Похождения императора

Вот море молодых колышат супербасы:

мне триста лет, я выполз из тьмы.

Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы...

Они не такие, как «мы».

И я не горю желаньем лезть в чужой монастырь —

я видел эту жизнь без прикрас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир.

Пусть лучше он прогнётся под нас...

Однажды он прогнётся под нас.

© Машина времени;

"однажды мир прогнётся под нас"

22:30, пятница. Даунтаун. 22:55: Вандал. Заброшенная клиника. Поставки второй положительной. Шантаж. 23:20: рейд на склад Шабаша. 23:40: The Last Round. Прим.: шп-н. в Ан-х? (Прим.: отменить, если возникнут сложности.) Ручка аккуратно сложена на подставку. Себастьян делает на полях ежедневника последнюю метку, прежде чем хрустнуть (в наслаждении) позвоночником. Он уже и забыл, каково испытывать такую жгучую боль в грудном отделе; в последний раз у него так затекала спина во время его учёбы в Академии Кольбера. Как раз, кажется, перед тем, как его изъяли "для профпроверки"... После его мобилизировали à la Grande Armée - а потому к тысяча восемьсот пятнадцатому у него не болело уже ничего. Потому что болеть было нечему. По объективным причинам. Ватерлоо отняло у него не только мальчишечью радость, но и бьющееся в ритме сальсы сердце. Если бы не Сир, разглядевший в юнце потенциал, лежать бы ему тогда где-то в траншее среди павших товарищей. Досадно, наверное... Ла Круа чуть-чуть хмурится. Его мама всегда хотела, чтобы он стал фельдшером. Отец - делал ставку на генерал-лейтенанта наземных войск. А он стал мёртвым. Не тот карьерный путь, каким гордились бы родственники. Но, справедливости ради: Себастьян всё равно пережил их более, чем на полтора века. Он считает это вполне себе значимой гордостью. Так что... Приемлемо. Хотя он никогда не признается даже себе, что скучает по родителям. Князь Лос-Анджелеса тяжко вздыхает (по привычке, конечно же; лёгкие у него пришли в негодность всего через пять лет после обращения. Вероятней всего, заслуга умеренного климата в Антверпене.) Ну ладно. Не время предаваться воспоминаниям. То, что он мёртв, не означало, что ему нечем заняться. «Работать, работать и ещё раз работать!» — девиз всех, кто пытался чего-то добиться по жизни. В том числе... Тех, кто хотел выбраться из навозной кучи в посмертии. Иногда князь Ла Круа действительно ненавидит собственную не-жизнь. Трудоголизм, очевидно, у него в крови. Так. Посмотрим. Есть контакт. Спустя сутки его ждала встреча с японскими вампирами: их коллеги с Востока прибудут с предложением о сотрудничестве. ...а это значило, что назревает ещё одна головная боль. Принц внутренне стонет. Не то чтобы он не любил азиатов; вовсе нет. Ксенофобия в их нынешнем положении вообще больше вредила, чем толкала семьи на развитие внутриструктурных союзов. Так что отнюдь. Он старался налаживать коммуникационные связи с ближними. Те были прекраснейшими партнёрами - как в делах, так и вне официальщины. Они привозили с собой в качестве дипломатического презента превосходные образцы крови. Вот только ничто из этого не успокаивало его бедные нервы. Слишком много безумия. Слишком много политики. Привычно, но всё равно утомляет. Князь уже хочет закрыть ежедневник и немножко вздремнуть, как вдруг... БАМ! Волчья туша неожиданно резво ударяет о его ставни. Ла Круа в шоке пятится. И «думает». Да нет же. Этот не-человек был мастером в вопросах скрытности - и никак не мог сделать это нечаянно. Тот, кто пробил своим весом окно, наверняка знал, что творит... И сидел сейчас на полу, с любопытством принюхиваясь на зов крови. Ублюдок. Ла Круа внутренне стонет, без труда прознав в незнакомце товарища. Хотя лучше б не узнал. Где это видано - чтобы вампир (да ещё и историк, господи) бегал по ночам волком?.. Позорище. Волку, однако, на его раздражение плевать. Хоть бы приличия соблюдал, ради Каина... Князь всегда вздрагивал, завидя вдалеке звериную шерсть; их выдающийся член общества, разумеется, отличался от оборотней - но издалека было вообще непонятно. Ужасно. Из двух зол между оборотнями и Охотниками на вампиров Себастьян с вероятностью в сорок процентов выберет второе... Первые их ненавидели по какой-то совершенно загадочной причине. Как странно. Он вот всегда нормально относился к животным. Сопение. Пушистый волчок неотрывно глядит на него через щель на окошке. Очень пристально и не мигая. Угрожающе даже. Ла Круа стонет. —Чего тебе нужно, Катберт? Пауза. Зверь - как ни странно - молчит. Хвостом только машет, но как-то по инерции; Себастьян вообще сомневался, что его верно расслышали. На всякий случай он нащупывает рукой свой стилет. Пусть каинит Гангрел и изучал только то, что связано было с вампирами - но такие визиты все равно напрягали. Особенно Себастьяна. Он не очень-то доверял историкам. Даже тем, кто относился к своей специальности серьёзно и с похвальным рвением. По иронии судьбы - но Ла Круа слишком хорошо знал, какая огромная власть сосредоточена в руках манипуляторов прошлым; и как легко последним, будто по щелчку пальцев, перепрошить разум целых цивилизаций. У него самого было историческое образование в постреволюционной разрухе Франции. Он знает, о чём, чёрт возьми, говорит. Катберт Беккет тем временем почёсывает лапой за ухом. Сразу же, без обиняков, он переходит к делу: —Саркофаг из Анкары. Здесь. В Лос-Анджелесе. Если пошлёшь кого-нибудь из своих миньонов - у нас все шансы запечатлеть историю, — тон звучит непривычно-восторженно. Себастьяну так, по крайней мере, кажется. Он приподнимает изящную бровь: —И ты ожидаешь, будто мне есть дело до твоих изысканий? Что-то, что поспособствует укреплению власти в этом богом забытом курятнике? Дикий вампир-исследователь чуть щурится. —Может быть, да. А может, и нет. Покажешь его покровителям — они возвысят тебя до ранга Архонтов. Едкость усмешки. —...или — убьют. Клык обнажается в поистине жуткой, плотоядной ухмылке. Беккет цепляет зрачками его зубы: —Вот и проверим. С этими словами вновь обернувшийся трупом волк подобрался к нему. Сырое, с привкусом чьей-то печёнки дыхание близко-близко у уха - а руки обхватывают его поперёк талии. Принца Лос-Анджелеса без особых прелюдий швыряют на роскошный диван. Секунду спустя Беккет наваливается сверху, рыча-обнюхивая его благоухавшее кровью тело: Себастьян недавно поел. Зря, видимо. В эту ночь ему снова не дадут отдохнуть. Но, может, хоть днём выспится, устало вздыхает Ла Круа, зарываясь лицом в шерсть Сородича. ...или на том свете. Хотя это уж точно навряд ли. Этот этап он уже проворонил.

***

Следующий день ознаменовал банкет у Старейшин: ничего необычного. Лицемерие, лесть и интриги; Ла Круа привык. Беспокойство вызвал, разве что, его вызов в капеллу Штрауса... Самая неприятная часть встречи, по его мнению. Последний его недолюбливал чисто на инстинктивном уровне. Впрочем, хмурит лоб князь: возможно, на это и были основания. Хотя он до сих пор не понимает, как можно быть настолько злопамятным. Это было-то в прошлом столетии. Когда он в тот раз вскользь сообщил регенту, что тому не помешает сменить наряд на нечто менее радикальное - на него посмотрели, как монтаньяр глазел бы на жирондиста в Провансе. С точно таким же презрением, очевидно. Примоген даже подышал на него с похожей озлобленностью. И, по всей видимости, мысленно указал, в каком направлении он может идти со своими советами. А Себастьян в тот самый раз всего лишь хотел помочь! Разве его вина в том, что консервативные родичи не сознавали последствий поступков? Клан Тремер выглядел слишком экстравагантно для ночных улиц Лос-Анджелеса. Даже для проституток. «Слишком», Ла Круа повторится; нет ни единого смертного, что счёл бы приемлемым ярко-кровавый плащ и очки прямиком с обложки фантастик-"Матрицы". Впрочем, это уже не его проблемы, — леденящий кровь взгляд. Нарушение "Маскарада" влечёт за собой санкции. С тем будут разбираться суды Камарильи. Он, в общем, лишь уведомитель... Который однажды не прочь дослужиться до палача. Если очень уж сильно повезёт. И если он проявит себя должным образом на посту князя Лос-Анджелеса. ...а вообще - принц вновь вздыхает - кого же он, чёрт побери, обманывает? Это всего лишь зависть. Ему самому стоило немалых трудов перестать оплакивать свой мундир, изношенный в хлам уже спустя десятилетие беспрерывной эксплуатации... Тогда его заставили сменить прикид с боем. Сначала на плащ - а потом и классический костюм-тройку. Ла Круа до сих пор тосковал по моде девятнадцатого столетия, если уж совсем быть с собой откровенным. Как и по бумажным, мягко скрипящим пером перепискам. Его раздражала необходимость подстраиваться каждые тридцать лет к течениям времени. Его вообще не предупреждали, что бессмертие влечёт за собой такие последствия: и он вновь ужасается, словно в ледяную прорубь опущенный. Кошмарно. Он к электронной почте-то с трудом привык. Не без помощи гугла, разумеется - но Себастьян должен признать, что его аналитические способности в этот раз оказались скудны. Каин помилуй. А на дворе ведь всего 2004 год. Если в обозримом будущем мир заполонят артефакты с искусственным интеллектом, отбирающие у людей последнюю каплю мозга - он окончательно выживет из ума. Впервые в своей долгой жизни Вентру завидует Носферату, что годами не выползали из своих канализаций... И не видели тем самым всех ужасов. Воистину, незнание - благо. Ла Круа наконец достигает покоев Максимилиана; уловив краем глаза присутствие старшего родича, быстро натягивает на лицо благодушную маску. Глава Тремер - отвечает тем же. Тот бы сейчас с удовольствием посмотрел, как его распинают на ветхозаветном кресте Охотники. Взаимно, кстати. Себастьян его тоже не любит. Регент Максимиллиан Штраус всегда пенял Старейшинам Камарильи за то, что Ла Круа «слишком юн», чтобы держать цепкой лапкой власть в Америке. А значит - следует передать полномочия кому-то с бóльшим опытом в административно-правовом ракурсе. И с бóльшим же возрастом. Наверное. "Самому регенту, например", — шли тогда хохочущие шёпотки по всем теням Мира. Чересчур предсказуемо. Каждая крыса в их мёртвом мире желала лишить его права на собственность. Ла Круа морщится. Как и всегда при таких мыслях, лицевую поверхность пронзает судорогой. «Юн»?.. Ему двести десять грёбаных лет. Он служил Наполеону и родине, видел сожжение Москвы русскими и взятие, прости-господи, Бастилии... Одним глазком. Последнее было в его неполные два с половиной года. Разумеется, это ничто по сравнению с пятисотлетием - юбилей которого регент, кстати, отмечал лишь недавно - но он тоже имеет право на уважение! С каких пор ему нужно отчитываться перед кланом Тремер за действия? Правитель Лос-Анджелеса фыркает. А Штраус в это же время с насмешкой зовёт: —Князь Ла Круа. Вы ещё с нами? — учтивый тон, казалось бы, выедает последнюю клетку у мозга. Усилием воли принц возвращает на лицо бесстрастное выражение. —Разумеется. Выкладывайте. Желательно, побыстрее. В Санта-Монике вновь беспорядки. Молчание. Максимиллиан глядит на него сквозь красноватую поверхность очков. —Имя "Ибрагим" вам о чём-нибудь говорит? Пауза. С секунду они глядят друг на друга: замерев и задумавшись. Наконец-таки князь с точностью до октавы копирует благодушные интонации: —А должно? Активировав верх красноречия, он разливается ещё и о всех ужасах, что преследовали людей, не знакомых с этим прекрасным именем. Ну, так. Просто, чтобы замять тематику. Стратегия выгодная, как голландский штурвал. Когда не знаешь, что ответить: возвращай собеседнику его же слова, но вдвое снисходительным тоном. Пусть думает, что он - идиот, а ты - просвещённый провидец. Срабатывало, кстати, почти всегда. Иначе Ла Круа бы не добился подобных успехов в политике. В этом вся дипломатия. Судя по реакции, Штраус его тактику оценил. Выслушав саркастический пасквиль, Себастьяну сообщают (с едва сдерживаемым вздохом), что тем именем нарекли агента Малкавианов. И - что он не возвращается вот уже три недели с отчётом. Как раз с тех пор, как князь передумал душить новорожденного птенца Сородичей. В здании повисает молчание. Совсем-совсем не возвращается. Полностью. Даже по частям и в коробочке, сообщает ему Штраус, внимательно поглядев на реакцию. Ла Круа не в настроении играть в его игры: —Я взгляну, что можно сделать. Тереза Воэрман соберёт информацию в своём диско-клубе. О прочем вам будет сообщено дополнительно. С облегчением вздох. Пообещав разобраться с агентом, Ла Круа пятится к выходу; лишь бы быстрее закончить. Когда он уже намеревается уходить, пальцы сцапывают его за предплечье. Старший из двух вампиров пригвождает его тушку к месту: а очки, эти кроваво-алые стёклышки, впиваются ему прямо в мозг. "А вас, Штирлиц, я попрошу остаться", — сверкает под этими стёклами. Себастьян предполагает, что знает, почему. Потёртый от множества применений кожаный хлыст дожидается его в спальне с самого начала их общей аудиенции. У Ла Круа дёргается веко. Он вообще этим днём сможет нормально выспаться?.. Чёрт с ним. Не то чтобы с большой охотой - но и без яростного сопротивления, он ползёт за Тремером к спальне. Всё равно до рассвета ещё целые сутки: может, между делом удастся выведать секреты их клановой магии. Себастьян вообще привык проводить время с пользой.

***

Апартаменты его личной квартиры мерцают холодом. Меркурио, с травмами средней тяжести - у его колен. Ещё даже не открыв глаз, он чувствует перед носом превосходнейший аромат крови. Плохой идеей со стороны его гуля было являться в башню, полную оголодавших вампиров. Тех, хмыкает Ла Круа... Кто уже отрезал бы от него кусочек за кусочком, если бы не прямой приказ руководства. Даже так идиот смотрит на него с ужасающим обожанием в глубине глаз. Это было крайне плохой идеей. Очень плохой. Невероятно плохой. Наихудшей, с мягким смешочком думается Себастьяну, пока мозг сводит с ума от терпких запахов гемоглобина. Особенный крах этой идеи был заключён в том, что, несмотря на проблемы, человечишка был очень хорош в делах денег: бывший член мафиозной ячейки, Меркурио был самым полезным из всех его слуг. Именно поэтому принц и дал отведать ему величайшего дара... Чтобы заключить в ловушку покрепче любви к богатству. Человек, выпивший кровь вампира, теряет не только рассудок, но и всяческое самоуважение. Но! Зато приобретает невиданную доселе мощь - и это всё даже без обращения; это ли, думает Себастьян, не чудо? Так что повышенная сила и ловкость играли его упырям лишь на руку. Только последний идиот мог бы, имея такие возможности, упустить партию новой крови прямо в лапы проклятым шабашевцам. Этим мерзким, отвратнейшим варварам прямиком из страшилок девяностых... Это-то и смешило. —Босс. Стон звучит откуда-то снизу. —Босс, пожалуйста... Себастьян лениво смотрит сквозь веки на гуля. —...не могли бы вы... Э-э-э... Если вам, разумеется, не трудно... Убрать свою ногу с артерии? Всхлип. Подошва ботинка за пятьдесят тысяч долларов вдавливает каблуком чуть сильнее. Принц переводит взгляд за окно. —Нет. Нечеловеческий слух не улавливает ответа. Тогда, нагнувшись, он с силой бьёт его по лицу ещё раз. Без садизма, но с хладнокровной расчётливостью: ему нужно, чтобы человек усвоил урок. Удар всё равно далеко не той мощи, чтобы лишить за раз жизни. Тем не менее, зубы у его подопечного трещат, будто бы чётки на ленточке. Взмах. Лопнувшие в мясо губы. Взмах. Рёбра в смятку. Взмах. Торчащая из грудины кость. Принцу Ла Круа не нравится, когда из-за человека его планы выходят из-под контроля. Ещё один взмах - и тот умрёт. Издохнет прямо в его гостиной, истекающий сочной кровью и страхом - познавший лишь каплю того, что мог бы с ним сделать он и его Сородичи... Себастьян морщится. Скучно. Скучно. СКУЧНО. Всё до отвратного нелепо. Так нелепо, что хоть вешайся. ...хотя прикончить его было бы не так уж и плохо. Но нерационально. Слишком накладно, думает принц, проводя вынутым из кармана лезвием по запястью. Лишние расходы на обучение ещё одного нового упыря. Очень проблематично. Убедившись, что жидкость из пореза течёт как положено, Себастьян постукивает ногтем по подлокотнику. Взгляд падает на скорченное тело. И грустно, наверное. Он уже к этому привязался. Пусть всего лишь один из секстиллиона жалких смертных - но это «его» жалкий смертный. Личный. Собственный. Есть разница. Сморщив едва уловимо ноздри, Ла Круа обнажает рукав у рубашки: —Пей, — холодный кивок. Или, корректнее выражаясь - «целуй», — фыркает Себастьян, пока гуль жадно припадает зубами к его рваной ране. Преимущества упырей в подчинении у Сородичей, безусловно, заключались в беспрекословной преданности. Какой наркоман станет предавать своего собственного поставщика? — из губ вырывается слабый смешок, стоит увидеть обожающий взгляд подле ботинок. Меркурио стонет. Язык слизывает последние капли вампирской лимфы. Его собственные травмы - залечены. Это было нечто поболе интимности, прикидывает Себастьян. Это было... Таинство плоти. Причастие. Всё равно, раз отведав виты Сородича, человек уже не сможет привыкнуть ни к чьей другой. Со смертью поставщика-хозяина зачахнет и он. Некоторых, впрочем, вполне устраивало? Во всяком случае - задумчиво жмёт губы князь - многие были готовы рискнуть жизнью ради мимолётного опьянения властью. И он даже не может их за такой странный выбор винить. Всем бы хотелось бессмертия. Как убого. —Целуй. — он приказывает, толкнув свою руку ближе. И Меркурио целует. Целует со страстью, целует горячечно: целует нежнее, чем любую любовницу. Целует так, как никогда не поцеловал бы и родную мать. Принц Ла Круа удовлетворён. "Никогда не смей забывать, ради кого ты живёшь." Раздутые в гневе ноздри. Себастьян усмехается. "Любовь — это всегда больно." Не сдержав немного садистского смеха, он выдёргивает у него из-под носа запястье. И встаёт с дивана. Кое-кто утверждал, будто он - отвратительнейший начальник. Будто бы он, злодей, мучает своих упырей почём зря... Рассматривает их как мусор? Ла Круа думает, что это происки вкрай охамевших завистников. Он лично знает людей со списком превышения должностных полномочий вдвое больше, чем у его скромной персоны. А тут он хотя бы поддерживает в своих людях желание не лезть в петлю от бренности бытия... Мафиози харкает мокротой. Во взгляде - агония. ...не так сильно, по крайней мере. Может быть, мысли о несвоевременном уходе все же и посещали дурной череп Меркурио. Себастьяну всё равно. Согнувшись, он отряхивает пальто от премерзкой рвоты. Счёт за химчистку он вышлет на этот адрес. Его личный упырь остаётся приходить в себя после "еды" на софе. Всхлипы, блаженные и отчаянные одновременно, стихают под размеренным эхом ботинок: покуда живёт тело, человечья боль не касалась аристократов из Вентру. Однако если он разочарует хозяина ещё один раз — Себастьян Ла Круа вспорет ему мягкое горло и выпьет все вены досуха.

***

Ночь. Башня Вентру. Духота и плотно запертые во избежание криков окна. Его правая рука в этом городе - отсутствует. Принц Лос-Анджелеса тоскливо глядит на пустующее подле себя место. Иногда его посещало чувство, что Наглопер был единственным существом, кто его в этом городе не презирает. Хотя бы частично. Он на это надеется... Все остальные, судя по всему, желали несчастному принцу ужаснейшей смерти в мучениях, мелькает печаль. Как грубо. А главное-то: за что?.. Князь Ла Круа потирает занывшую переносицу. Можно подумать, его тирания шла хоть в какое-то сравнение с анахронизмом того же Шабаша. Он же хорошо упр- ...о небо. Себастьян выдыхает, уставившись на окровавленного - по пояс голого - Сородича в дверях залы. Тот как раз входил сейчас в его кабинет, отрешённый от целого мира, и стойкий шлейф смерти тянулся за ним аж до самого выхода. Принц напряжённо сглатывает. Он и забыл, что приказал Шерифу расстрелять бунтовщиков в подвале. Зачем тот снял плащ, он, правда, так и не понял... Но - быть может, убийства в одежде стесняли движения. Ему ли судить. Наглопер в этот миг подходит ближе. Встаёт. Склоняет пред ним с почтением голову - и Себастьян кивает на место сзади себя. Какой же он всё-таки огромный. Огромный, будто утёс над обрывом. Огромный, десяти футов в высоту. Это было ВДВОЕ больше, чем рост самого Себастьяна; в плечах у его соратника вообще поместилось бы трое таких, как он. До сих пор ни до, ни после смерти он не встречал на своём пути подобного экземпляра. Как-то в Вердене он видел отбившегося от своих соотечественников баварца (мясорубка тогда и впрямь была ужасающая) - но даже он не дотягивал до комплекции Наглопера. Как же ему, однако, повезло... Себастьян косится на свою правую руку аккурат позади кресла. Пустое выражение на лице: признак чьего-то скорейшего умерщвления. Князь вздрагивает. ...наверное, — мрачный кивок. Наверное, повезло. Во всяком случае, то, что эта самая правая рука не дробит ему череп в ладонях, само по себе было плюсом. В девятьсот шестом он ещё не был так в том уверен. Как сейчас, помнится их первая встреча: тогда они, кажется, были в африканском Иоси... Ла Круа поручили вести пропаганду на предмет профилактики заболеваний крови, и он обратил всё внимание на страны Третьего мира. Под видом французского негоцианта он прибыл в глубинку с "просветительской миссией": это был достаточно грамотный ход. В конце концов - именно после всего этого его заметили в Камарилье. Достойное вложение в будущее. А внушительного африканского Сородича к нему приставили в качестве гида. В... Как там его?.. А. Да. В локальной деревеньке у Тулиара. Ла Круа рассеянно блуждает глазами по интерьеру. Дожди. Жарко. Множество мух и рептилий. Они идут сквозь поля вот уже половину ночи, а деревьям конца-края не видно. Дворянину не нравится. "Смешно." "Excusez-moi?" Себастьян моргает. Громадный вампир возвышается над ним словно апостол - разве что светлым мечом не давит. Это было единственное слово, которое он от него услышал за всё их недельное сотрудничество. И Ла Круа не знает, радоваться этому или огорчаться. Он заинтересован. "Имя. Твоё. LaCroix. «Крест»", — Наглопер усмехается, тянет скулы в жутко-весёлой ухмылке; по мнению Себастьяна, лучше бы он этого не делал, — "Это... Очень... Смешно." Он отворачивается. А будущий князь всё пытается скрыть удивление: он и понятия не имел, что этот верзила владеет французским. Хотя, по правде говоря, надеялся, что Сородичи не будут обращать внимание на столь унизительную для вампира иронию. Он мог бы сменить имя, морщится Ла Круа - да только что толку? Что, он будет вечно прятаться за псевдонимами, как какой-то сопляк из голливудских киношек? Из-за презренья всех мёртвых к крестам?.. Нет уж. Он будет носить родовой знак с гордостью, как вечное напоминание о смерти. И точка. Возможно - именно это и предопределило судьбу, по которой Шериф остался тогда с ним навечно. В их специфических условиях, разумеется. Может быть, все дело в его непоколебимой уверенности в себе? Себастьян считает, что это уже невероятнейшее везение. Он умеет завоёвывать расположение людей. Не силой, так деньгами, хмыкает принц Лос-Анджелеса, возвращаясь к реальности. А не деньгами - так харизмой; если комбинировать все эти три компонента, получится вообще адская смесь из зависимости. Себастьяну, надо признать, нравилось, когда от него зависели. Держало его эго в тонусе и предоставляло стимул для новых свершений. В конечном итоге: у каждого злодея из глупых, заведомо клишированных диснеевских мультфильмов был тупоголовый приспешник. Злодеем себя Ла Круа не считал (да и своего Наглопера "тупоголовым" - тоже); но тенденции определённо прослеживались. Он пока не понял, хорошо это или плохо. Важнее было другое. Некто, скрывающийся под псевдонимом Шерифа, подчинялся не Камарилье. Он хранил верность ему. И этого было достаточно. —Друг мой. Выстрелишь себе в голову? — принц улыбается, развеселённый. Что-то у него в эту ночь подозрительно приподнятое настроение. К дождю, наверное. Вместо всякого ответа Наглопер достаёт из-за плеч дробовик. Проверяет патроны. Щелчок: это дуло без всяких эмоций поднесено к основанию черепа. Взгляд устремлён ввысь. Князь вынужден тут вмешаться: —Тише, тише... — Ла Круа ласково отводит его ручищу от огнестрела, — Я пошутил. Не стоит принимать всё настолько близко к сердцу. Как и до этого, Шериф равнодушно глядит ему сквозь веки. Если бы принц не знал лучше - решил бы, что тот вообще не понимает человеческой речи. Но сотня лет, проведённая вместе, подсказывала: всё этот гигант понимает. И даже имеет на этот счёт собственное мнение. Просто, в отличие от многих других болванов, он понимал, когда его вообще стоит высказывать... Никогда, то есть, усмехается Себастьян. За это его и ценят. За умение помолчать и преданно выполнить грязную работу. ...устраиваясь на коленях помощника, Ла Круа жмётся щекой к рёбрам. Ладони бегают по шее, плечам, ушным раковинам - Шериф все равно позволял делать боссу все, что заблагорассудится. Как большой добрый пёс. С той только разницей — "добрым" его дружище отнюдь не был. За это Себастьян его любит.

***

Найнс говорит: высокомерный засранец. Найнс ворчит: извращённый, нежненький выкормыш бюрократов. Найнс горланит: попробовал бы пройти Вьетнам в шестьдесят пятом, мы бы поговорили! (На возражения принца, что он и так был на войне в восемьсот пятнадцатом, никак в этот раз не отреагировали. Неважно.) Найнс угрожает: я вырву твою душу во второй, сука, раз, а после трахну задницу так, чтобы она не смогла усидеть на своём золочёном сортире... «Френчи». ...и ещё много, много прелестных эпитетов. Ла Круа даже не спорит. Не видит смысла. Спорить с Анархами - все равно, что пинать море; усилий масса, а пользы - малая лужица. Почти как Репруа, в которой он чуть было не утонул в подростковом возрасте. Её точно можно было назвать больше лужей, чем полноценной рекой. Вытирая платком ладонь (от рукопожатия "товарищей"), он презрительно корчится. Они даже не были настоящими анархистами, — плевок. Нет, правда. Чтобы всякие бунтарские выскочки мерили на себя такой сложный прикид, нужно иметь невероятное самомнение, хмыкает Ла Круа. Ничтожества. Хоть бы название поменяли. Милые положения, что выпячивали в своей пасти отбросы из Бруха, с подозрительной точностью совпадали с коммунизмом. А коммунистов князь не любил. Хоть и застал это движение мельком, проходя по своим делам: в прошлом веке у него было слишком много забот внутри клана, чтобы обращать вниманье ещё и на смертные склоки. Как в самую первую встречу, он видит перед собой дикий взгляд мистера Родригеса: мёртвого, примерно-сто-семилетнего вампира. В их первый раз он намеренно толкнул его плечом, проходя мимо: "Вечно смотришь на людей, как на дерьмо. Ладно бы только на них. На Сородичей - тоже, сучья ты морда", — язвительный рык Анарха преследует, по ощущениям, даже после его ухода. Ла Круа не ведёт бровью. "Да. Смотрю. Вопросы?" Нет вопросов. Хорошо. Он уже устал отчитываться о своём скептицизме по поводу интеллектуальных способностей братьев каждому встречному, кому не повезло на него наткнуться. Если бы у Себастьяна спросили ещё в сороковых, какой из видов бессмертия он предпочтёт больше: он бы сказал, что тот, где никто из кретинов не будет его донимать. Жаль, что его никто не спрашивал. Недоумки. Поэтому он иногда говорил сам с собой. Периодически - с Шерифом. Когда тот был в состоянии изображать из себя хоть немного менее молчаливо настроенную стену, конечно же. Сегодняшний Найнс от себя прежнего ушёл недалеко. С ним точно так же не о чем говорить. —Вылизал Кэмми жопы, красавчик? — издевательский реверанс. Родригес плюёт себе на ладонь, — А мою вылижешь? Найнс держит его пальцами за загривок, стиснув в пятерне светлые волосы. Идеально уложенные пряди - в беспорядке; Себастьян едва успевает закусить клыками губы, чтоб не издать вопль страдания. Согнув его под собой по-собачьи, командир Анархов вгоняет ему по самые гланды. Не член, разумеется - всего лишь плечистую руку. «Всего лишь». Со сжатой в кулак ладонью. Этого предостаточно, чтобы тело содрогнулось в экстазе. —Интересно, кто из твоих друзьяшек склонял свою сучку раком, как я сейчас?.. Что они в тебя запихали, чтоб кинуть потом подачкой в виде города? — ненависть в его голосе почти ощутима. Себастьян игнорирует. Извернувшись под каким-то немыслимым углом, он кусает его за ключицы: их ночные встречи в Даунтауне всегда заканчивались одинаково. Битвами до кровавых соплей, как ни странно. И дисбалансом контроля. Ла Круа это нравится. Крепкий кулак врезается Анарху в челюсть. А губы - в ухмылку: —Я был предан армии Императора при жизни, — он шепчет, оставляя засос в мёртвой шее. —И я храню верность правительству Камарильи после смерти, — он рычит, впечатывая череп Сородича в стену. И вжимается в чужие объятья сильнее. —Твоя обожаемая Камарилья разорвёт тебя на куски, стоит не оправдать её ожиданий. Думаешь, маленький принц избежит этой участи? Ты для них - ещё один жалкий жук, приятель. На этот ироничный плевок в лицо ему прилетает удар. Ла Круа отряхивает когти от крови, раздражённый. Бруха никогда не понять концепцию преданности. Да что там, "преданности" — горьковатый смешок. Себастьян усмехается. Он умер за своего правителя... Он умер за будущее Французской империи и величие своей нации. За всё посмертие он не встречал больше такого же выдающегося деятеля, как мсье Бонапарт: только он, современник глуповатого Людовика, смог не склонить перед ним колени во славу своих амбиций. Себастьян пообещал себе после смерти не терять этот величественный настрой. Кто-то говорил: алчный урод жаждет власти. Джек, кажется; ему всё равно. Кто-то (в том числе - крайне заботливый Родригес) утверждал: змее с ядом из аколита не место в рядах свободных вампиров. Было что-то, кажется, и про его "вероломство". Или "паскудность". Он не уверен. Принц Себастьян Ла Круа - опять-таки - даже не спорил. Какая-то доля правды в том всё же присутствовала. Без лжи и вселенской подлости не занять места правителя. Тем приятнее было утереть нос этим болванам. Родригес обнимает его за талию. Ла Круа дышит ему прямо в затылок. Он просто хочет защитить своих братьев по крови. Уберечь их от чутких глаз Охотников, поклявшихся истребить всех чудовищ во славу паршивейшей миссии. Он лишь желает сохранить порядок в опасном мире. Только и всего. Ничего более. Потому что... Потому что принц Себастьян Ла Круа действительно верил в будущее всех высших вампиров. Верил хладнокровно и со всей изначально присущей ему жестокостью. И ради той цели был готов на самые решительные меры. Он скалит зубы: такова участь всех прóклятых Богом. Делать то, что для всех прочих кажется чудовищным. Если кто-то считает его за этот простой факт злодеем... Утробный вой из-под глотки. ...что ж — жертвы на войне неизбежны. В скором времени он уберёт со своего пути Найнса Родригеса. Кретин слишком долго стоял костью в его мертвецком горле. Потом, возможно, он проверит слухи о таинственном Саркофаге: если бредни историка-Беккета всё же правдивы, ему просто необходимо оценить риск самостоятельно. Он непременно откроет эту пакость. Откроет - и посмотрит, что с его содержимым возможно сделать. У него уже есть пара идеек, в принципе; Ла Круа усмехается. Ведь только так он сможет возглавить и защитить весь свой род от угрозы. А пока, стонет Себастьян, колесом выгибаясь под соперником... Тот кусаче сминает его рот в поцелуе. Пока он может позволить себе расслабиться. Ведь Луна из окна башни Вентру так прекрасна. А прогибаться под мир, за исключением секса, вовсе не стоит - в том единственном случае, если он может прогнуться под тебя сам. Его ночное рандеву с властью пока только начинается.