О ценности семьи и сиротах войны

      Первым, что он почувствовал, приходя в сознание — была тонкая струйка крови, стекающая по щеке.       Голова гудела нещадно, стоило открыть глаза — в них будто попал песок, столь неприятными были ощущения. Постепенно в памяти начали всплывать чужие крики, лязг металла будто где-то позади. Затем вместе с воспоминаниями пришла и боль.       — Chra!       Делегация из Ратае возвращалась домой после похорон в Пребыславице, передвигаясь медленнее остальных. Они ехали кратчайшей дорогой через Ровну.       Пани Житка расположилась вместе с Анетой в специально подготовленной комфортной закрытой повозке, привезённой по заказу из Кутна-горы — нельзя было допустить, чтобы ей стало плохо по пути. Их сопровождали шестеро мужчин, не считая Птачека и Шмуэля. Все хорошо обучены и экипированы — ничто не предвещало беды.       До тех пор, пока не раздался первый залп.       По ушам били чьи-то болезненные вопли, затем выстрелы повторились.       Шмуэль ехал впереди, и его лошадь понесла прямо в густую чащу — то ли из-за ранения, то ли просто от страха. Бороться с обезумевшим животным было невозможно. В конце концов, мужчина выпал из седла, врезавшись головой о толстую ветку дерева. Многострадальная кобыла испустила дух — завалившись огромной тушей, придавила ему ногу. А дальше была лишь тьма перед глазами…             Теперь же, окончательно придя в себя, Шмуэль еле вытащил из-под лошади онемевшую конечность. Очевидно, все святые были на его стороне — иначе как чудом было не объяснить, каким образом он остался жив.       Борясь с головокружением, прихрамывая, он выбежал обратно на дорогу. Тяжело дыша, начал оглядываться, пытаясь вспомнить с какой стороны они вообще пришли.       Долго выяснять не пришлось — повозка паночек стояла на небольшом отдалении прямо посреди проезда.       Подходя ближе, он смог в полной мере оценить весь масштаб трагедии. Тут и там были разбросаны окровавленные трупы ратаевских солдат. Повозка пуста, и тела Птачека нигде видно не было.       Бегло глянув на одного из погибших стражей, Шмуэль заметил, что травмы были характерными — кишки парня вывалены нажуру. Да и мерзкий запах пороха ни с чем было не спутать.       Заприметив на земле маленький металлический шарик, юноша опустился на колени и поднял находку, чтобы разглядеть получше.       Выводы напрашивались сами собой.       У нападавших было достаточно денег, чтобы позволить себе использовать ручницы, которые в этом регионе достать крайне сложно. Тела не порублены в капусту, как в прошлый раз. Значит ли это, что сейчас напал кто-то другой? Или же, если допустить, что оба нападения связаны, значит ли это, что они имеют дело не с простыми разбойниками, а с организованной военной группировкой?       Вопросы зажужжали в голове будто пчелы в улье. Шмуэль поднялся на ноги, обдумывая, что делать дальше.       Очевидно, семейство ратаевских панов взяли в заложники. С какой целью — одному Богу известно. И если с треклятым Птачеком что-нибудь случиться, сын Мартина слабо представлял, как после этого смотреть брату в глаза.       — Не уберёг…       Местами из стволов деревьев торчали арбалетные болты — выпущенные воинами Ратае. Проследить, где находились нападавшие, труда не составило. Трава была примята, и виднелись едва различимые пятна крови.       Стараясь игнорировать боль, Шмуэль побрёл через лес по оставленным следам, твёрдо намереваясь хотя бы выяснить наконец, что из себя представляют эти поганые ублюдки.

***

      — …дуй пастух в дудочку на заре,       от росы травушка в серебре.       Я раным-рано с зорькою встану,       отвяжу тёлушку во дворе…       Тихое отдалённое звучание смутно знакомого женского голоса поддерживало его в полусознательном состоянии.       В тёмном затхлом помещении были заколочены окна. Ян с трудом мог понять, который сейчас час, день и сколько вообще уже прошло времени. Они стянули всё, оставив его в одних штанах, привязали за руки к деревянной балке под потолком. Лишь изредка наведывались, чтобы суровым способом напомнить о его ничтожном положении.       Так произошло и на этот раз.       Холодная вода в лицо привела его в чувство. Она забивалась в нос и пахла черти чем, но её прохлада, пусть и на мгновение, облегчала боль от нанесённых ран. Птачек тяжело дышал, руки ужасно затекли, голова раскалывалась — но всё же с усилием он заставил себя открыть глаза.       Визитёр притащил с собой факел, должно быть, уже был поздний вечер. Языки пламени, играющие оранжевым светом на его грязном белом панцире — первое, за что зацепился взгляд. И поднимать глаза выше не хотелось. Пусть в его животе давно не было и крошки, Ян был уверен, что его вырвет, если придется снова глядеть на это самодовольное лицо.       — Всё тот же урод, что и прежде… — хрипло поздоровался со старым знакомцем Птачек.       Двигаясь спокойно и неторопливо, тюремщик положил факел на высокий столик с пыточными инструментами. Освободив руки, подошёл ближе и сделал то, что уже стало их выученным приветствием — что есть мочи ударил пленника под дых.       Ян скривился и, стиснув зубы, пытался сдержать сдавленный вопль. Мучитель приподнял его голову за волосы, силой заставляя посмотреть в глаза.       — Милостивый пан ожидал увидеть кого-то другого? — Злобная улыбка Эрика была похожа на собачий оскал. — Быть может, своего спасителя?       Снова удар — пощечина наотмашь так, что в ушах начало звенеть.       — Быть может, если громче закричишь? Попробуешь заплакать? Когда совсем растеряешь остатки достоинства и начнёшь умолять, может, он тогда здесь появится?       Очередной удар — и эта боль уже стала привычной. Солдат начал хрипло посмеиваться, будто на грани безумия от приятного чувства собственного превосходства.       — Бесполезное слабое бесхребетно животное! Хоть что-то осталось от твоей чести, пан?!       Эрик кричал, брызжа слюной, так близко, что голова готова была лопнуть от одного лишь звука.       «Что может знать о чести человек, подобный тебе?» — пронеслась мимолетная мысль, но озвучивать её Птачек не стал.       Ему резали и прижигали кожу, оставляли синяки — но не наносили ран, которые могли бы стать фатальными. Пусть пока и не кормили, но часто приносили воду. По сему напрашивался вывод — он нужен был живым. Возможно, они хотели содрать с дядюшки жирный выкуп, но тогда зачем эти же люди убивали скалицких солдат?       Ян был ужасно вымотан — не было больше сил эмоционально реагировать на все выпады Эрика. Никто не задавал ему вопросов — вот что раздражало больше всего. То была пытка ради пытки, и бессмысленность происходящего сводила с ума.       — Чего ты хочешь от меня? Ради чего всё это? — еле выдавил из себя Птачек, с трудом ворочая языком.       Эрик больше не смеялся, его глаза словно заволокло дымкой — он смотрел на молодого пана, но будто глядел сквозь него.       — Ради истинного удовольствия! — Мужчина широко развел руками. — Мне нравится наблюдать, как ты истекаешь кровью. И надеюсь, ему это тоже придётся по душе.       Будучи измученным, Ян туго соображал, но любому было бы понятно, о ком именно говорит Эрик.        Индржих убил Иштвана Тота. Не просто так. То было возмездие за многочисленные злодеяния венгерского шпиона, которые повлекли за собой немало бед — в том числе уничтожение Скалицы.       Иштван и Эрик были как отец и сын. Во всяком случае таковой была официальная версия. Если верить слухам, их связь была более глубокой и грязной… Насколько именно — Птачек не хотел бы задумываться.       В данный момент его поражала совсем другая мысль:       — Хочешь сказать, вы изничтожили стольких людей… Ради твоей личной мести? Если так, то ты… Определённо на голову болен.       Эрик зло усмехнулся:       — Ради мести можно далеко зайти. Наверняка Радцигов ублюдок тебе многое об этом поведал.       Пан Пиркштайна с раннего детства был избалованным и наглым, но никогда не был жесток. Воспитание шляхтича не стало преградой к тому, чтобы оставаться человеком. Он всегда был на короткой ноге с простолюдинами. В голове не укладывалось, что кто-то мог вот так просто размениваться чужими жизнями. И что хуже всего, в том числе жизнями его людей.       Холодная злость и отвращение придали ему сил и снова развязали язык:       — Не знаю, что за дерьмо ты там бормочешь, сракоголовый, но будь уверен, Индро выпустит тебе кишки, как только доберётся сюда. И будете вы с Иштваном в одном котле вариться, и черти будут по кругу в жопу вас е…       — Закрой свой поганый рот!       Очередной удар по лицу, после которого наверняка останется след. На мгновение Яну стало смешно от мысли, что подобную фразу он слышал слишком часто за последние дни. И лучше бы и дальше слышать её только от дяди.        Сплёвывая кровь, Птачек лихорадочно пытался вспомнить всё, что об этом психе рассказывал ему Индро. Пытался найти место, куда можно ударить побольнее.       — На деле ты ведь должен быть благодарен ему… Он ведь и за твоих родителей отомстил.       По тому, как солдат напряжённо застыл, стало ясно — Ян на верном пути.       — Гнусная ложь.       — Мы оба знаем, кому во лжи равных не было. В этом он был хорош, твой мандьярский любовничек…       Эрику всегда было сложно сдерживать агрессию, и сейчас он будто бы сорвался с цепи.       Ян больше не мог улыбаться или вообще выдавить из себя хоть слово, когда мощная ладонь закалённого в боях воина вцепилась мёртвой хваткой в его шею.       — Ты абсолютно ничего о нём не знаешь! Не знаешь, каким он был! — Эрик кричал будто безумец, Птачек хрипел, силясь поймать хоть крохи воздуха. — Пытаешься кусаться как побитая псина! Продолжай! Мне даже интересно узнать, сколько боли твоя изнеженная шкура сможет вынести!       Эрик отпустил его грубым небрежным движением, так, что тот покачнулся на держащей его веревке. Ян тяжело и быстро задышал, втайне надеясь, что тюремщик, выплеснув эмоции, оставит его в покое. На сегодня мучения кончатся…       Но надежды были напрасными.       Солдат отошёл к столу с инструментами, бегло пробежавшись по ним взглядом, взял в руки нож, который успел раскалиться от пламени факела.       Глаза Птачека округлились, он инстинктивно подался назад, но чертова веревка не давала двинуться, лишь только босые ноги скользили по мокрому грязному деревянному полу.       Двигаясь вдоль оголённой груди, лезвие не проникало слишком глубоко, резало и жгло кожу, причиняя невероятную боль и оставляя мерзкий запах жжённой плоти.       Ян болезненно стонал, сжимая зубы, старался терпеть до последнего, но в конце концов хриплый вопль вырвался из его горла:       — Остановись! Хватит! ХВАТИТ!       Эрик закричал с ним в унисон:       — А кровь-то вовсе и не голубая!       Всё тело трясло, по лбу стекал пот вперемешку с грязной водой. По ощущениям, пытка продолжалась бесконечно…       Неожиданно где-то в отдалении снова послышался женский голос: — …отвяжу тёлушку я свою, я водой ярочку напою. Выгоню стадо, у речки сяду, про тебя песенку запою…       Птачек уже начинал думать, что от боли и голода у него начались галлюцинации. Но по реакции Эрика стало ясно, что девичье пение не было плодом его воображения.       Солдат усмехнулся и отнял нож от его груди, но затем угрожающе приставил к лицу, не касаясь. Хищно глядел прямо в глаза.       — Советую в следующий раз следить за своим языком, ублюдок. Ведь ничто не мешает мне заглянуть и к твоей жене.       Затуманенным болью разумом пан не сразу осознал его слова.       Лишь когда орудие пыток с характерным металлическим звоном было брошено обратно к другим инструментам, в его голове будто что-то щелкнуло.       Усмехнувшись, Эрик наконец оставил его в покое, отошёл к столу и наскоро вытер руки о грязную тряпку. С каждым его движением Ян чувствовал, как постепенно теряет самообладание.       Когда мучитель поднял факел и собрался уходить, Птачек завопил ему в спину:       — Стой!.. Нет. Нет-нет-нет! — Его голос задрожал, и напускная смелость уступила место панике. — Что угодно, только не трогай их! Клянусь, всё, что хочешь! Эрик! Курва мать! Я ПРОШУ ТЕБЯ! — Его вопль заставил солдата остановиться на пороге. — Я… Я умоляю… Я умоляю тебя.       Эрик с раннего детства воспитывался с мыслью, что мир вокруг враждебен, и жизнь с каждым разом только укрепляла его в том уверенность. Проникаться к чужим людям ему было сложно. Тем более к человеку благородного происхождения, который наверняка никогда бед не знал.       Даже Радцигов бастард вызывал у него больше симпатии.       Глянув на заключенного через плечо, Эрик не испытывал ничего, кроме отвращения.       — Жалкий кусок дерьма. — выплюнул солдат, прежде чем захлопнуть за собой дверь.       Ян снова остался один. В темноте.       Наедине со своей болью и страхом.

***

      В том же здании, где Птачек провел несколько последних мучительных дней, можно сказать, буквально у него под ногами, находилось небольшое подвальное помещение, где всё это время удерживали его беременную жену.       Здесь не было мебели — только пустые бочки для вина и пыльные стеллажи вдоль стен. Подвал был сырой и холодный, но тюремщики сжалились, бросили на пол немного сена — словно подстилку для собак.       Одна-единственная свеча своим робким сиянием будто давала надежду в этой ледяной темноте — напоминала, что они ещё живы и помощь обязательно придет. Во всяком случае, такие мысли себе внушала Анета, чтобы не впасть в отчаяние.       Кто-то из них должен был оставаться сильным.       — Припечёт солнышко среди дня, спой и ты песенку про меня… — она упорно продолжала петь, даже когда голос начал дрожать, не прекращала прижимать к груди, укачивая будто ребенка бессознательную Житку. — В ясный вечер выйди на встречу, посидим рядышком у плетня…       Анета перебирала в памяти все детские песенки, которые они пели когда-то в далёком прошлом, играя вместе в саду Кунштатской крепости.       Но подруга всё никак не приходила в себя.       Когда на них напали, у Житки случился неконтролируемый приступ паники. Перенесенный страх наложился на травму детства, от которой она так и не смогла оправиться. Кошмары во сне, ужасная реальность в заточении наяву — всё это сводило с ума, и организм просто не выдерживал.       Очередной куплет Анеты был прерван скрипом входной двери.       Девушка пыталась храбриться — бросила на вошедшего высокомерный взгляд — но сердце бешено колотилось, она неосознанно обняла подругу крепче и прижала к себе колени — напряглась будто испуганная кошка, готовая вот-вот зашипеть, защищая от злобной псины своего котёнка.       Булыга одним только своим видом мог кого угодно запугать до чёртиков. Не выражающее эмоций суровое шрамированное лицо, старый потёртый шлем на голове и длинный чёрный воинский гамбезон — всё это вкупе с высоким ростом и вечным безмолвием пробирало до мурашек.       Но несмотря на то, что он выглядел как машина для убийств — сейчас мужчина не задумал ничего дурного.       Он осторожно подошёл ближе к паночкам и присел на корточки, поставив на пол деревянный поднос с двумя тарелками чечевичной похлебки и кувшином воды, придвинул к подстилке, на которой они расположились полусидя.       Мужчина всё время приносил им еду и ни разу не обронил ни слова. Никто не говорил, где они находятся, и никто ничего не требовал. Неизвестность пугала даже больше заточения.       Собравшись с силами, Анета решила первой наладить контакт.       — Вы не можете держать её здесь, не в её положении, — тихо, но требовательно проговорила девушка, глядя тюремщику прямо в глаза.       Солдат смотрел на неё с минуту, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Затем он окинул Житку оценивающим взглядом, задержавшись на её животе, но ничего не сказал.       Не добившись нужной реакции, Анета решила надавить:       — У неё жар, если станет хуже — не видать вам тогда выкупа!       Но мужчина промолчал и на этот раз.       Чувствуя, будто он издевается над ней, от отчаяния паночка сорвалась на крик:       — Да ответь же хоть что-нибудь, сукин ты сын!       — Если б он мог, уже сто раз сказал бы тебе заткнуть пасть, — лениво протянул ещё один разбойник, показавшийся на пороге. — При всем уважении, пани, эти завывания хоть чем-то помогают?       Мужчина средних лет в приличного вида броне и с ухоженной короткой светлой бородой — не вызывал такого же ужаса как огромный молчаливый надзиратель. Но его скучающий и острый взгляд светлых серых глаз всё равно держал в напряжении.       Куно облокотился спиной о дверной косяк. Он расслабленно ел яблоко, отрезая по кусочку большим охотничьим ножом, при одном взгляде на который Анета буквально ощутила, как страх застрял комом в горле.       Девушка глядела на мужчин в непонимании. И, отвечая на её немой вопрос, Булыга открыл рот, демонстрируя причину своего молчания — отрезанный под корень язык.       Паночка сразу же закрыла глаза и отвернулась, глубоко и прерывисто вздохнув, сдерживая тошноту от захлестнувшей волны отвращения. Но в конце концов, ей пришлось взять себя в руки.       Высоко подняв голову, она снова заговорила строгим шляхетским тоном, теперь обращаясь только к тому, кто мог ей ответить:       — Ей нужна сухая чистая постель, лекарь, а ещё…       — Стоп-стоп-стоп! — нетерпеливо махнув ножом, Куно прервал перечисления на полуслове. — Ты же понимаешь, насколько это глупо — пытаться что-то требовать в твоём положении? То, что вам вообще сохранили жизни — уже само по себе ценно, разве нет?       Анета почувствовала себя так, будто ей влепили пощечину.       Житка тихо и прерывисто простонала на её руках. Нахмурившись, она завертела головой во сне, по горячему лбу стекали капли пота.       Наблюдая за мучениями самого дорогого на свете человека, пражская паночка растеряла всякий запал былой уверенности.       От ужасающей картины возможного будущего внутренности сковало льдом.        — Она умрёт, и не рождённое дитя тоже, — проговорила Анета совсем тихо, будто каждое слово резало ей душу. — Вы же христиане… Неужели у тебя совсем сердца нет?       Куно приподнял бровь и усмехнулся, запихивая в рот очередной кусок яблока.       Сперва она командным тоном раздает приказы, а теперь, сдерживая слёзы, пытается разжалобить его взглядом побитого щенка. Вспоминая свою матушку, он всегда знал, что все бабы сумасшедшие. Но пытаться так грубо манипулировать собственным тюремщиком — это уже какой-то верх слабоумия.       — О, ну, мы же не звери какие, — саркастично ответил Куно, посмеиваясь.       Он пихнул всё еще сидящего на корточках Булыгу в плечо, ожидая, что тот разделит его весёлый настрой. Но когда друг обернулся и посмотрел атаману в глаза — его ждало разочарование.       Посторонние люди решили бы, что здоровяк всё также не выражает эмоций, но Куно знал своих людей слишком хорошо. Сейчас псевдо-праведник пытался его пристыдить.       Настроение вмиг испортилось.       — Ой, да заткнись ты! — нетерпеливо буркнул атаман, то ли немому товарищу, то ли собственной совести. Только кто-то один из них был нем по-настоящему.       Барон-разбойник тяжело выдохнул и закатил глаза.       Швырнув огрызком яблока прямо в Булыгу, Куно решил просто уйти. Иначе ещё немного, и он точно порешит кого-нибудь в порыве злости.

***

      Шмуэлю прежде не доводилось бывать в этих краях, и на незнакомой местности он ориентировался слабо. Тем не менее когда, выбираясь из лесной чащи, он увидел перед собой разрушенную заброшенную деревню с погоревшими руинами на холме, что когда-то назывались замком, для сомнений не было причин — оставленные разбойниками следы привели его в Скалицу.        Разорённые хижины на окраине были пусты, территория вокруг поселения заросла травой. После атаки половецкой армии люди не спешили возвращаться в эти края. У пана Радцига попросту не было ресурсов для восстановления своей вотчины.       По мерцающему свету факелов в вечерней темноте было видно, что весь разбойничий сброд сконцентрировался непосредственно в самой деревне за высоким частоколом. Повсюду стояли часовые. Даже глядя издалека было очевидно, что некогда цветущее поселение рудокопов теперь стало настоящим военным лагерем.       Удивительно, как нечто подобное могло произойти прямо под носом у местных панов. Но ближайшей отсюда крепостью был Тальмберг. И теперь скоропостижная кончина старика Дивиша вызывала еще больше вопросов.       Стараясь передвигаться бесшумно, будто призрак в темноте, Шмуэль бродил вокруг холма, пытаясь найти способ пробраться внутрь, не привлекая внимания. На счастье, ему повезло обнаружить тропу от старой мельницы до самого замка. Проход был завален обгоревшими брёвнами, но его никто не охранял.       Шмуэль ловко забрался по ним, скрипя зубами, терпел боль в травмированной ноге.       Здесь вообще не было людей. Разбойники не ждали угрозы со стороны руин, незаметно подобраться к которым было практически невозможно.       Призамковая территория была отделена от остальной деревни высоким забором. Здесь был лишь старый сенник, возле которого как раз и находился скрытый проход, а на противоположной стороне — заброшенное здание, напоминающее жилой дом, огромное дерево липы и небольшая рабочая пристройка.       По левую сторону проход в поселение, справа — к тому, что осталось от старого замка.       Двигаясь с осторожностью дикого кота, Шмуэль неотрывно следил за воротами в деревню, откуда лился свет факелов и было слышно отдалённую болтовню солдат. Но стоило немного пройти вперед, как мужчину едва не сбило с ног ужасающим смрадом, что доносился со стороны руин.       Из любопытства он приблизился к воротам справа и заглянул внутрь.        Прямо за ними находился ров, через который когда-то опускали мост для прохода в резиденцию пана. Сейчас этот мост был разрушен, как и само здание. А в яме прямо перед ним грудой были сброшены полуразложившиеся тела.       Шмуэль не был слаб духом — закаленный боями солдат многое повидал. Но подобное зрелище никого не могло оставить равнодушным. От омерзения его едва не вывернуло.       — Курвааа! Почему эти бабы такие тяжёлые?!       Следом за возгласом за спиной послышался приближающийся лязг чьих-то доспехов.       Действовать нужно было быстро, нельзя позволить себя обнаружить. Шмуэль ринулся вперед к стоящей рядом заброшенной рабочей пристройке. Присев на корточки, спрятался за старой каменной печью. Он замер, стараясь слиться с темнотой.       Их было трое.       Впереди тяжёлым шагом плелся солдат в красных одеждах, в одной руке он держал факел, другой придерживал взваленную на плечо, подобно мешку с мукой, практически нагую юную девушку.       Частично тело было прикрыто разорванной белой тканью — остатками платья, в каких обычно ходят работницы купален. Однако тряпка не скрывала безжизненно свисающие руки, на которых виднелись огромные фиолетовые пятна и кровавые подтеки.       — Наверняка жрали за троих, чтоб посочнее быть. Цуль любит пышненьких!       — Ага, ты только глянь на это вымя! — отвечали товарищу еще двое разбойников, что плелись за его спиной. Огромные и неуклюжие, они смахивали на близнецов. Держа за руки и ноги, тащили вместе тело ещё одной женщины. И состояние её было не лучше предыдущей.       Троица направлялась в сторону замковых руин. Очевидно, никто даже не задумывался о том, чтобы подарить душам бедных девушек покой на святой земле.       — Знаешь, брат, — заговорщически начал Ян Бртник, поудобнее перехватив ноги мертвой девицы, — она ведь ещё тёплая, так что мы вполне могли бы…        Пётр Бртник хрипло посмеялся, глядя на реакцию шагающего впереди Стефана, который споткнулся, едва не завалившись вместе с телом прямо в лужу.       — Я сделаю вид, что этого не слышал, сраные вы нехристи! — Если бы руки не были заняты, он бы обязательно перекрестился.       Этим дурням вполне было по силам нести оба тела вдвоем, но братья-медведи не упустили возможности в очередной раз поиздеваться над ним!       — Ну ты и неженка! Так и подохнешь, толком бабы не испробовав! — хрюкая, как дикий кабан, посмеивался Пётр, помогая Яну сбросить тело женщины в ров.       — Предпочитаю «пробовать» их живыми, — наконец скинув груз следом за ними, возмущался Стефан, разминая затёкшее плечо.       Шмуэлю стало невероятно мерзко, до мурашек пробирало то, насколько будничный диалог вели эти ублюдки. Будто шутили, попивая шнапс вечером в корчме, а не избавлялись от следов смертоубийства.       Перед глазами сразу вспыхнули ужасающие воспоминания Кутна-горской резни в еврейском квартале. Когда люди, подобные этим, не щадили никого — стариков, женщин и детей. Для таких нет ничего святого, и, по его мнению, они сами заслуживают только смерти.       Хотелось кинуться прямо на них, перерезать глотки каждому и бросить их гнить прямо в этот же ров. Но гнев пришлось смирить. Подобная выходка, до сумасшествия безумная, не могла закончиться ничем хорошим.       Свершив свое грязное дело, разбойники сразу же поплелись обратно в лагерь.       Братья Бртники все не унимались:       — А может, ты из тех, кому нравится хрен в жопе?       — Только скажи — мы это мигом!       — Захлопнитесь! — прорычал Стефан, ускоряя шаг, лишь бы побыстрее отвязаться от этих засранцев.       Под заливистый смех разбойники наконец ушли.       Осторожно поднявшись на ноги, Шмуэль собирался выбраться из укрытия, но как только сделал первый шаг — наткнулся коленом на что-то твёрдое.        С характерным металлическим звоном с наковальни свалились щипцы прямо на лежащий поблизости молот.       Мужчина напрягся всем телом, глянул в сторону деревни.       Опасность была непозволительно близка. Один неосторожный шаг — и песенка его спета. Но в этот раз, к счастью, все обошлось. Его никто не услышал.       Проклиная про себя весь мир, Шмуэль тяжело выдохнул.       Разумеется, он не мог зажечь факел. В темноте, пусть даже при лунном свете, видеть мелкие детали дальше своего носа было сложно. Тем не менее теперь он решил внимательнее глядеть по сторонам.       Осознание приходило медленно.       Молот, наковальня, старая печь… Если они все-таки находятся в Скалице, насколько ему было известно, там был только один кузнец.       Не веря самому себе, Шмуэль на негнущихся ногах выбрался из пристройки, чтобы рассмотреть картину целиком.       Кузница, дом, дерево липы, а прямо под ним…       Когда взгляд уловил грубое очертание деревянного креста, вмиг будто стало тяжело дышать.       С замершим сердцем Шмуэль глядел на крест безотрывно, боясь сделать лишний шаг.       Не так… Всё должно было быть не так!       Когда был ребёнком, он сотни раз представлял себе злополучную встречу с отцом. Как выскажет ему все обиды и гордо будет смотреть прямо в глаза.Теперь же они с Индржихом должны были прийти сюда как братья. Шмуэль искренне желал лишь почтить память Мартина, узнать чуть больше о его прошлом.       А не заявляться сюда тайком, словно вор, лишь только чтобы увидеть, что дом отца в очередной раз осквернён головорезами!       Сжимая кулаки, Шмуэль закрыл глаза и сделал глубокий вдох, буквально заставляя себя отвернуться, осторожным шагом направился в сторону разбойничьего лагеря.       Сейчас на всё это не было времени.       Если он не хочет прилечь под липой рядом с отцом и встретиться с ним на том свете — нужно двигаться дальше.       Сейчас во что бы то ни стало нужно выяснить, где они держат Птачека.

***

      Пан Радциг Кобыла был верным сторонником короля Вацлава, и за время своего служения в качестве королевского гетмана сумел нажить немало врагов.        Сам Вацлав ещё до вхождения в титул был прославлен как человек низменных страстей, и когда его батюшка почил и бразды правления перешли в его руки — несогласных пришлось затыкать силой.       Благородный род Цулей из Остршедека был в числе тех самых смутьянов. Радцигу было приказано разобраться с Хагеном Цулем и его семьей — родовой замок сожгли дотла, отца Хагена повесили, а имущество конфисковали. Разорённый и униженный аристократ не мог смириться с потерей и, как и многие в его положении, стал бароном-разбойником.       С тех пор прошли годы.       Юный Микулаш, сын Хагена, провёл эти годы бок о бок с отцом, рос под его крылом в атмосфере вечной ненависти и борьбы за выживание.       Жестокость была неотъемлемой частью их жизни. Мать погибла при его рождении, отец жил воспоминаниями о былом величии, во всех бедах семьи виня лишь Радцига Кобылу.       Но Микулаш смотрел на картину под другим углом. Его отец был глуп и слаб — из-за своих амбиций лишил его всех благ, положенных по праву рождения.       Вскормленный на байках о своей исключительности, Микулаш всегда считал, что достоин большего. Как только появилась возможность, он оставил отца, забрав с собой часть людей, отправился в Прагу за лучшей жизнью.       Там они занимались тем, что умели лучше всего — убивали и грабили, но теперь во славу короля Сигизмунда.       Того самого Сигизмунда, который в итоге оставил своё войско ни с чем.       Во время битвы при Сухдоле, выступая на стороне пражан, юный пан Цуль сумел ухватить часть обещанного им серебра. Но его цена была слишком высока — битву они проиграли, в тот день он лишился многих друзей под натиском войска пана Кобылы.       Разбитый во всех смыслах, Микулаш вернулся домой, только чтобы узнать, что его отец убит — пал от руки Радцикого бастарда.       Если глядеть со стороны, то в какой-то степени это даже забавно — то, с каким рвением вселенная раз за разом сталкивает их лбами.       Наполняя кубок вином из бочонка, молодой пан Цуль усмехнулся своим мыслям.       Выслушивать очередную истерику Эрика он предпочёл вполуха.       Его новый приятель, с которым они зазнакомились еще под Куттенбергом, не отличался кротким нравом, хоть и был чрезвычайно полезен. Их объединил общий враг, но по своей сути людьми они были абсолютно разными.       Эрик — был младше где-то на пять лет, но уже успел стать прожжённым салдафоном, Микулаш — пусть и выращенный среди отбросов, но все же аристократ.       Его каштановые волосы всегда были ухожены, а щетина гладко выбрита. Сиреневый, как герб его рода, шаперон на голове и такого же цвета гамбезон под сияющим миланским панцирем — он был больше похож на торговца, чем на рыцаря.       Эрик же, по его мнению, напоминал злую бездомную собаку. Во всяком случае его крик, который из командного шатра наверняка было слышно по всей Скалице, абсолютно точно напоминал собачий лай.       — Ни за что не поверю, что такой бывалый вояка ни разу не видел, как разбойничий сброд ведёт себя с бабами, — пригубив из кубка, прервал непрекращающуюся тираду Микулаш, оперевшись локтем на бочонок с вином. — Они безжалостны, за то им и платим. Слегка переборщили с парой шлюх, чего в этом ужасного, а?       Эрик с трудом выносил своего вынужденного союзника.       Его выводила из себя сама мысль о том, что приходится объяснять, почему приводить в лагерь женщин из Тальмбергских купален — это плохая идея.       — Это происходит не в первый раз. Ты и так привлекаешь слишком много лишнего внимания! Их могут начать искать! И обнаружить нас раньше времени!       Цуль приподнял бровь и усмехнулся, не воспринимая его опасения всерьёз.       — А разве мы не будем к этому готовы?       Вопрос повис в воздухе без ответа, когда в шатёр вошёл капитан нанятых Цулем разбойников.       — Паны… — Куно неловко промолчал, по напряжённой обстановке было ясно, что он заявился не вовремя, но Микулаш махнул рукой, намекая ему продолжать. — Девице на сносях становится хуже. Если не найти лекаря, чего доброго, и концы отдаст.       Цуль усмехнулся и театрально развел руками.       — И где прикажешь искать его в этой дыре, а? — вопрос был риторическим, отвечать на это Куно не стал.       Микулаш тяжело выдохнул и снова наполнил кубок из бочонка. Затем продолжил поучительным тоном, медленно подходя к Эрику:       — Вот это действительно проблема, о которой должно задуматься. Если из неё благополучно вылезет сын, это может сыграть нам на руку. Два Роновца и племянница Бочека Кунштатского будут стоить дороже пузатого трупа и никчемного калеки. И всё же я не мешаю тебе вымещать злость на нашем денежном мешке. Так что и ты мне не мешай. — Эрик выглядел как разъяренный бык, готовый броситься на него в любой момент, но Цуль не останавливался: — Живи себе спокойно, пока сын Радцига не прискакал на единороге. Уж с ним-то мы оба найдем, о чём потолковать…       Куно из Рихвальда не хотел вмешиваться в разговор. Эти двое давно стояли ему поперек горла. Но сейчас он услышал для себя что-то крайне неожиданное.       А потому все-же спросил:       — В каком смысле «сын Радцига»?       Пан Цуль улыбнулся в ответ и махнул рукой с кубком, едва не брызнув напитком прямо на Эрика.       — Ах да, ты же не знаешь! Помнишь того мелкого ублюдка, зарубившего моего отца на дуэли? То был Кобылов бастард! Что делает моего старика ещё большим неудачником!       — Он… — Куно застыл как вкопанный, но никто не придал этому значения. — Это был сын Радцига?       — Так точно! Ещё один повод убить его побольнее!       В моменте чаша терпения переполнилась — резким движением Эрик выбил кубок из рук шляхтича и схватил его за панцирь, с силой притягивая к себе.        Его взгляд был переполнен ненавистью, будто адское пламя плескалось в глазах.       — Никакого убийства не будет! Он нужен мне живым!        — Матерь Божья… Да помню я! Незачем так орать! — Цуль был слишком пьян, чтобы испугаться по-настоящему — Очень постараюсь, но если он сам бросится на меч в пылу сражения, тут уж извини, друг мой.       Микулаш поднял ладони в примирительном жесте, при этом с усмешкой глядел разъярённому солдату прямо в глаза.       Понимая, что сейчас говорить с идиотом бесполезно, Эрик отпустил его резким брезгливым движением, будто боясь испачкаться.       — Если есть желание остаться при деньгах и сохранить на плечах свою голову — будешь делать, как я сказал!       Не оборачиваясь, бросил солдат, покидая шатер.       Когда Эрик наконец ушел, Куно и Микулаш остались наедине, шляхтич закатил глаза и тяжело вздохнул.       На самом деле его больше волновали пятна вина, которые будет очень сложно вывести с любимой одежды, чем капризы этого агрессивного ребёнка.       — Бешеный ублюдок, скажи? — усмехнулся Цуль, глянув на Куно, но тот лишь неопределённо пожал плечами, не желая влезать в их конфликт.       Пан бросил печальный взгляд на кубок, сиротливо валяющийся в углу, но не стал его поднимать. Решив, что на сегодня выпивки хватит, присел в кресло во главе стоящего в центре шатра длинного стола, и, расслабившись, закинул на столешницу ноги.       — Оттого и внушает доверие. В его мотивах я уверен наверняка. — Скрестив руки на груди и откинув голову на спинку кресла, он слегка сощурился, глядя на разбойника. — А что насчет тебя?       Заданный вопрос вывел Куно из тяжелых мыслей.       Помнимая, к чему клонит юнец, разбойник выпрямился, не желая демонстрировать покорность.        С родом Цулей он был знаком достаточно давно. Старик Хаген всегда был человеком чести, возможно, даже пёкся о ней слишком сильно, отчего и встретил такой печальный конец.       Но о его сыне нельзя было сказать того же.       Его уродливые наклонности у любого грешника могли вызвать мороз по коже. Именно он настаивал, чтобы людей пана Кобылы уничтожали с особой жестокостью.       Куно не сразу признался себе, но ему это порядком осточертело. Возможно, его душа всё же не прогнила столь сильно, как это случилось с молодым Цулем.       А возможно, ему просто недостаточно платят.       — Ручницы и так навели шороху. Мы захватили в плен Птачека. Устраивать месиво не было необходимости.       Микулаш криво усмехнулся.       — Позволь это решать тому, кто тебе платит. В противном случае, найти шайку вам на замену труда не составит. — Затем улыбка с его лица пропала, и пустой взгляд устремился куда-то вдаль, — Я всё ещё помню, что ты бросил моего отца умирать.       Он сказал это без угрозы и скрытой ненависти, будто подмечая как факт, для самого себя.       И всё же Куно напрягся. Его холодное безразличие могло быть опаснее горячности Эрика.       — Старик сам решил устроить дуэль. И я на него не работал, пан.       — Ну-ну, я знаю, что тебе предложили монету, а ты даже не попытался защитить своего благодетеля. На самом деле я тебя не виню. Ему давно положено было сдохнуть. Только вот терпение моё не безгранично. Не забывай об этом. — Помедлив, он добавил с усмешкой: — Пан.       Напоминание о собственном благородном происхождении прилетело будто плевок в лицо. Скрипя зубами, Куно сдерживался, чтобы не влепить ему по роже.        По большому счету, разница меж ними была лишь в том, что, вместе со своей семьей пан Рихвальд действительно потерял всё, оставшись с голым задом. Рядом не было папаши, сорящего деньгами.       У Куно была только его банда, ради которой он был готов пойти на многое, чтобы им больше не пришлось страдать в нищите.       Деньги для него были важнее личной неприязни. И этот выпад со стороны Цуля он благополучно проглотил.       Не прощаясь, молча развернулся и покинул шатер, оставляя его величество упиваться чувством собственного превосходства.

***

      Сосчитать в ночи точное количество людей в лагере, конечно, было невозможно. Они заняли часть уцелевших зданий, помимо этого по всему поселению были расставлены палатки, но в первую очередь, в глаза бросался установленный на главной площади у деревянного помоста шатёр, который, скорее всего, служил импровизированной ставкой командования.       Чтобы собрать такое количество людей — требуются немалые ресурсы. Кто бы это ни был, очевидно, они были настроены серьёзно играть в войну.       Шмуэль продвигался по лагерю с предельной осторожностью, стараясь оставаться в тени и по возможности улавливать каждую деталь, которая могла быть потенциально полезной.        Большая часть солдат была обряжена в доспехи без отличительных знаков. Но местами тут и там Шмуэль натыкался на знамя, которое прежде не встречал — бело-золотой цветок на пурпурном поле.       Прячась за одной из палаток, он вдруг увидел старого знакомого. Коренастый, с короткими волосами и поросячьими глазками, лицо молодое, но уже испещрённое морщинами. Эту вечно злобную морду — будто месяц не может посрать, ни с кем другим было не спутать. Эрик — та самая мразь, что командовала истреблением его людей в Кутна-горе.       Ладони сжались в кулаки сами собой, но Шмуэль старался не поддаваться эмоциям.       Он заметил странную деталь, руки солдата были перепачканы в крови.       Когда засранец скрылся в командном шатре, Шмуэль пригляделся к месту, откуда он держал путь. Судя по уцелевшей вывеске, то было старое здание корчмы. Пробраться туда с центрального входа незамеченным было невозможно. Пришлось обойти со стороны вдоль частокола, моля всех святых, чтобы никто из ратаевского семейства не обнаружился позже в той самой яме у руин.       Дверь никем не охранялась, но была заперта. К счастью, в поясной сумке нашлась пара отмычек, и это маленькое препятствие не стало большой проблемой.       — Пан Птачек… Я пан Птачек из Пиркштайна… Вы не можете, не смеете со мной так…       В помещении было сыро и темно. Птачек нашелся в центре комнаты, подвешенный за руки, будто свиная туша перед разделкой. Что-то бессвязное бормотал себе под нос.       Аккуратно прикрыв дверь, Шмуэль подошёл ближе, на ходу вытаскивая кинжал, сразу же принялся обрезать веревки.       — Эй! Пан! Очнись, слышишь?       — Индро… Ты пришёл?       — Ну, почти…       Когда верёвки наконец оборвались, Ян тут же свалился на пол с глухим стоном.       Кровь начала приливать к рукам, которые он уже не чувствовал. Измученное тело не слушалось.       Спаситель помогал подняться, закидывая одну из его рук себе на шею, и наконец Яну удалось разглядеть лицо.       — Ты? А где..?       Шмуэль шикнул, не отрывая взгляда от двери:       — Веди себя потише! Я здесь один, нужно быть очень осторожными и драпать поскорее. Давай, поднимайся!       Только окончательно встав на ноги, Птачек вдруг осознал, что происходит.       Но вместе с тем где-то на задворках сознания вновь всплыли слова Эрика.       Он вспомнил, что в плену был не один.       — Нет… Моя жена, мой сын! Мы должны… Мы должны помочь им!       — Нет времени! Мы обязательно вернёмся сюда. Но сейчас, вдвоём, мы ничего сделать не сможем!       Птачек явно был не в себе. Паника придала ему сил, и он начал брыкаться, будто заяц, пойманный охотником в ловушку.       — Нет! Отпусти меня!       В их положении шуметь было опасно, и Шмуэлю ничего другого не оставалось.       — Ben zona..! — Перехватив его со спины за шею, что есть силы зажимая ему рот и нос, перекрыл доступ к кислороду, пока тот не потерял сознание. — Прости, друг.       Наверняка для пана в будущем это воспоминание будет унизительным. Но чтобы будущее наступило, им любой ценой нужно выбраться отсюда живыми.       Шмуэль не воспитывался в семье кузнеца и не был таким силачом, как Индро. Взвалив Птачека себе на спину, он сделал пару неуверенных шагов, привыкая к грузу.        Тяжело вздохнул, осознавая, насколько трудным будет обратный путь.       Тихо, насколько это было возможно, он выбрался обратно во двор, и уже собирался уходить, но…       Рядом с дверью, из которой он вышел, чуть ниже была ещё одна, что вела в подвал. Во дворе, на пути к ней, стоял мужчина в полном доспехе.       Он держал в руках медицинские эликсиры — настой ромашки, календулы и снадобье от лихоманки.       Широко раскрыв глаза, оба уставились друг на друга, точно не зная, что делать дальше.       Стараясь не паниковать, Шмуэль горько усмехнулся про себя.       До сих пор всё шло даже слишком гладко.       Парень напрягся всем телом, будто зверь перед прыжком. Не издавая ни звука, медленной вытащил из-за пояса кинжал, угрожающе выставив его вперед.       Шмуэль слабо представлял, как сможет защищаться с тушей на спине да ещё и против целой армии, но то было действием неосознанным.       Куно скептически приподнял брови, размышляя, осознает ли юнец, насколько жалким сейчас выглядит.       Затем где-то вдалеке раздались голоса его парней:       — Атаман, мы закончили!       — Ага, Стефан чуть в ров не свалился! Как девка визжал!       Судя по звону доспехов, солдаты явно приближались.        Счёт шел на секунды.       Шмуэль начал нервничать, сердце колотилось как бешеное, мысленно он уже готовился биться до самой смерти.       Затем Куно, не разрывая с ним зрительного контакта, отошёл ближе к воротам во двор корчмы и строго завопил:       — И что, больше других дел нет? Тогда идите, прижмите свои жопы наконец, или я вам мигом найду чем заняться!       Ворчливо бормоча что-то нечленораздельное, солдаты побрели в другую сторону.       Шмуэль застыл в непонимании.       С этим человеком они не были знакомы, но отчего-то он не стал трубить тревогу.        Тем не менее, разбираться его мотивах или рассыпаться в благодарностях не было времени. Пряча кинжал и перехватывая пана поудобнее, Шмуэль быстрым шагом ринулся обратно, откуда пришел.       Пан Рихвальд глядел ему в спину, скрипя зубами — сам не верил, что действительно это сделал.       Когда беглецы скрылись из виду, из-за угла вышел Повеса.       По скрещеным рукам и кривой усмешке было видно, как он доволен собой.       — Вот так просто позволяем нашим деньгам сбежать? Это что, проблески человечности, Куно?       Атаман одарил подчинённого испепеляющим взглядом и раздражённо пихнул ему в руки целебные настойки.       Широким шагом направился прочь, напоследок бросив через плечо лишь:       — Пора готовиться.

***

      Пробираясь в ночи по полям, а затем и через густой лес, таща на себе бездыханное тело рыцаря, Шмуэль чувствовал себя великомучеником.       Пот стекал ручьем, нога ныла безумно, но ни на секунду он не помышлял о том, чтобы бросить Птачека.       В памяти постоянно всплывал тот день, когда Индро спас его, точно также таща на своем горбу из лагеря пражан.Тогда у них была лошадь. Как жаль, что сейчас всех их скакунов перебили. А ближе к рассвету Шмуэль и сам чувствовал себя как подыхающий вол.       — Слишком много ты каши ел, хренов засранец…       Измученный жаждой и болью, он плёлся по пыльной дороге в сторону Тальмберга, еле передвигая ноги.        Утро, на редкость, было приятным — никакого дождя и ветра, только солнечный свет, что бил прямо в глаза, как будто его голова и так трещала недостаточно сильно. А пан, как назло, даже и не думал приходить в себя.       Перебирая на языке все известные ругательства, лишь бы только и самому оставаться в сознании, Шмуэль вдруг услышал топот приближающейся конницы.       Они шли спереди, но из-за поганого солнца приглядеться было сложно.       В сердце поселилась робкая надежда, и силы разом его покинули. Ноги подкосились — Шмуэль упал на колени, всё так же продолжая удерживать на плечах Птачека. Был готов встретить их — кто бы это ни был. Враги или друзья, разбойники или солдаты Тальмберга.       Был готов умереть, если суждено.       Грохот стих. Всадники остановились совсем близко, человек пятнадцать, не меньше.       Шмуэль не поднимал головы, пытался встать, но тело подводило. Он слышал, как их предводитель спешился, бренча доспехами, затем совсем близко раздалось:       — Дорога домой превратилась в то ещё испытание, а?       Голос названного брата прозвучал для него точно пение ангелов. С трудом поднимая затуманенный взгляд, Шмуэль увидел обеспокоенного Индро. В свете солнца, что сияло за ним, сын кузнеца будто спустился с небес даровать им спасение.       — Это всё Птачек и его дерьмовая удача. — Сквозь пелену усталости и истощения Шмуэль не смог сдержать улыбки от переполняющей сердце радости.

***

      Индро возносил немую молитву, сидя напротив злополучной двери, куда его все никак не хотели пускать. Тальмбергский лекарь делал свою работу, и, конечно, мешать ему никто не смел.       Вина изнутри съедала юного рыцаря по кусочкам, и своими мыслями он подпитывал её всё сильнее.       Многие бы сказали: «Ты ни в чём не виноват!»       Но в голове у кузнеца выстроилась простая логика, которую любой деревенский босяк смог бы понять.       Проблема была в том, что он согрешил.       Когда-то давно потерял себя в мыслях о мести. Убил Иштвана Тота — посеял ещё одно такое же гнилое зерно ненависти в его прихвостне. Из-за чего теперь поставил под удар своих близких. Он согрешил.       Поддался похоти, упившись до беспамятства, породил такого же бастарда, как и он сам. Отчего пришлось пренебречь своим долгом. Телохранитель, которого не было рядом, чтобы защитить. Он согрешил.       Ян верил ему бездумно. Не смог отказать, потому что связь их крепче, чем у самых верных друзей. Крепче, чем положено быть у мужчин. Он согрешил.       Мысли набатом били по нервам, руки начали дрожать. Сейчас он не мог просить прощения у своего пана, и оставалось лишь вымаливать его у Господа.       Наконец дверь открылась, и лекарь позволил ему войти.       Учёный муж что-то долго говорил, но Индро не мог его услышать.       Все естество сосредоточилось на том, чтобы уловить малейшие изменения на теле Птачека.       Вся его грудь была перебинтована, на лице несколько синяков и разбита губа — ничего такого, с чем они не справлялись в прошлом. Но даже этого телохранитель ни в коем случае не должен был допускать.       Лекарь сказал, что всё будет в порядке— уж это Индро расслышал наверняка. Оставил несколько видов целебных настоек и мазей, затем удалился.       Они остались вдвоём.       Индржих присел на стул рядом с кроватью пана. Не мог отвести взгляд от его лица.        Ян беспокойно хмурился, у него был жар. Наверняка во сне всё ещё находился в том ужасном месте.       Индро протянул руку и осторожно запустил пальцы в его светлые волосы. Хотелось стать для него опорой даже в мире грёз.       Не раздумывая о том, что кто-то может войти, рыцарь наклонился и поцеловал своего пана в лоб. Сейчас весь мир для него был неважен. Пусть хоть сотню раз сожгут на костре.       — Таким печальным взглядом только покойников провожать… — Тихий хрип знакомого голоса стал самым приятным звуком за последнюю неделю.       Не в силах смотреть Яну в глаза, Индро прислонился лбом к его виску, тепло улыбаясь. Он редко плакал, но сейчас пришлось потрудиться, чтобы держать эмоции под контролем.       — Вроде я ещё жив. Но можешь поцеловать ещё раз, чтоб знать наверняка…       — Прости меня. Я должен был сразу подумать о том, что подобное может произойти. Должен был оставаться рядом с вами. Я так виноват перед тобой…       — О, безусловно, кузнечик. Во всех бедах мира только ты один и виновен. — Весело приподняв брови, Ян похлопал оруженосца по щеке, в шутку, будто провинившегося щеночка.       Не держа никаких обид на верного друга, хотел добавить что-то саркастично-остроумное, но…       Не сумел ничего придумать.       Едва появившись на его лице, улыбка быстро увяла. Рука упала обратно на кровать.       Он глядел прямо перед собой, прокручивая в голове одни и те же ужасающие картины, что рисовало воображение.       Сколько раз происходило подобное? Очередное спасение подоспело очень вовремя. С ним, как всегда, всё будет в порядке.       А что же он сам?       Не способен защитить даже собственную семью.       — В этот раз мы не должны позволить ему уйти, Индро. — Пан неосознанно сжал кулаки, не обращая внимания на боль. — Я лично порешу поганого ублюдка.       Уточнять, о ком он говорит, не было необходимости. Пусть подобные мысли также были греховными, Индржих сотню раз пожалел, что не добил Эрика, когда была возможность.       В голове вновь пронеслись слова, которыми он завершил свою молитву в пустом коридоре:       «Клянусь, от того, что должно, я больше никогда не буду убегать.»