, что он сильно уважительный, трогательный и вообще мало похож на парня. Да и он не сказать, что был сильно в них влюблен, просто становилось обидно, что так все заканчивалось. Хенджин на самом деле, был очень доверчивым и влюбчивым, но также быстро отходил от увлечений, пока не встретил Чана.       Джинни хочет говорить об этом с Крисом, думает, но решает вести непринужденный разговор, том, что хен действительно любит, о еде, например.       — Помнишь, как после переезда мы в первый раз вместе кушали!       Говорит он то, о чем вспоминает сам, ведь не смотря на боль и отказ, ему было так приятно, что Чан выбрал его для совместной жизни с 3racha. И все это время младший думал, что может быть это знак к тому, что все станет намного лучше, но осталось, как было.       Джинни первую неделю после переезда был будто окрылен, снова смеялся, задевал всех, снова пытался вернуть свою любовь. Любой другой бы уже забил, понял, что хен непробиваемый и пошел дальше, но не Хван Хенджин, ему было так больно, обидно, влюблено, что это перекрывало здравый смысл.       Чан улыбается в ответ на воспоминания, быстро пережёвывает еду, гладит блондина по руке, делая вид, что он не трахал его на Чеджу, что не был груб и страстен, что не целовал и не оставлял меток.       Лидер продолжает разговор о еде, абсолютно бессмысленный, но такой приятный, Джинни подхватывает, вставляет свои пять копеек, облокачивается на диван и понимает, как, же ему хорошо сейчас. Он давно понял, что это не страсть, не восхищение старшим, как опытным товарищем, не симпатия, а именно любовь, где даже глупые разговоры о еде, безумно приятны.       — О, вспомнил, что хотел сказать, мы уже должны были выезжать, и тут я зашел на кухню попить водички…       Начал говорить Чан, а Джинни передернуло, от того с каким восхищением хен о нем говорит, будто и правда любит, будто не было тех дней и ночей без него, будто он не оставлял его так надолго. Чан все рассказывает и рассказывает, о большой миске, Джинни подхватывает, говорит о маме Джисона, глаза светятся, даже перекрывая боль.       — Я так хочу, чтобы мы вместе ели из больших серебряных мисок, в нашем доме в Италии, Чани. Я бы постоянно подкладывал тебе вкусные кусочки, и смотрел на то, как ты улыбаешься.       — Я иногда смотрю твои эфиры…       Эта фраза убивает хорошее настроение парня, тот стекает по дивану и, смотря на Чана, не может держать внутри вопрос: «Зачем?».       Зачем ты смотришь мои эфиры? Зачем Чани?       Джинни чувствует подступающую панику, она его скручивает, как цепи в их клипе. Он пытается дышать, подавить тошноту, сделать хоть что-то, чтобы не испытывать такую любовь. Казалось бы, прошло столько лет, столько гребанных лет, почему он как последний слабак, никак не может справиться со своими чувствами. Ну же Хван Хенджин, возьми себя в руки!       Но романтичную натуру Джинни не остановить, он не хочет, но все равно представляет, то, как Чан скучает по нему, то, как он, получив оповещение о том, что младший в эфире, включает и оглаживает своими божественными руками экран.       — Ты ведешь их из моей старой студии, у меня ностальгия по старой комнате.       Чан говорит что-то еще, а Джинни слышит, как в очередной раз разбивается его бедное сердце. Если перестать разговаривать снимать и следить за процессом, то и стафф услышит то, как осколки падают сначала на мягкий диван, заделывая его кровью, после катятся по полу. Хван Хеджин хочет собрать их руками, но все время режется, не желая прекращать это.       — Раньше, когда ты только начал, я смотрел Комнату Чана.       Лучшая защита это нападение, и Хенджин нападает, смеется вместе с Чаном над тем, что у него эфиры не отличаются друг от друга, оставляя в сердце то, что каждый блядский эфир он смотрит. Каждый мать его эфир, если только у него нет личного расписания, а если есть, то находит его в записи, и все равно смотрит. Ведь Чан там счастливый, улыбается, флиртует, поет, и не только stay он спасает, но и его.       — Stay посоветовали заказать еду, и я заказал макчанг. Когда я заказал его, то сразу вспомнил о тебе.       Блядь, да какого хуя ты делаешь? Почему, говоришь, будто любишь и до сих пор помнишь наши маленькие традиции: когда мы не вместе есть любимые блюда партнера, засыпать на своей половине кровати, говорить приятности, когда тяжело и больно. Зачем Чани? Зачем так больно?       Хван что-то отвечает, совсем поникая, а лидер говорит, что хочет попробовать разнообразить комнату Чана, поеданием острой лапши. Хенджин хоть и поддерживает эту сумасшедшую идею, но внутри ужасно недоволен. Его Чани не выносит острого и Хван не хочет, чтобы он портил свое здоровье, в угоду развлечению толпы. Но он все равно говорит, что хотел бы это увидеть, подавляя желание погладить руку парня.       — О, точно, я никогда не приглашал Хенджина.       — Я никогда не был в эфире «Комнаты Чана»?       Спрашивает блондин, понимая, что сам знает ответ на этот вопрос. Он действительно никогда не был на эфирах. Сначала старший боялся, что они выдадут себя, ведь находиться рядом было сложно, искрило безумно, а потом Чан стал избегать парня. Когда Крис стал перечислять тех, кто был на эфирах, сердце Хенджина окончательно разбилось, и впервые он захотел чем-нибудь закрыть его рот. Не уж то он не понимает того, что делает этим больно, будто давая понять, что каждый важен, кроме глупого влюбленного Хенджина.       — Тогда мне тоже надо сходить.       — Конечно.       Чан врет всем: себе, ему, stay, съемочной группе, рассказывая о том, как они соберутся вместе, принесут свои демо, поговорят о создании музыки. Никто и никуда не пойдёт, никто и никого не позовет, Чан игнорирует Джинни, Джинни любит Чана, но имеет достоинство.       Они еще долго могут говорить о музыке, о песнях, о том, как что-то делать вместе, но их «вместе» больше никогда не будет. Хенджин не знает о чем сейчас говорят мемберы, как они относятся к их взаимоотношениями, ведь, наверное, и не подозревают о том, как тяжело для Хвана даются эти съемки.       — Я обожаю Red Lights, мне кажется, в этой песне отражается вся наша химия, это наша отправная точка.       Джинни тоже лжет, ведь очень хочет, но не может сказать, что их отправная точка началась намного раньше, и о том, что он, кажется, любит Криса всю сознательную жизнь. Но Чан кивает, смотрит серьезнее и внимательнее. Хенджин знает этот взгляд, когда они начинали встречаться, он часто ловил его на себе, особенно когда заигрывался с другими мемберами. Это взгляд волка, собственника, того, кто будет рвать за своего, когда кто-то чужой переходит грань. Чан хотел защищать и поддерживать, а Джинни хотел защиты, но больше любви.       — С Red Lights рабочий процесс проходил так гладко, очень спокойно и получилось в итоге отлично.       Чан говорит это, дотрагиваясь до худого плеча Хенджина, а тот еле сдерживает порыв прикоснуться к его руке, прильнуть как кошечка, пройтись щекой, попросить о долгожданной ласке. Он скучает, ненавидит себя за то, что чувствует. И сейчас даже не заостряет внимание на очередной за эту съемку лжи старшего, ведь процесс шел совсем не гладко, как и Чан был не железный.       На съемках клипа лидер был или зол или возбужден, Хенджин не понимал, но заметил то, как резко он смотрел на него, как иногда сильнее нужного сжимал ладонь на шее, как проводил руками по его телу. Но и Хенджин не святой, особенно когда в цепях смотрел на Чана снизу, а он сверху, властно, сильно, и так возбуждающе, что у младшего встал. Блядь как же у него тогда встал!       Чани… Его Чани смотрел так испепеляюще, в этом невероятно сексуальном костюме с открытой спиной, выбеленными волосами и ебанными цепями в самых сексуальных в мире руках. Но там, же на съемках клипа, Хенжин снова вспоминает, что «его Чани» больше нет, теперь это Бан Кристофер Чан, собственной персоной.       Когда сцена был отснята, Хван убежал, придумав какую-то глупую отговорку, и тут же услышал тихие шаги за собой. Он не обернулся, забежал в кабинку, расстегнув ширинку, мечтая не простонать.       А когда, успокоив член, Хенджин вышел из туалета, то возле раковины стоял Бан Чан, в самой соблазнительной позе в мире. Ноги чуть расставлены, руки сложены вместе, глаза темные, страшные, и, кажется, на самом их дне возбуждение плещется.       Ну, давай Чани, возьми меня сейчас, что блядь мешает?       — Хенджин, тебя ждут для съемки сольной сцены.       — Да извини, просто стало нехорошо — ответил парень, а Чан похлопал его по плечу в знак поощрения, и у младшего снова встал. Какого хуя!       — Я так радовался, что у меня появилась возможность поработать с Хенджином, которого я так обожаю.       Чан говорит это, вытаскивая младшего из пучины воспоминаний, и этим убивает Хенджина. Хван смотрит, замечает как он еще и кулачками играет, кажется таким маленьким, миленьким, что его хочется любить.       Танцор с концами в этих чувствах, и что бы в его жизни не происходило, любовь к Чану, она видимо навечно.       И сейчас младшему нечего терять, и есть шанс рассказать, все, что у него на душе. Хенджин итак убит этой съемкой, он знал, что будет нелегко, что Чан будет вести себя, будто они просто мемберы и друзья. И это правильно, жалко, что младший так не может.       — Когда мы были трейни, именно ты научил меня… сексуальности.       Ну, же Чани, пойми, для чего я это говорю, не притворяйся, будто не понимаешь, вспомни, что я люблю тебя.       — Как наставник своего студента, помнишь, мы были как наставник и студент?       Он смеется, так заразительно, что Хенджин тоже улыбается, не может этого не делать, ведь Чан, так прекрасен. И Хван ловит себя на мысли, что знает о хене все, когда он нервничает, то раскачивается, когда счастлив или ему вкусно, трясет кулачками, всегда заметно, что он не понимает что-то по-корейски. Иногда Бан Кристофер Чан самый горячий человек на планете, а иногда ничего не понимающий дед, иногда он серьезный продюсер, а иногда маленькая пятилетняя дурашка. Хенджин любит любого, каждое воплощение Чана, а особенно когда он настоящий и немного уставший приходит в общежитие, снимает толстовку и кроссовки, падает на диван в общей комнате.       Иногда Хенджин в этот момент варит себе очередной кофе, а Чан молчит и смотрит, и это так интимно, не смотря даже на то, что они больше не вместе. И все, о чем может думать Джинни в тот момент это:       «Я люблю тебя! Боже, я так люблю тебя!»       Но иногда происходит невероятное, Чан подходит к парню сзади и крепко прижимается со спины, будто заряжаясь силой, а потом уходит, ничего не говоря и не обсуждая, будто издеваясь. Но влюбленное сердце Хенджина хочет думать, что ему дается шанс.        Это началось после их секса на Чеджу, и остается единственным, что делает Чан, даже зная, что Хенджин позволит большее. На самом деле он бы многое позволил, но Чан только прижимается к его спине и все.       Джинни все же хочет вернуть разговор в деликатное и профессиональное русло, чтобы не расплакаться и добавляет:       — Да, как быть сексуальным в музыкальном плане.       Хенджин продолжает хвалить Чана, говорить о том, как много он для него сделал, как важен и нужен. Чан стесняется, уводит тему, только, чтобы не слушать то от чего краснеют кончики его ушек. Сука, как же Хенджин обожает его драгоценные ушки, аккуратные, нежные, алеющие, когда он стесняется, потирая их ручками. Хван с концами, навсегда, хотя это совсем и не новости.       А еще через напускной образ Чана, Хенжин увидел, что он слышит его и понимает и очень ему благодарен за оказанное внимание. Чан вообще очень нуждается во внимании, ведь он покинул дом очень рано, и ему безумно не хватало тепла и заботы. Но из-за своего противного и упрямого характера парень не позволял о себе волноваться никому, даже Хенджину, который единственное чего хотел — это беспокоиться о Чане, греть его и любить.       Танцор чувствует приятное прикосновение, от которого кожа будто троком пробивает и снова слышит:       — Да, ты мой студент!       Только ли студент Чани? Не уж то я никогда не был для тебя кем-то большим? Помнишь время, проведенное вместе, как ты обнимал и целовал меня, как втрахивал в кровать. А помнишь, как во время очередного срыва из-за реста, ты все-таки пришел и прижал к себе, гладил по спине, делая на самом деле только хуже. Но я терпел, ведь это был ты. Студент, я для тебя, Чани?       Джинни снова интересно, как их взаимоотношения видят ребята, ведь вряд ли они что-то подозревали. Для них они не тактильный и дурашливый Хенджин и приставучий лидер. Но кто бы знал, что каждый скиншип, от которого Хван наиграно, кривится, ощущается, как вода для утопающего. Он мечтает о них, ждет их, провоцирует их, ночами постоянно пересматривает их, иногда умиляется, иногда рисует, иногда плачет, а иногда стирает член, но всегда прикосновения Чана это эмоции.       — Во времена трейни, Чан был с нами довольно суров и вел себя очень жестко. Он хотел, чтобы мы дебютировали все вместе, поэтому ему приходилось нас ругать, чтобы мы не расслаблялись, развивались и вместе дебютировали. Мне кажется это суровая правда, которую приходится принять трейни.       Джинни говорит это, не дав Чану и слова вставить, иначе не решится, он давно не вспоминал о временах трейни, ведь там началась его больная, но такая счастливая любовь.       На самом деле Хван не знал, что он гей, да и думать об этом было некогда. Сначала было детство, школа, много занятий дополнительных, кружков и секций, а потом решение стать айдлолом.       И когда он оказался в компании, то отовсюду слышал истории о суровом трейни, что семь лет стажируется. И тут же в нем возник страх и интерес. Какое-то время он не встречался с загадочным Крисом, а потом случайно увидел его идущего с ноутбуком и растрепанными волосами, сердитым, дерганым, и будто излучающим лучи тьмы. Но Джинни это не только испугало, но и поразило. Он застыл на месте и тихо поздоровался.       Чан только буркнул приветствие в ответ и слишком мило дернул головой, от чего его выбеленные кудряшки подпрыгнули и с того момента Джинни стал зависим от хена. Он выискивал нервного, но такого красивого человека по коридорам, иногда специально натыкался, тихо извиняясь, иногда неловко улыбаясь, проезжал рукой по плечу или боку, но старший казалось, внимания к себе не замечал.       Время шло, парень становился лучше, работал на износ часто оставался в студии допоздна, чтобы Чан, который, там почти ночевал, заметил, но все казалось тщетно. Но именно казалось, ибо, когда формировалась команда для «Шоу на выживание» и лидером стал Чан, он, не раздумывая, позвал к себе Хенджина.       — Сейчас мне двадцать три года, сколько тебе было, когда ты нас воспитывал и ругал? Около двадцати одного?       — Да, где-то так.       — Если задуматься, то тогда ты был моложе, чем Чонин сейчас. Ты был лидером трейни. И когда я об этом вспоминаю, ребенок руководил другими детьми. Короче говоря, вспоминать об этом очень забавно, замечательные воспоминания.       Это действительно прекрасные воспоминания, которые почему-то не делают больно, а только приятно. Там было хорошо, безумно, и хоть сейчас Чан и не подпускает к себе, но иногда, воспоминания о том, что было раньше, спасает парня долгими истеричными ночами.       Хенджин никогда не скажет, что переживает за хена, который вне камер этого беспокойства не понимал. Хендин никогда не скажет и о том, как защищал хена перед другими, как конфликтовал с Ханом, который, по его мнению, переходил границы, в общении с Чаном. А главное, чего не скажет людям, это то, как сильно он любит своего хена, и как мечтает, чтобы его любили в ответ.       — Мы все были моложе, чем я сейчас. Теперь с Бан Чаном легче иметь дело.       — Именно так мы и сблизились, абсолютно естественным образом.       Говорит Чан, и Хенджин хоть и поддакивает, но не может не кинуть удивленный взгляд на того, кого любит.       Абсолютно естественно, Чани? Все, что происходит, для тебя естественно?       И тут Хенджина впервые за долгое время осенило, что может для Чана реально это ничего и не значило. Вдруг он просто пожалел влюбленного младшего, а потом не смог отказать из жалости, вдруг это было только для Джинни, чем-то настолько важным и нужным? Он с ужасом смотрит на Чана, но тот кажется, не замечает, выглядит расслабленным, иногда его касается, а после говорит:       — Думаю из-за этого, мне еще больше хочется его защищать, я очень хочу тебя беречь и защищать.       Джинни потянулся за напитком, ведь слышать это, сука, больно, безумно больно.       Зачем ты так? Хочешь беречь? Так зачем мучаешь? Хочешь защищать? Так это ты — угроза!       Танцор действительно ничего не понимает, так же, как и то, почему он до их пор испытывает такие сильные чувства к хену. Ведь любовь, она же должна проходить. Ведь так бывает, что люди счастливы, обожают друг друга, а потом расстаются и через время остаются только лишь счастливым или не очень воспоминанием. Так почему Джинни, то так мучается?        Хотя, он понимает, что не у каждого объект воздыхания, мельтешит каждый день перед страдающим от любви, и становится все сексуальнее с каждой секундой. Да Джинни знатно проебался, но с другой стороны, жить иначе он уже даже и не умеет. Ебанный пиздец!       Чан говорит о сережке, и Хенджин не знает, как не выжать весь спектр эмоций на этот счет. Он навсегда запомнил, наверное, самый счастливый за долгие годы момент.        Рано утром в его день рождения в дверь робко постучались, Хван недовольно простонал, ведь хотя бы в свой праздник хотел выспаться, а потом просидеть в ванной, делая масочки и намазываясь кремами, но его все-таки разбудили. Парень, шаркая тапочками, с недовольным лицом открыл дверь и увидел за ней того, кого встретить, совсем не ожидал. Уже одетый в неизменную черную толстовку Чан, явно спешащий в студию, мялся у дверей, краснея и что-то шепча себе под нос.       — Чего тебе, хен?       — Я… тут…это…- проговорил Чан, привычно почесывая затылок, что сделало его невероятно трогательным и маленьким — подарок тебе принес.       Джинни дрожащими руками принял коробочку, а Чан сразу удалился. Парень, захлопнув дверь, держал подарок на вытянутой руке так , будто он мог быть опасен. Но потом все-таки нашел в себе силы и открыл, увидев красивые серьги. В этом весь Чан, он кажется немного старомодным, но безумно стильным, и с чутким вкусом на выбор подарков.       Хван несколько раз, оглаживает блестящий металл, понимая, что серьги не просто красивые, но и очень дорогие. В порыве нежных, даже детских чувств, он прижимает подарок к себе, обещая самому носить каждый день.       Через время Чан робко поинтересовался, понравились ли ему серьги и почему он их не носит. Джинни отодвинул прядь волос, показывая сережку, а Чан удивился, что у него всего один прокол. Он забыл, не вспомнил, хотя засасывал мочки его ушей, в порыве срасти так часто, что они болели.       — Раньше у меня было проколото два уха.       — Было два, значит, я был прав!       — Да было два, а потом одно заросло.       Да Чани было, ты же сам целовал мои уши, когда входил своим невероятным членом! Это же ты перекатывал серьги во рту! И это ты случайно сорвал одну из них, а я не стал искать, так ухо и заросло. Чани, не уж то ты этого не помнишь?       Джинни не мог остановить мысли, думал о том, сколько партнеров было у Чана после него. Как часто он спал с другими, и кто это был: рандомные женщины, мужчины, стафф, stay? Любили ли его партнёры, так же как и Хенджин? Целовали ли с таким же упоением, может быть дарили столько же страсти и ласки? Младший отдавал всего себя, позволял брать и получал от этого невероятное наслаждение. Но были ли еще такие партнеры в его жизни? А если были, то так ли хорош Хенджин? А может он и вовсе наскучил своей любовью?       — Чтобы добавить оригинальности, можно сделать как у Феликса.       Джинни поддерживает разговор, но внутренне смеется, Чан сам того не понимая, снова упоминает Феликса. Везде и всегда, ведь они действительно, будто самые близкие люди, и никому туда нельзя, там закрытая австралийская территория. Но эту тему он не поднимет, только лишь кокетничает, но все равно показывает хену, как ему нравиться подарок.       Внезапно язык Хвана окончательно развязывается, и он рассказывает о том, как привлекает внимание к себе, о том, как милашничает, зная, как такое поведение нравится старшему. Он говорит и все не может остановиться, Чан хохочет, и как всегда пропускает мимо ушей все сказанные комплименты.       — С тобой вообще очень просто.       Врет!       — Все потому что, у тебя все на лице написано!       Кроме того, почему ты так со мной жесток!       Джинни продолжает, говорить, жестикулирует, смеется, и в эту секунду неожиданно становится так хорошо, будто измученный бесконечными вопросами мозг отпускает ситуацию.       — Мы это знаем, поэтому не боимся к тебе подходить.       Младший говорит это и понимает, что снова врет, он, то как раз и боится, ведь нарываться на недовольное или не дай Бог разочарованное лицо, того кого ты так любишь страшно. И он боится не того, что хен его отругает, а что разочаруется в нем, а еще куда хуже, выскажет пренебрежение.       — Иногда меня вдруг начинает одолевать куча мыслей, ни с того ни с сего, тогда я сижу в наушниках и сильно заморачиваюсь. Я очень глубоко погружаюсь в свои мысли…       Хенджин говорит это, чтобы Чан услышал, что ему бывает плохо, и может быть понял, что решение расстаться было тупым, нельзя было так его оставлять, не спросив ни о чем.       — У меня тоже так бывает, поэтому я стараюсь не оставаться без дела.       А мог бы просто прийти ко мне, Крис, как раньше, показать блядь свою слабость, хоть раз. Или мог бы уткнуться в мою спину, и даже поплакать, все останется между нами. Так почему ты этого не делаешь,?       Но Хенджин не спрашивает этого, а только лишь поддерживает его, говорит, что и ему также нужно заниматься музыкой. Писать, блядь песни. Он любит писать песни, он гордится ими, и stay их любят, но эгоистично хочется похвалы от того, кого он сам любит долгие годы.       — Мне кажется Хенджин такой очаровательный! И с каждым днем все больше, я с ума схожу, ничего не могу поделать! Он просто прелесть.       Джинни смеется, шутит, а в груди, будто дыру пробили. Зачем Чан это делает? Больше Хенджин думать об этом не хочет, он только заливисто смеется и смотрит на Бана, а тот такой счастливый. И запоминает все, будто не видел сотни раз. То, как его любимый хохочет, а глазки почти исчезают. То, как до безумия сексуальные руки в венах, сейчас, будто ладошки малыша, которые ищут маму и поддержки. А еще Хенджин запоминает и то, как Чан смеется, как откидывается немного назад, бьет ручкой по подушке, все это он оставит в своей голове, чтобы перебирать перед сном или постоянно изображать в скетчах.       — А не обратиться тебе к врачу? — как-то невзначай спросил Феликс при просмотре очередного фильма в общежитии Джинни и 3Racha.       Хенджин вздрогнул и уставился на него непонимающим взглядом.       — Крис ушел минут пятнадцать назад, и с этого момента ты фильм больше не смотришь, твой взгляд на кухне, где он пил воду. Хени, я люблю вас обоих, но мне страшно за тебя, ты теряешь себя.       — Блядь, Ёнбоки, ну, что я должен сказать врачу? Мы же известные люди, еще и в Корее, меня за это на вилах вынесут.       — Попробуй рассказывать о девушке! Ну, типа, знаешь, будто ты влюблен в девушку, а она в тебя нет.       — Ага, и устроить скандал! Нет, Ликси, надеюсь, я тебе не надоел своим нытьем, поэтому побудь моим психологом, пожалуйста.       — Конечно же, но я очень волнуюсь за вас — сказал парень, поглаживая волосы друга, и отговаривая себя от идеи пойти к Чану с разговором.       — Я всегда был большим фанатом объятий…       Говорит Чан и имитирует эти самые объятия на себе, его божественные руки поглаживают локти, а танцор снова умирает. Big hug был не только для stay важным, но и для парня, ведь как можно его не любить, как можно не чувствовать себя защищенным, когда он рядом.       — Но в группе есть два идеальных кандидата: номер один Сынмин, номер два Хенждин.       Чан говорит что-то еще, Джинни снова подыгрывает, такая уж у него работа, но сердце пропускает удар. Конечно, он никогда не был номером один для Чана, да никогда и не будет, о чем он вообще мог думать. Конечно, он всегда будет вторым, третьим, в лучшем случае, но душу греет мысль, что хотя б не последним. От собственной слабости блевать хочется, но он улыбается и делает вид, что ему неприятны объятия Чана, а тот так тепло и по-отечески смотрит в глаза, что становится стыдно. Стыдно за все: за чувства, за то, что мечтает о чем-то кроме заботы, за то, что до сих пор любит.

      Номер один Сынмин

      Номер два Хенджин

      Еще одна фраза в копилку боли, туда за кустарники, куда он периодически возвращается, когда в наушниках погружается в свои мысли.       — Когда Хенджин на чем-то сосредоточен, он сразу такой сексуальный.       Младший больше не может анализировать, да и не хочет этого делать. Он слушает, смеется, понимает, что они итак долго засиделись, и скоро эта пытка закончится, они разойдутся и будут также просто коллегами. Ведь у всех есть коллега, который иногда прислоняется к вашей спине, чтобы заземлится и успокоиться, или смотрит так долго, будто хочет что-то сказать, но молчит? Они будут просто коллегами, один из которых так сильно любит второго.       В конце вместе с фотографией, принято оставлять послание, Чан явно напишет что-то миленькое, в своем вкусе, а Хенджин никогда не скажет, сколько раз он переписывал свой текст.

      «Я все еще люблю тебя Хен, как в день нашей первой встречи»

       «Спасибо, за то, что поверил в меня и показал, что я могу любить»

       « Хен, пожалуйста, давай поговорим по душам без твоего тупого упрямства»!

       «Блядь, я люблю тебя идиота, со всеми твоими тупыми решениями, люблю»

       «Привет, хен! Ты как всегда молодец! Продолжай писать для нас отличные песни. Спасибо!»       Эта надпись не зачеркнута и появляется под их селфи, будто подтверждая, что они только друзья и коллеги.       ***       Чувство дежавю догоняет Хвана по пути в студию, но он отмахивается от него как от надоевшей мухи. Хенджин одет в черное, на лице маска, мокрые после душа волосы. Он почти бежит к лидеру моля себя не остановиться и не струсить.       После Two kids room прошло довольно много времени, но они снова не поговорили. Хоть и на выходе с места съемки Хван, ненавидя себя, прошептал признания в любви, А Чан сделал вид, что не услышал, и был обычным Чаном. Казалось, что ничего не изменилось, только прижиматься вне камер прекратил.       Танцор шел быстро, но тихо, чтобы успокоиться и по обыкновению считал шаги, давая себе разные задания. Например, дойти до кабинета №23 за 12 шагов, и если он не успевает, то делает почти, что выпад, задумываясь как странно, наверное, выглядит на камерах компании. Через 21 шаг он должен дойти до студии Чана, и казалось, что каждый отдавал сто двадцатью ударами сердца, но от такой тахикардии, по-моему, люди умирают. А может он уже мертв, и просто жарится в вечном огне чанового равнодушия и напускной любезности.       На одиннадцатый шаг Хван чувствует потливость и удушение, рука дрожит, он почти роняет телефон, на котором открыты заметки. Но парень пообещал себе, что сегодня покажет хену, то, над чем так долго работал.       Остался один шаг, он все рассчитал верно, рука занесена вверх, нервный вздох и Хван стучит громко, трижды. Дежавю накатывает с невероятной силой, именно так он чувствовал себя, и на Чеджу, когда стучался туда, где его не ждали, но в этот раз все-таки слышит тихий голос:       — Проходите.       Хенджин вздыхает и заходит, повторяя в точности сцену из прошлого.       — Вот — говорит он, и не здороваясь, швыряет в старшего телефон, отрывая того от работы, и заставляя вздрогнуть.       Чан в этот раз ни о чем не спрашивает, только берет гаджет и читает, дрожащими пальцами перелистывая строки, что так красиво складывались в стихи. Чан все читает и читает, не может оторваться, возвращается в начало, иногда смотря на парня, который кусает свои прекрасные губы, сидя перед ним.       Сколько же в нем нежности, любви и красоты, внутреннего богатства, и видимо боли, разочарования, и неуверенности. А что, если Чан был не прав в своем решении? А что если его комплексы и страх сыграли злую шутку, и он все-таки не должен был так оставлять младшего.       Текст в этот раз, был совсем другим, не таким как Red Lights, эта песня кричала о боли, любви и нужде. Джинни просил укрыть, пожалеть, понять и полюбить.       — Хенни, это прекрасно, мне слов не хватит, чтобы описать красоту этой лирики.       Старший подвигается ближе и обнимает Хвана, а у того вся нервная система накаляется до таких пределов, что слезы бегут сами собой.       Три два один…       Сначала плачь тихий, но потом слезы льются ручьем, и он уже ревет в сильных хеновых руках. Он плачет долго, сам почти не трогает Чана, боится, что тот его оттолкнет, но быть в его объятиях, так приятно.       — Ты думаешь, у нас получится? — спрашивает он специально так двусмысленно, ожидая ответа.       — Да и не знаю! — отвечает Чан, хмуря лицо.       — То есть?       Теперь вопросы задает Хван и удивляется, что Чан отпрянув от него, большими пальцами стирает слезы, поглаживая скулу.       — У нас получится прекрасная песня, просто замечательная, ты исполнишь ее, и все будут восхищаться нашим принцем. А насчет второго, Джинни я не знаю, но безумно хочу попробовать.       — Я хочу с ребятами! — шепчет он, смотря своими заплаканными глазами на старшего.       — Что?       — Песню хочу, не сольно, а с ребятами — шепчет он, утыкаясь в шею старшего, потом спохватываясь, продолжает — Чан… Чани… Я… я не знаю что тебе сказать, не хочу, чтобы ты делал что-то насильно или из жалости. Мои чувства неизменны уже много лет, но я смогу с этим жить, я справляюсь. Не нужно делать это, если ты не хочешь…       — Но я хочу.       — Тогда не делай мне больше больно, еще раз я этого не переживу. Я люблю тебя хен, все также, возможно даже сильнее.       ***       — Хен, Хенджин вроде предложил спеть в модальном регистре? — почти кричит Минхо из кабинки записи, а Чан от упоминания парня дергается, мысленно перебирая все то, что говорил этот прекрасный парень, во время работы над песней. Хенджин явно боялся, что Чан передумает, поэтому хватался за руки хена, заземляясь, а тот успокаивал, поддерживал, оберегал, давал понять, что он не передумает, хоть и сам не до конца был уверен в правильности их решения.       На самом деле он всегда был влюблен в этого милого парня, примерно с того момента как его долговязая фигура появилась в компании. Но тот Чан был уверен, что у него точно не было шансов. Тот Чан семь лет был трейни, тот Чан излучал темную ауру, того Чана все боялись и уважали, но не любили. А младший уже тогда казался истинным искусством, и дело было совсем не во внешности.       Хенджин был красив снаружи, но мир внутри него был в сто раз прекраснее! В нем была целая Вселенная, и Чан был уверен, что он не достоин в нее погружаться. А когда Хван ответил взаимностью, думал, что это было на эмоциях, что он утром проснется и откажется от своих слов, но Джинни был счастлив. Он был так счастлив, что казалось, любит даже сильнее. А сейчас Чан решил снова попробовать, ведь все что он чувствовал, это любовь к милейшему парню и бесконечную вину.       Записывая песню Чан волновался как никогда, а у Хенджина было личное расписание, и он не мог приехать сразу. Крис словно впервые продюсировал и пытался сделать так, чтобы эта гениальная песня была понята и услышана. Он обещал Хенджину!       Запись шла туго, песня была такой откровенной, кричала о любви и помогала многое понять. В этот раз во время работы не было напряжения и нервов, только лишь неловкие поглаживания, заметки и исправления. Не было искры, была нежность.       Нежность описывала эту прекрасную песню, из нежности был соткан Хенджин, поэтому Чан был очень требователен ко всем остальным, боясь потерять хоть крупицу вложенного Хваном смысла. Чан был излишне дотошен даже для себя самого, и парни старались не злить лидера лишний раз. Они не знали, что происходит, но понимали, что эта песня почему-то была особо важна для Чана.       Когда в кабинку для записи пришел он сам, то даже ноги немного подрагивали, будто впервые поет. Хенджин доверил ему что-то настолько личное, что Чан не мог относиться к этому не серьезно. Хван, открыл душу перед ним этой песней, а в предложении спеть ее с ребятами, Чан разглядел желание, хоть как-то рассказать о своих чувствах мемберам и всему миру.       Лидер, пронзительную просьбу «укрыть», пел трижды, с закрытыми глазами, в панаме, будто прячась в купол, чтоб не расплакаться и не расстроить того, кто так прекрасен и открыт.       — Остальное запишу позже — говорит в камеру и уходит, сводить то, что уже готово. Он больше не хочет работать без Хенджина, тем более младший уже отписался, что едет в студию. Старший так увлекся, что не почувствовал нежного прикосновения к плечам и почти подпрыгнул, когда услышал медовый голос над ухом.       — Хен, ты чего? — прошептал Хенджин, не желая отрываться от парня, заталкивая извращенное желание понюхать его голову — Я тебя звал, ты молчал.       — Прости, заработался. Я уже записал некоторых ребят, остались Енбок, Хани и ты.       — А ты уже спел? — как-то разочарованно спросил младший.       — Основное да, но еще беки и пару партий. Оставил, чтобы ты посмотрел.       Хенджин не мое скрыть своего счастья, ведь больше всего на свете он обожал наблюдать за тем, как поет его хен, а Чан будто прочувствовал это и отправился в кабинку.       Крис быстро записывает свои партии, Хенджин хвалит его, краснея, кажется всем телом. Он сегодня выглядит не очень хорошо: в черной футболке, которую давно отобрал у Чана, но тому знать об этом не обязательно, обычных джинсах, кепке, без макияжа, и с растрепанным хвостиком. Он немного стесняется, даже не осознавая, что сейчас в глазах Чана самый прекрасный человек на свете.       — У меня там не получается — говорит Хенджин, расслабляя связки, готовясь исполнять бридж.       Чан дает советы и смотрит так, что не заметить нежность в его глазах очень сложно, даже невозможно, он так хотел его защитить от всего мира.       Крис не врал, когда сказал о том, что хочет беречь и защищать, он никогда не переставал этого делать. Милейший человек в это время в кабинке для звукозаписи извивался, желая удивить мужчину и спеть, так как никогда до этого. А Крис хвалил, немного исправлял, подбадривал, мягко вел к тому, чтобы в итоге получилось хорошо.       И получилось.        Оставшихся мемберов они записывали, держась за руки под столом, Крис постоянно поглаживал Хенджина, а тот млел от такой нужной ему ласки. Конечно, тревоги никуда не ушли, но то, что происходило, было намного важнее.       ***       — Чани, я принес зеленый чай — слышит лидер и поправляет свои кудри, застывая руками в них. Он как-то резко стал переживать из-за своего внешнего вида, подумал, что парню было бы приятнее смотреть на его прямые волосы, но Джинни, словно чувствуя тревоги, целует запутанные в волосах пальцы.       — Ты такой красивый! Такой невзъебенно красивый — шепчет на ухо Крису, успокаивая. Чан улыбается, поднимает голову вверх, встречаясь взглядом со своим уставшим, домашним, но таким красивым Джинни. Крис выпячивает губы уточкой, в ожидании поцелуя. Хенджин смеется и чмокает его в щеку, садясь рядом, ставя возле него чай и литровый стакан кофе для себя.       — Боже, Хенджин-и, куда тебе столько кофе!       — Ну, судя по всему, ты тут надолго, а я без тебя не хочу домой, поэтому давай помогу. Говори что делать.       — Ну, сначала давай попьем чай, а там разберемся, я на самом деле засиживаться сегодня не собирался.       Хенджин на это только лишь улыбается и подвигает к старшему его любимые пирожные, зная, что как бы он не отнекивался, все равно все съест.       Они пили чай, смеялись, и казалось, что все хорошо, но напряжение витало в воздухе, и Чан, внезапно серьезно посмотрев в глаза парню, спросил:       — Как ты думаешь, что между нами?       — Ты ответь! — сразу напрягся Хенджин и продолжил — я свой ответ дал давно, и решения с тех пор не менял, решение за тобой, хен.       — Я очень хочу тебя поцеловать! Пиздец как хочется.       — Так целуй, почему бы этого и не сделать, особенно с человеком, который любит тебя всю свою сознательную жизнь.       Чан снова улыбается, целует его страстно, крепко, глубоко, показывая, как скучал, и что извиняется, не хочет больше причинять боли. Руки тянутся к тонкой талии, пересчитывают позвонки, и, отодвигаясь, приглашают тело на свои коленки.       Хенджин выше, безусловно выше, но выглядит маленьким, хрупким и хрустальным. Пока Чан любуется, младший, помня о своей неуклюжести, отодвигает кофе и пулей взлетает на колени старшего, желая получить поцелуй того, кто наконец-то позволил им снова быть вместе.       -Я закрыл студию на ключ — шепчет танцор куда-то в шею, не прекращая касаться губами везде, боясь проснуться, и понять, что это дурной сон.       — Какой ты молодец, мой нежный мальчик!       — Твой?       Неземное чудо отрывается от поцелуя, смотря прямо в глаза и старший видит, скопившиеся в них слезы.       — Мой, только мой. А я твой?       — Конечно же.       Чан снова завлекает младшего в поцелуй, того ведет, он дрожит в сильных руках, ерзает на стоящем до боли члене, и тяжело дышит. Хенджин впивается в скулы, в линию подбородка, целует так отчаянно, мечтает оставить следы, изрисовать всего, чтобы места живого не осталось, чтобы все stay знали, кому принадлежит лучший мужчина в мире. Но позволить этого не может, потому облизывает каждую часть любимого лица, целуцет губы, не используя язык, одновременно нежно и страстно, так как всегда хотел, но не мог позволить.       Сначала он был молод и не опытен, а потом Чан его оттолкнул, но сейчас наконец-то можно поддаться эмоциям. Он вылизывает шею, открытые ключицы. Сука, как он любит эти ключицы, это тело, этого человека!        Сильные руки с узловатыми пальцами пытаются оттолкнуть, но Хенджин стонет в поцелуй и не позволяет. Только не сейчас, он умрет, если Чан снова все закончит.       Но Крис продолжает немного отодвигать возбужденное тело от себя, пытаясь заглянуть в глаза, что прекраснее всего на свете.       — Хен…. Ну хен. …Почему? Почему ты снова это делаешь?       Парень готов был плакать, совершенно не понимая, что сделал не так, почему его снова отталкивают, как брошенную собаку. Слезы, все-таки хлынули из глаз, как бы он не старался их засунуть обратно, ничего не помогало, становилось только хуже.       — Мой маленький, прошу, пожалуйста, не плач — бросился стирать пальцами слезы Чан, целуя его соленые щеки — я просто не хочу…       — Хен, за что ты так со мной? Снова!        Хенджин плачет, спускается с колен прямо на пол, поджимает ноги к голове, прячет в них лицо, и чувствует, что больше не может.       — Маленький мой, ты не дослушал, я не хочу здесь, в студии, пойдем домой!       Хван услышал не сразу, но Чан повторил еще несколько раз, пока младший не поднял на него свои заплаканные глаза, в которых одновременно плескались надежда и недоверие. Глаза его любимого мужчины также слезились, но он был честен, Чан был честен с ним, как никогда.       — Хочу к тебе в комнату!       ***       Они, почти, что летят в общежитие, встречают занятых просмотром дорамы Чанбина и Хана, а еще почему-то Минхо. Но это не важно, все не важно, они даже не думают выгонять парней, плевать.       Целоваться начинают еще в коридоре, закрывают дверь изнутри, и Хенджин набрасывается на хена с новой силой. Толком не дает ответить, мажет в уголок губ, любимый нос, щеки, скулы, глаза, ямочки на драгоценных щеках. Одновременно пытается быть эротичнее, действовать как искуситель, но не может сдержать детского восторга от нахождения рядом с любимым мужчиной.       Чан улыбается, ему хорошо, он безумно возбужден, но кажется что это не так уж и важно, когда видит перед собой чистую и искреннюю красоту, а в уже лишенном сарказма взгляде, тоску и любовь. Он снова начинает загоняться, винит себя, хочет ответить парню на его действия, тянет руки, но чувствует короткий и не болезненный удар.       — Позволь мне… Отпусти контроль… хоть один раз! — шепчет младший, засасывая мочку, играет языком — позволь показать как я тебя люблю! Я же люблю тебя, Чан!       Лидеру страшно, эти чувства, что Хенджин доверяет ему, достоин ли он их? Почему выбирает именно его? Они же никогда не говорили об этом, но и сейчас для этого не самое подходящее время. Крис уже столько раз отказывал младшему, что еще одного отказа тот не переживет.       Джинни спускается с поцелуями ниже, поднимает черную худи, рычит, когда видит идеальный пресс, радуется, что ему все еще позволено трогать, все еще позволено ощущать.        Он оставляет несколько меток на тазовой косточке, надеясь, что парень не собирается раздеваться на сцене догола и стягивает штаны, радуясь стоячему члену старшего.       — Джинни, ты не должен…       — Хен, помолчи, просто закрой рот!       И Чан замокает, откидывается на стену, пытается не думать о том, что Хвану неудобно, неприятно, а когда прекрасные пухлые губы касаются члена, все вообще улетучивается, остаётся только чистое наслаждение. Танцор целует головку, пальчиками проходит по стволу, очерчивает каждую венку, засасывает, постепенно втягивая длину.       — Идеальный, какой ты идеальный — стонет младший прямо в член, заставляя Чана ударяться головой о стену снова и снова, чтоб хоть немного заглушить себя — направь меня, сделай, как нравится!       Чан не сразу понимает, но разгоряченный Джинни берет его руку, кладет себе на затылок и показывает, разрешает, позволяет.       — Я точно могу?       Но, не дожидаясь ответа, Чан дергает бедрами, впиваясь в затылок, входя все глубже и глубже, чем ближе удовольствие, тем дальше мораль и стеснение, он уже слабо себя контролирует, только лишь вбивается в рот и терпит легкую боль от ногтей младшего, что впиваются в его бедра.       Чан совершает несколько десятков фрикций, и понимает, что так он точно не кончит, поэтому легонько отталкивает Хвана, дает ему отдышаться и дрочит себе, чувствуя теплый язык на мошонке. Вскоре Крис кончает обильно, со стоном, заваливаясь на многострадальную стену, вытирая лицо руками, стесняясь смотреть на человека снизу.       Они спали бесчисленное количество раз, но сейчас все выглядело иначе. Этот акт был как чистое признание в любви, в нужде, в желании счастья.       Джин слизывает сперму, довольно улыбаясь и смотрит на старшего лукаво улыбаясь. А у Чана глаза сумасшедшие, он хочет младшего безумно, поэтому поднимает его и впивается в желанные губы.       -Хен, я грязный — шепчет парень между поцелуями, но слышит хриплое:       — Похуй! Хочу тебя целовать!       Хенджин стонет и прижимается ближе, хотя кажется больше и некуда, возбуждённый в штанах член проходится по ноге и заставляет кричат от болезненной стимуляции. Чан хитро улыбнувшись, сдвинул младшего в сторону кровати, толкнув на нее.       — Трахни меня… я готов… пожалуйста, Крис.       — Ты готов? Знал, что так будет, да?       — Конечно, знал, что ты не устоишь! — Хенджин скрывает волнение манерностью и Чан соглашается, снимает одежду со своего прекрасного мальчика, расцеловывает его руки, ключицы, шею, засасывает ушки с сережками, одна из которых была подарена им. Старший все больше звереет от полной взаимности, думает, что еще немного, и он навсегда утащит парня в берлогу, чтобы любить, беречь.       Хван извивается под ним, скидывает повисшие на щиколотках штаны и льнет к своему любимому хену. Чан прижимается губами к животу, мышцы напрягаются и Хенджин продолжает стонать, ведь так хорошо ему так хорошо. Рука тянется к члену, и когда Чан касается, Хенджин неожиданно для себя кончает, прогибаясь в спине, и трясясь, будто в лихорадке.       — Тише, тише родной — лидер гладит парня, пока покрывалом стирает сперму с его живота и своей руки, после целует в те места, что достает. Хенджин внезапно начинает тихо плакать, и хочет сжаться в комочек, Чан хватает его за подбородок и шепчет, стирая слезы — Родной мой. Что такое? Было плохо?       — Прости меня! Прости! Прости! — шепчет Хван, не поднимая глаз на мужчину — прости, что я так быстро.       У Чана отлегло, Хван не должен извиняться за чувства и эмоции, и Чан хочет ему это доказать. Он подползает к парню и целует пальчики на его ногах. Хенджин удивлённо вздрагивает, смотрит на Чана, как на сумасшедшего, ведь его хен, касается его губами в таком интимном месте.       — Чани — выгибается от удовольствия младший, когда рот его хена засасывает аккуратный пальчик — ты не должен.       — Но я хочу — рычит старший и целует каждый из них, движется губами по тонкой, но мускулистой ноге, целуя, облизывая, любя. Младший снова стонет, пытается не плакать, чтобы своими эмоциями не спугнуть любимого мужчину.       Чан поцелуями продвигается, кажется к члену, но раздвигает идеальные ноги и проходит языком по внутренней стороне бедра.       — Можно? — спрашивает, подняв хитрющие глаза, полные похоти, нежности, и неожиданно любви.       — Делай что хочешь, я доверяю.       Чана уносят эти слова, они лучше признаний в любви, лучше секса и высокопарных речей. Ведь доверие, оно про что-то глубокое, взрослое и прекрасное. Доверие оно для Чана дороже любви, ведь подорвав его человек, не перестанет любить, но находиться рядом будет очень сложно.        Чан целует каждую клеточку его ног, замечая маленькие волоски, безжалостно удаляемые лазером, розочки вен, синячки от многочасовых танцевальных практик. Он целует и целует, пока Хенджин не срывается и почти кричит:       — Чани, пожалуйста, прикоснись!       Старший кивает, языком движется по ноге, переходит на основание члена, скользя до верха под громкий стон. Дальше все как в тумане, Чан долго ласкает член Хенджина, не давая ему кончить, все больше и больше распыляя младшего. Когда рот был свободен, Крис шептал ему приятные слова, а потом и вовсе спустился ниже, чтобы вылизать. Чан был нежным и полным любви, растягивая пальцами свое искусство. А когда он приставил член в презервативе к его дырочке, Хенджин прокричал так громко, что даже испугал хена. Младший знал, что никогда, и не с кем ему не будет так хорошо, это просто против природы, он рожден для Бана Кристофера Чана. Сумасшедшая мысль, пугающая, но такая естественная.       Через невероятное множество размашистых толчков темп стал рваным, Хенджин понял, что Чан готов кончить, он открыл глаза, чтобы увидеть, как он желанен в глазах любимого человека, молясь всем богам, чтоб там было что-то еще кроме похоти. И он не ошибся, в черных как ночь глазах таилась нежность, вина, и такая огромная любовь, что Хенджин, прошептал:       — Не надо… не вини себя… Я люблю тебя!       После парень прогнулся в спине до хруста и кончил, в то время, как старший последовал за ним.       Чан навалился на спину парня, расцеловав его всего, выпирающие позвоночки и крошечные родинки, прежде чем выйти и отправиться за водой и салфетками.       Когда Чан вернулся, Джинни не сдвинулся с места, смотря пустыми и грустными глазами на дверь.       — Хен — голос жутко молящий, сломанный — мы же поговорим? Ты не выгонишь, не оставишь?       — Нет, мой, нежный, давай поговорим, что тебя тревожит?       — Кто мы друг другу? Только не говори, что мемберы группы или друзья. Именно мы с тобой, кто, хен?       — Я не могу решать за двоих, снова! Чего хочешь ты?       — Мое желание неизменно, я уже много лет хочу быть твоим. А ты? — спрашивать страшно, но так необходимо, ибо недомолвки убивают, сжигают заживо.       — И я хочу быть твоим!       — Мы снова вместе? Правда?       — Да любовь моя, а теперь спи — парень целует свое чудо в лобик, и Хенджин от обилия испытанных чувств, проваливается в сон, сладко посапывая.       ***       Хван яро ворочается в кровати, и куда бы, он не прильнул, никого рядом нет. Мысль о том, что его покинули, вкрадывается в голову. Не уж то Чан снова ушел, после всех сказанных слов и данных обещаний? Как он мог так поступить?        Младший подхватился с кровати, нервно осматривая комнату, понял, что в кровати один, но запах любимого все еще рядом. Обернувшись до хруста шеи, он увидел, что Чан сидит на маленьком стуле у окна, сгорбившись и держа руки на лице, спина содрогается, он похоже…. Плачет?       Хенджин вскакивает, не замечая, что абсолютно голый бежит к хену, сходу обнимая сзади. Старший вздрагивает, начинает судорожно стирать слезы, но в итоге сдается и срывается, плачет горько и отчаянно.       Джинн отпускает Чана, и старший с грустью понимает, что, скорее всего партнер не хочет возиться с его истерикой, но Хван обходит, садится перед лицом старшего и тянет на себя, пытаясь усадить на пол. Чан соглашается, подается теплым рукам любимого, и его тут же сильно сжимают, баюкая:       — Поплачь хен, ты можешь это сделать со мной, всегда мог.       И Чан сдается окончательно, хватается руками за плечи парня и плачет, трясясь всем телом сразу.       — Я все проебал…прости. Пожалуйста, прости.       Голос тихий, хриплый, полный вины, Хенджин не вмешивается в откровения, знает, что Чан все объяснит, и все что он может сделать, так это прижать трясущееся тело к себе. И правда через время Крис, всхлипывая, продолжает:       — Я старался, правда, очень старался, хотел быть хорошим лидером и профессионалом, при этом с тобой. Но я не достоин тебя, никогда не был, и чтобы не рушить твою жизнь, оставил, в надежде, что ты будешь счастлив. А ты все это время, страдал. Хенни, почему ты все еще здесь? Зачем возишься с таким, как я?       — Хен, я не выбирал тебя любить. Если бы можно было что-то изменить, то я бы выбрал и вовсе ничего не испытывать, ибо это приносит боль. Но так уж вышло, что я полюбил тебя, и чувства мне не в тягость, я лелею их, как своего ребенка, наслаждаюсь ими. Я люблю тебя и люблю эту чертову любовь. Неправильно растворяться в человеке, неверно, но я так счастлив, что всю свою жизнь любил тебя.       — Прости, пожалуйста — Чан плачет, уже без истерик и надрыва. Тихо. И от этого еще больнее.       — Тебе не за что извиняться хен, ты ни в чем не виноват, и никогда не был обязан отвечать взаимностью, если не чувствовал подобного. Ты обязан быть счастливым и здоровым, а я всегда буду рядом. Если ты согласился быть со мной из чувства вины, то, пожалуйста, не нужно. Но я тебя люблю и это, похоже, никогда не изменится.       Чан испуганно дергается, хватается руками за запястье Хенджина, поднимает испуганный взгляд, будто они поменялись местами и шепчет:       — Я люблю тебя, правда, и хочу быть с тобой, пожалуйста, не отталкивай.       Хван мягко освободил руку и прижал старшего к себе крепко-крепко:       — Хен, мы уже жили плохо и больно, давай попробуем быть счастливыми. Пожалуйста!       Чан кивает и впивается в родные губы, обещая этим поцелуем, подарить Хенджину счастье. И обещание это он готов сдержать.