Правда всегда становится явью или долгожданный отпуск

Сквозь туман неприятного мелкого дождя уныло рассеивался свет уличных фонарей. Шум капель назойливым эхом раздавался в голове, скованной болью. Было уже достаточно поздно, чтобы бесцеремонно греметь на кухне в поисках зелья (Гермиона так и не запомнила, в каком из шкафчиков хранятся скляночки). На закрытой веранде было достаточно светло и невероятно уютно. Притянув колени к груди, волшебница сидела на диванчике и ловила взглядом стекающие по стеклу капли. В приоткрытую дверь бил сквозняк. Даже хорошо, что прохлада разбивает духоту. Иначе бы сварилась в котле собственных мыслей. Машина уже стояла в гараже. Пришлось, конечно, постараться с заклинанием, чтобы совсем не промокнуть на обратном пути. Она зашла через веранду: не хотела шуметь ключами в замочной скважине, хотя прекрасно знала, что Малфой не спал — в их комнате горел свет. Сделала ещё одну затяжку. Едкий табак прокатился по горлу. Как же, черт возьми, она давно нормально не курила — долго, с отвратительным наслаждением. Какой же слабой она себя чувствовала в подобные моменты. Октябрьская сырость щекотала голые лодыжки, переходя вверх и добираясь до бёдер, прикрытых длинной рубашкой Драко, в которую Гермиона наскоро переоделась, моля Мерлина, чтобы Малфой не решил спуститься вниз до её исчезновения. Это абсолютно ненормально — его избегать. От этого чувствовала себя ещё беспомощнее. Пахло прелой листвой и табачным дымом, выедающим воздух, жухлой травой, увядающей природой, прямо как в беседке у родителей этим вечером. Улыбнулась. Она была благодарна Мерлину за такую понимающую семью. За островок спокойствия, на котором её всегда ждали. Мама и папа разделили горе дочери. Вновь. И было больно как в первый раз. Миссис Грейнджер все так же сильно плакала, прижимая Гермиону к груди. Мистер Грейнджер обнимал их, стараясь прожить эту боль без слез. Гермионе нужна была опора — стойкая, крепкая. Иначе все рухнуло бы, он это прекрасно знал. Гермиона вспомнила тёплые объятия Драко, и к горлу почти сразу подступил ком. Спасительная затяжка. Секунда. Две. Три. Он не выглядел как человек, который готов разойтись из-за этого. Кажется, даже не злился на то, что я держала это в секрете. Хотя он в принципе более сдержанный на людях. Интересно, почему так открыто поцеловал меня перед конференцией? Он, конечно, может проявлять чувства прилюдно, но никогда бы об этом не подумала. У аристократов же так не принято, да? Моветон? Мысли смешались. И от этого даже становилось смешно. В порыве размышлений не заметила, как в проёме за спиной появился Малфой. Парень наблюдал за ней, уперевшись плечом в дверной косяк. Кашпо на стене немного пошатнулось. Лёгкая взволнованная улыбка трогала сухие покусанные губы. Он действительно за неё переживал. Переживал за эту устроившуюся почти калачиком на маленьком диване кудрявую занозу в заднице, которая не удосужилась позвонить хотя бы раз. Не удосужилась войти как нормальный человек. Не удосужилась даже до конца закрыть дверь. Малфой мог поклясться, что её стопы сейчас по температуре — отменный гренландский лед. Драко казалось забавным, что ведьма сидит в его большой рубашке, шлепая пальцами босых ног по сидушке. Слышал, как подъехала машина. Ждал, что поднимется в спальню, скрипя половицами. Не дождался. — Мама за тебя очень переживает, — наконец сказал он, не двигаясь с места. Гермиона передернула плечами. «Всё-таки напугал», — пронеслась в его голове мысль. Гермиона не повернулась. Не хватило смелости ещё раз заглянуть в его глаза. Упрямо бегала по комнате взглядом, цепляясь за зелень, плетёные узоры капо, вазы с увядающими букетами. Избегала Драко. Будто боялась…не увидеть в его глазах прежней искры? Или наткнуться на надоевшую за этот день жалость, которая сочилась из каждого чертового уголка? — Я попрошу сделать нам в следующую субботу выходной. Она договорилась с одним хорошим врачом из частной женской консультации, он уже записал тебя на приём. Гермиона чувствовала тревогу, скользящую в его низком голосе. И от этого становилось легче. Сердце забилось в разы сильнее. Они не собираются отстраняться. Они… заботятся о ней? Малфой заметил, что волшебница расслабилась. Она потушила сигарету, оставляя окурок в небольшой пепельнице ручной работы, но все также сидела к нему спиной. — Я был дома сегодня. Давно не видел маму такой… обеспокоенной. — Драко не мог об этом говорить безэмоционально. Все маски рядом с ней растворялись в воздухе. Завёл руку за голову, запуская пятерню в светлые растрёпанные волосы. — Видимо, я доставила вам слишком много хлопот. Ей не стоило так переживать, я же не… твоя невеста, не её дочь… Говорила еле слышно. Хрипло. Все внутри неприятно сковало. Она отталкивала его. Прямо сейчас. Прямо здесь. Но горела желанием ощутить его прикосновения. Молила Мерлина позволить ей услышать шаги. — Когда я признавался тебе в любви, я брал на себя ответственность, Грейнджер. Ты уже давно часть нашей семьи, и не важно, есть ли на твоём пальце кольцо или нет. Гермиона прикрыла глаза. Его голос был таким…уверенным? твердым? Уткнулась лбом в колени, сжимая голени до слабой боли. Даже после этого не повернётся? Нет. — Я очень хочу детей, — он все же подошёл ближе и нежно провел ладонью по её волосам, скрывающим стремительно краснеющее от нахлынувших чувств лицо, — но ещё больше я хочу прожить жизнь с человеком, которого люблю. Повисло молчание. Драко заново изучал веранду, прикидывая, где нужно немного подправить чары. Он просто стоял рядом, оглаживая содрогающиеся плечи. Не подходил слишком близко. Держал необходимую Гермионе дистанцию, уважая то, что сейчас происходит у неё в душе. Принимая её резкие фразы. Принимая её отстраненность. — Ужинала? — коротко кивнула, шмыгая носом. — Я буду в гостиной. Приходи, когда будешь готова, хорошо? — Драко не дождался ответа. Последний раз провел большой ладонью по спине и поцеловал в макушку, прежде чем покинул веранду. Стало холоднее, хотя дверь была закрыта и резкая прохлада не оплетала стан. С Малфоем всегда тепло. Тепло от его прикосновений. От слов. От присутствия. Просто от того, что он рядом. Как она раньше жила без этого? Без этих рук? Без твердых слов? Приём в частной женской консультации… С человеком, которого любит? Гермионе было стыдно за то, что она спряталась в кокон. Затихла, врастая в угол самого дальнего места дома. Одиночество лечило. Шум дождя изредка перекрывали мысли. Шелест листвы пластырем ложился на душевные раны. Рон отреагировал совершенно иначе. И от этих воспоминаний сердце стало пропускать удары. Он не сказал ни слова. После последнего приёма в Мунго они вернулись домой и… не виделись до глубокой ночи. Рон занимался своими делами в кабинете. Она читала книгу, не в силах сосредоточиться на расплывающихся строчках. Гермиона уснула намного раньше в пустой холодной кровати. И лишь на минуту в полудреме она увидела его: в обыденном жесте стянул футболку, бросил её на спинку стула, забрался в кровать, обнял со спины, слегка сгребая к себе. Шепнул дежурное «Спокойной ночи», будто ничего не произошло. Этот диагноз они слышали не впервые. И Гермионе на тот момент показалось, что делать вид, что все так же, как и до посещения врача, на которого оставалась последняя надежда, — правильно. Зря. Драко сидел на полу рядом с небольшим журнальным столиком, на котором стояла начатая бутылка выдержанного дорогого Огдена. Он не видел девушку и, кажется, даже не слышал её, погруженный в свои мысли. Языки пламени бросали слабые блики на голый торс. Гермиона шагнула за диваном, на который парень опирался спиной; старалась спрятать заплаканное лицо. В гостиной было тепло. Камин приятно потрескивал в тишине комнаты, пока огонь жалил тлеющие поленья. Попутно утирала щеки. Уперлась в каминную полку, подходя слишком близко к огню, чувствуя жар пламени, чувствуя пристальный взгляд Малфоя, ощущая его физически. На каминной полке окутанные полумраком стояли рамки с фотографиями. Их стало больше, и это заставило её слабо улыбнуться. Появился снимок с отпуска: единственный, который всё-таки удосужилась проявить Джинни. Тот самый, для которого они позировали, препираясь, как пожилая супружеская пара. Колдо двигались за стеклом. Воспоминание за воспоминанием. Вспышка за вспышкой. Глаза. Его глаза. Его взгляд. Даже в полумраке, даже в отголосках света она его различала. Настойчивый. Ясный. Пристальный. Всегда. На той, где они на рождественском вечере Слизнорта. На снимке для выпуска Хогвартской газеты, которую начала вести Джинни. На изображении со Снежного Бала в Большом Зале. Этот взгляд даже запечатлен на колдо с одного из вечеров у Нарциссы: они стоят за высоким столиком на тонкой ножке с бокалами пузырящегося шампанского; Гермиона что-то рассказывает, а Драко, не отрываясь, смотрит на неё и чему-то кивает. Гермиона закусила губу, приподнимая голову, чтобы слезы не начали вновь обжигать недавно обсохшие щеки. Откуда у него вообще столько совместных колдо? Слушала биение собственного сердца, считая секунды. Слышала тяжёлое дыхание позади. Слышала, как опустился граненый стакан на стеклянный стол. Слышала шорохи, кажущиеся такими громкими в мягкой вечерней тишине. — Я… не могу справиться с мыслью, что все происходит слишком быстро, — она слегка заикалась, делала перерывы между словами. — Просто прошло слишком мало времени с моего развода, с нашего свидания, с этого поцелуя… Ты начинаешь открыто проявлять чувства, даришь безумно дорогой подарок, мы занимаемся сексом, ты предлагаешь съехаться… — она, стоя к нему спиной, размахивала руками в жесте отчаянного недоумения. — И вот в моем кармане уже ключи от твоего дома, я хожу в твоей рубашке на голое тело и готовлю нам завтрак. Всего неделя, Драко, а мы уже на пороге обсуждения детей! Она запустила пальцы в волосы, слегка оттягивая пряди. Как же она нервничала! Как все в груди стучало. Слишком стремительно развиваются события. Уверена ли она, что такая спешка приведёт их туда, куда они хотят? Что это быстрое начало ничему не навредит? — Я не хотел тебя торопить, — было слышно, что это не первый стакан, который он осушил в её отсутствие, но Малфой пьян ещё не был. И, судя по щелчку дверц, за которыми с характерным стуком исчезла бутылка, пить больше не собирался. — Мы можем что-нибудь придумать, если тебе тяжело так быстро менять свою жизнь. Я, кажется, об этом говорил, Грейнджер. Даже её чёртова фамилия звучала по-другому в этом приятном полумраке, его опьянённым голосом. Низко, с отчетливым волнением. Мягко. Блядство. — Мне… непривычно, — наконец продолжила спешно Гермиона, надеясь, что он не подумал о том, что она не уверена в этих чувствах. — Я столько лет ожидала взаимности от Рона, пока мы были друзьями. На каждый праздник думала о чёртовом предложении. Мечтала о крепкой семье. И отношения развивались медленно. После этого все кажется мгновением, понимаешь? Будто я бросаюсь в омут. Будто прошло недостаточно времени, чтобы отпустить. И иногда я ругаю себя за то, что так скоро это сделала. Драко наблюдал, как волосы, разметавшиеся по плечам, скользят по рубашке при каждом движении. Белье просвечивало сквозь тонкую ткань. Он понимал. Он все понимал, слабо улыбаясь её размышлениям. Вот она, старая добрая Грейнджер. — Ты думаешь, что влюбилась слишком быстро? — сердце, наполненное мягкой грустью, слегка защемило. Боялся ли он, что она ошибается в чувствах? Да. Боялся ли, что до конца не разобралась с тем, что терзает её душу? Безусловно. Гермиона лишь слабо кивнула, впиваясь ладонями в камень камина. Он был прохладным. Хотелось также прислониться куда-нибудь горячим лбом. — Да. Думала, что это будет сложнее. Думала, что не испытаю того, что чувствовала с ним. — А теперь что ты думаешь об этом? Эти ехидные, самоуверенные нотки буквально заставляли её повернуться к Драко лицом. Малфой успел перебраться на диван. Сидел в домашних штанах, широко разведя ноги. Сутулился, упираясь локтями в колени. Впервые за вечер встретились взглядами. Боялась этого до безумия, но не ощутила ничего, кроме тревоги. Тревоги, играющей в его глазах. Он изучал её лицо пристальным взглядом. Отвела глаза. Стало чертовски стыдно, что она опять их сравнивает. Это неправильно. Но ничего не может с собой поделать. — Я впервые говорила на интервью о планах на будущее, не связанных с карьерой, как ты думаешь? — в той же манере ответила Гермиона, замечая, как на лице Драко расплывается усмешка. — Ты хотела семью с Уизли, и все об этом знали. — Нотка ревности скользнула в голосе. — В подробностях об этом знали вы. Но для них я была карьеристкой, которая посвящает работе все своё свободное время. Дать себе пострадать. Уйти в работу с головой. Это был план на ближайшие месяцы. Но Малфой все перечеркнул. И она теперь не знала, благодарить его или проклинать. Сложив руки на груди, покусывая нижнюю губу в своей идиотский привычке, Гермиона стояла напротив Драко, глядя на него сверху вниз. Ноги обдавало теплом сверкающее позади оранжевыми языками пламя. Светлые волосы парня были до безобразия взъерошены. Верх тела напряжен. Черты в этом приятном горячем свете казались ещё острее, а глаза… — Иди ко мне. Спасительный, молящий шёпот разрезал тишину. И Гермиона не смогла отказаться от возможности прижаться к его теплому телу, услышать гулкий стук неспокойного сердца, ощутить трепещущее дыхание на своей макушке. Искренние объятия стали её слабостью. Гермиона прошлепала босыми ногами по прохладному полу и через пару мгновений уже укладывала тяжёлую от мыслей голову на крепкое плечо, кутаясь в спасительные объятия. От Малфоя слегка пахло алкоголем и гелем для душа. Мята и кедр. Они безмолвно, наслаждаясь обществом друг друга, смотрели на огонь, вспоминая холодные вечера в гостиной старост. Тогда за окном в потемках играла буйная метель; запах огромной ели, стоящей в углу комнаты, наполнял теплый воздух приятным ароматом. Ужин, состоящий из рождественских пряников, был слишком поздним. Чай уже остыл, книги были отложены вверх корешками, а старосты, обсуждающие полчаса назад эссе по Зельям, плавно перешли на разговор о друзьях, которые совсем недавно покинули под мантией-невидимкой их башню. Это был один из тех редких близких разговоров, позволяющих им понемногу сблизиться. Он был без воспоминаний о войне, без неловких пауз. Напоминал разговор двух близких друзей. Кажется, на тот момент они достаточно сблизились, чтобы так себя называть. — Я уже был влюблён в тебя, Грейнджер, — сказал Драко, зная, о чем она думает. Гермиона, смущаясь, спрятала лицо, обнимая Драко чуть крепче, чем обнимала до этого. Почему-то, когда широкая ладонь скользила по её спине, казалось, что объятия Малфоя — самое безопасное место на свете. — А ещё я думал, как сказать об этом маме. — Нарцисса все это время знала?! — Грейнджер удивлённо отстранилась от Драко и приподняла голову. Волшебник посмеивался: шоколадные глаза напоминали блюдца, а брови ползли в возмущении вверх. Его забавляла её реакция. — То есть… — Нет, Грейнджер. Она относилась к тебе так хорошо не потому, что я сох по тебе все эти годы, — прервал её Драко, закатив глаза. Гермиона надулась. В голове возникла отменного качества тирада, и ведьма слегка расстроилась, что не смогла высказаться по этому поводу. — Почему ты нормально не зашла в дом? — спросил он чуть позже, перебирая её волосы. Ноги покоились на его коленях: Драко медленно оглаживал голую кожу, заставляя девушку покрываться мурашками. — Почему не поднялась в спальню? — Пальцы добирались до края рубашки, слегка поддевали его, переходя на бедро, и возвращались обратно к голеням. Выпытывал у неё информацию, как у маленькой девочки, которая отказывалась давать ответы на простые вопросы. Кажется, рядом с ним она таковой и была. И ей пришлось все рассказать. Рассказать все с самого начала: о каждом походе к врачу, о каждом диагнозе, о каждой маленькой надежде. Обо всем. С каждым словом становилось легче. С каждым словом она открывалась Драко все больше и больше, находя в себе силы говорить. Малфой чувствовал, как горячие слезы скатываются по его коже. Ловил капли, прижимая её все ближе. Мерлин, неужели эта девушка, пережившая войну, собственными силами добившаяся такой высокой должности, уважения в обществе, справлялась со всеми проблемами буквально в одиночку? Неужели она не говорила об этом Уизлиетте? Неужели у Поттера такая охерительная выдержка? Неужели, нагружая себя работой, Грейнджер бежала от проблем? — Я чувствовала себя отвратительно после каждой «ночной смены», — прерываясь на всхлипы, продолжала Гермиона. — Мыслями я была в мечтах о семье, о возможности провести всю жизнь так же, как и мои родители. Я должна была хотеть домой, но я бежала оттуда. Самое ужасное, что мне нравилось находиться в таком состоянии с тобой, потому что я ни разу не видела этой ублюдской жалости в твоих глазах. — Мы слишком похожи, Гермиона, — произнес он чуть позже, когда она немного успокоилась. — Я знал куда больше, чем ты думала. И не хотел тебя отталкивать. Это действительно был единственный способ помочь ей: молча находиться рядом. Если бы спросил напрямую, жалость бы оттолкнула её. Если бы поддавался каждый раз порыву поднять эту тему в разговоре с Уизли, Рон бы не отстал от Гермионы с допросами, задушил бы ревностью, которая и так звенела в воздухе. — Поттер, кстати, потрясающий друг, — откровенное признание отрезвило Гермиону. — Ни разу не проболтался о том, как тебе херово. — Это стоило усилий, — слабо улыбнулась она, вытирая слезы. Уже удобно устроилась на его коленях, заглядывая в серые глаза мутным взглядом. Драко отнял узкие ладони от раскрасневшегося лица, большими пальцами очерчивая её влажные щеки. Прерывистое дыхание разбивало воздух. — Ты серьёзно думала, что я тебя брошу в такой ситуации? — Драко целовал ее лицо, что вызывало у Гермионы смех. Вели себя, как дети. — Неужели у умнейшей ведьмы столетия проблемы с памятью? Я же говорил, что слишком долго тебя ждал, чтобы отказываться. Слова Драко приятным эхом воспоминаний отскакивали от стенок сознания. Ты не сможешь от меня так просто отделаться. Слышишь? Я слишком долго тебя ждал, чтобы отказываться. Драко временами казался слишком серьёзным, хотя сидел в одних домашних штанах, был пьян, держал её на своих коленях, как маленькую, и почти без остановки целовал её лицо, чтобы не заплакала снова. Малфою в этот момент действительно пришло осознание: он держит в руках самую главную ценность своей ничтожной, запятнанной жизни. Самую большую свою ответственность. Грейнджер плачет, и каждая слеза оставляет шрам на сердце. Каждый всхлип сотрясает нутро. Каждый удар, нанесенный Уизли, отдает в собственные ребра. Смоченные слезами волосы прилипали к её шее, скользили по щекам. Чувствовала себя выжатой. Чувствовала приятное опустошение, которое впервые после того вечера в Италии готова была разделить с кем-то. С кем-то, кто готов был выслушать. С кем-то, кто разделял ее боль. С кем-то, кто смотрел на неё так. Драко не перебивал. Заглядывался на её быстро движущиеся губы, вглядывался в заплаканные глаза. Гермиона замечала, как его зрачки расширялись, съедая радужку, как он сжимал зубы, как играл желваками, как его хватка становилась крепче. Губы сами нашли губы Малфоя. Руки оказались на его плечах, а колени взяли в плен его бедра. Драко опешил, однако заключил её талию в кольцо рук, чувствуя, как девушка начинает елозить на месте. — Я тоже люблю тебя. Малфой почувствовал, как она целует изгиб между плечом и шеей, как её прохладный нос касается этого места. Как руки смыкаются в замок за его шеей. Как тепло от крепких объятий растекается по его напряжённому, уставшему телу. И это было лучшей наградой за очередной прожитый день. Драко прятал её от всего мира. Хрупкую. Ранимую. Нежную. Лишь с ним. В этот вечер. В этом доме. В этой гостиной. Малфой еще долго шептал что-то, чувствуя, как расплывается в улыбке ему в плечо. Касался губами ее уха, наслаждаясь близостью этой уставшей, расслабленной девушки. Прежде чем ускользнуть в душ, оставила на его губах долгий солёный поцелуй. Сигаретный отпечаток. Шаги отдалялись. Он все сидел в гостиной, вслушиваясь в треск поленьев. Грудь тяжело поднималась, домашние штаны стали давить. Чертовка. Малфой откинулся на спинку, уставившись в потолок. Перед глазами все ещё стояло её заплаканное лицо, появлялся разбитый взгляд. В ушах звенели пронзительные всхлипы, шелестел дрожащий голос. За окном все густела темнота, когда Драко лениво переворачивал в приглушенном свете пожелтевшие страницы «Ярмарки тщеславия». Малфой скользил глазами по буквам, но не улавливал сути. В комнате появилась Грейнджер. Её волосы были ещё слегка мокрыми, изумрудная футболка, на которой красовались его фамилия и квиддичный номер, прилипала к влажной коже, позволяя разглядеть очертания груди. Малфой заметил, что Гермиона была босиком — эта её привычка начинала бесить. Ведьма щелкнула дверью и пробралась на носочках вглубь комнаты, громко шепча: — Холодно. Малфой улыбнулся: отложил книгу на прикроватную тумбу, не заботясь о том, что потеряет нужную страницу среди сотен листов, и откинул одеяло. Гермиона пробралась с тихим смехом в его горячие объятия, устраиваясь под боком и крепко обхватывая теплый торс. Кудри обжигали прохладой тело, но Драко не жаловался. Сильнее прижал её к себе, заглядывая в красивые темные глаза — веки были слегка опухшими от слез, кожа была розовой от горячей воды, но взгляд оставался все таким же, наполненным светлой глубокой любовью. От Гермионы пахло его гелем для душа. Мята и кедр. И ягодами. Ягодной бомбой. Кисло-сладким приторным взрывом, который обрушился на волосы. Драко опустился поцелуем на веснушчатый нос, окрестил губами щеки. — Я думал, ты утонула в душевой кабине. — Не надейся, — усмехнулась она, закидывая на Драко ногу. Кажется, Гермиону не волновало его удобство. Долго смотрела в серые глаза, наслаждаясь знакомой искрой. В Италии они казались светлее из-за постоянного солнца. И темнее в дождливые дни из-за штормовых туч, с которыми сливалась радужка. Сейчас её почти не было видно за чёрными зрачками. Драко, не выдержав переглядок, от которых все внутри сжималось, первым коснулся ладонью её влажной шеи, незамедлительно получая реакцию: прикрыла глаза, трепеща длинными ресницами, и разомкнула свои очаровательные губы, от которых не хотелось отрывать взгляд. Пальцы оглаживали нежную прохладную кожу, скользили по линии челюсти, подбородку. Сладкая мука, от которой становилось тяжело дышать. Когда он накрыл её губы своими, Гермиона избавила легкие от воздуха. Просто прикосновения. Просто поцелуй. Медленный, сладкий. Мятная паста и Огден. Губы слегка касаются чужих губ. Языки сплетаются в неторопливом танце. Рука Грейнджер заскользила вверх по косым мышцам, к груди, к ключицам, которые девушка обвела с особым наслаждением. Этот поцелуй не был похож на предыдущие. Ни один не передавал столько горечи и боли. Столько сожаления. Столько чистой искренней любви. Даже после признания Драко. Нет. Этот ощущался совершенно иначе. Он исцелял раны, оставленные тяжёлым днем. — Я поцеловал тебя не для этого, — прервался Драко, когда ладонь Гермионы легла на его бедро, когда грудь гриффиндорки начала вздыматься все чаще. — Мы можем просто поговорить или… Она не дала сказать ему больше ни слова. Притянула обратно к себе, затягивая в новый, более смелый поцелуй. Ей хотелось плакать от переполняющей сердце нежности. Он был осторожен. В поцелуях. В прикосновениях. В своей реакции на её действия. Драко был единственным правильным выбором. Это осознание пришло в самый важный для неё момент. Он не хотел завершать день, который принёс столько боли, подобным образом без ее искреннего желания, без её согласия. И Грейнджер перестала думать о том, что произошло. Все мысли теперь занимал Малфой, готовый наброситься на неё при первой возможности, но держащий себя в руках. Поменяла положение, выбираясь из объятий, но все ещё скользя под одеялом. Оказалась на мужских бёдрах. Чувствовала, насколько сильно ее хочет. Ладони уже шарили по плечам, а она медленно двигалась, желая оказаться ещё ближе. На лицо Малфоя падал свет. Драко смотрел на неё с истинным восхищением. С такой любовью, с такой отдачей, с таким желанием… Хотелось запечатлеть этот момент и никогда не выпускать его из головы. — Ты не представляешь, что творишь со мной, Грейнджер, — прошептал он хрипло, и слова обожгли её губы. Ладонью отбросил влажные завитки назад, не в силах побороть желание ещё раз к ним прикоснуться. Малфой крепко её обнимал, ощущая собственной грудью мягкую женскую грудь через плотную ткань квиддичной формы. Его, Мерлиновы седины, квиддичной формы. Блядство. Гермиона тяжело дышала: губы Драко с наслаждением изучали ее шею, касались яремной впадинки, спускались на плечи; язык бережно вторил виднеющимся чернильным линиям. Это начинало сводить её с ума. Не для того ли выбрала такое место? Для его губ. Для его ласк. — Я представлял тебя в своей форме, — признался Малфой, глядя в помутневшие от возбуждения темные глаза. Воспоминания о мучительных снах, которые выливались в долгие минуты под потоками ледяной воды, озарили сознание. — Сколько раз? — издала очередной сладкий звук, когда Драко, проведя ладонью под футболкой, направил ее вниз, к белью, и подцепил край. — За эти четыре года, Гермиона? — дразнил её. Разрывалась между любопытством и тем, чтобы отдаться накрывающему тёплой волной ощущению. — Если за восьмой курс, с сотню точно. Малфой скользнул под тонкую ткань и вошёл в девушку — влажную, возбужденную, ерзающую от предвкушения — пальцами, заставляя её выгнуться ему навстречу. Если бы Гермиона была без футболки, захватил бы губами один из затвердевших сосков. — Мерлин, Драко… Она двигалась на его пальцах, топя в глубоких, резких поцелуях его имя, слетающее с губ раз за разом. Все внутри сжималось каждый раз, когда он сам делал толчок, проводя ладонью по спине и прижимая к себе ещё ближе. Она желала раствориться в этом моменте. В этих жалких минутах. В тепле его тела. В этом наслаждении, в удовольствии, которое он ей доставлял. В пристальном, подернутом желанием взгляде. — Сними с меня футболку. Голова, будто в сладком опьянении, слегка кружилась. Она не была хозяйкой своему телу. Её максимум — подцепить край и поднять руки вверх, чтобы Малфой с превеликим удовольствием избавился от ненужной вещи. — Тебе идёт синий цвет, Гермиона, — расплылся он в улыбке, обращая внимание на белье, изучая почти обнажённое женское тело как в первый раз. Плоский живот, крошечные шрамы, почти незаметные точки веснушек, оплетающие кожу, аккуратную грудь. Грейнджер ещё раз двинулась на его бёдрах. И ещё раз. И ещё. Вид Малфоя, от удовольствия откидывающего голову, слегка прикусывающего костяшку большого пальца, чтобы заглушить звуки, вылетающие из его рта, заводил её ещё сильнее. Ухмыльнувшись, Гермиона отняла его руку от гладковыбритого лица и положила на свою грудь. Горячая ладонь сжала её, и по телу разлился жар. — Ты чертовка, Грейнджер. И оказалась под ним. Довольная. Добившаяся желаемого. Прижатая тяжёлым телом к удобному матрасу. Смотрящая ему в глаза с очевидной мольбой. Задыхающаяся в собственных звуках. — Ты тоже, Мал… — фамилия растворилась в стенах, когда Драко снова провернул трюк с пальцами. Так, как ей нравилось больше всего. Обрушился потоком поцелуев — влажных, скользких, желанных — на грудь. Ловил женские губы своими. Был готов заставить её стонать от удовольствия, пока не попросит большего. Был готов доставить его ей, не прося ничего взамен. Она была в приоритете. Всегда. Гермиона наслаждалась его близостью. Его поцелуями. Его улыбками. Словами, которые он горячо шептал ей на ухо, сбавляя темп, чтобы потом вернуться к привычной скорости. Чёртов Малфой. Чёртовы длинные бледные пальцы. — Пожалуйста… Мольба. Святая мольба. Волосы разметались по светлой подушке. Глаза были прикрыты; веки отчаянно дрожали. Кусала опухшие от поцелуев губы, прижимая волшебника все ближе, желая ощущать его горящую кожу своей каждую чёртову секунду. — Ты прекрасна, Гермиона, — произнес Драко, прежде чем волшебница, задыхаясь от наслаждения, оставила на его плече след от ногтей, запутала пальцы в светлых волосах, сотрясая тишину его именем. На улице все еще шёл дикий ливень. Тучи разбивали изящные линии молний. Лондон крепко спал, потушив в комнатах последние огни. На одной из улиц — пустынной, спокойной — в одном доме все ещё горел свет. И никто не мог догадаться, что послужило этому причиной. Лишь два волшебника, которые вновь оказались в оковах спасительной близости, знали ответ, растворяющийся в звуках.