Правда всегда становится явью или долгожданный отпуск

Гермиона не помнила, как вырвалась в пугающе пустой коридор из душного зала, оставляя за спиной довольных уловом журналистов. В ушах вновь раздался противный звон. Руки задрожали в приступе неотложной паники и злости. Гнев начинал смещать чувство предательства, оставляющее сквозное отверстие в душе размером с квофл. Она вновь не могла дышать. Топили в предательстве, как маленького жмыра. Каждый вдох — нож, искусно проворачивающийся внутри. Нутро пылало. Они были знакомы слишком долго. Не могло же все потухнуть? Всё уважение? Всё желание простить? Не могло ведь?.. Она слышала, что он шёл позади. Слышала его восклики, которые били пощечинами. Слезы предательски начали скапливаться в уголках глаз. Коридор казался бесконечным. Дверь будто отдалялась с каждым шагом. Гермиона прокручивала в голове последние полчаса пресс-конференции, бесчисленное количество вопросов, которые били под дых. Эхом отскакивал от стенок сознания голос Рона. Он взял на себя большую часть проблем, позволяя опомниться, прийти в чувства. Впервые за последнее время Гермиона ощутила себя под защитой Рональда Уизли. Странное чувство. Этот человек бежал от прессы как от огня, называл её никчёмной женой, обвинял в предательстве, унижал, мечась последние недели от одного решения к другому… Гермиона зачастую не понимала Рона, в каких бы отношениях они ни находились. Кажется, и он не понимал самого себя. Признания в любви, высмеивание её новых отношений, бойкая защита её достоинства, очерненного им же, громкие слова о ревности, которые летят вслед. Чего он хочет? Чего добивается? Мерлин, а Драко? Что почувствовал он, когда услышал все это? Гермиона ускорила шаг, продолжая раскручивать карусель в своей голове. Мысли о Уизли стали отступать, и их место заняло другое чувство — ощущение ускользнувшей возможности, которое кололо в области сердца. Она не успела. Грейнджер бежала от этого признания слишком долго. Бежала от себя. От Малфоя. От боли, которая не утихала. От воспоминаний. Гермиона знала, что Драко вышел вместе с Гарри и Джинни. И первый раз за годы их общения не хотела видеть его лицо — сдвинутые к переносице светлые брови, бледные щеки, острые черты. Не хотела встречаться с ледяными глазами. Бежала. От него. От всех. Желала скрыться в какой-нибудь глуши. Она была слишком зла и расстроена, чтобы идти на компромисс. Чтобы остановиться и спокойно обсудить накопившиеся проблемы. Мерлин, как же она всегда завидовала отрешенности Лавгуд! Гермиона поняла, что устала разговаривать об этом — о чувствах, о понимании… Исход всегда один — шаткое «угу» в ответ. Истерика и желание рассыпаться в безостановочном крике были разделены тонкой гранью. Эмоции менялись с бешеной скоростью. С каждым шагом. С каждым ударом шпилек о пол. Да кем он себя возомнил, черт возьми, чтобы рушить мою жизнь? Чтобы переворачивать все то, что начало налаживаться? Шаги приближались. Внезапная боль в районе свежей татуировки извивающейся молнией прошлась по телу за считанные секунды. — Да остановись ты наконец! Длинные пальцы спустились к запястью и сжали его сильнее. Уизли дёрнул её за руку, заставляя притормозить. От этого прикосновения стало неожиданно противно. Липкое отвращение патокой — горячей, вязкой — окатило тело. Она с вызовом подняла на него глаза. Только влажные щеки выдавали чувства, скрывающиеся за стеклами очков, за выдержкой, за неприступным видом, за маской, которую приходилось носить в моменты особой уязвленности. — Хватит бегать от меня. — Мне больно, — тихо произнесла Гермиона, морщась. Голос её не звучал неестественно слабо, даже не дрожал несмотря на то, что грудь распирали рыдания. Уизли проигнорировал ее слова, сжимая запястье и совершенно не замечая, как загорелая кожа становится красной. Он видел перед собой уязвимую Грейнджер. Которая своим сильным голосом из последних сил смогла пару минут назад прошипеть самое обидное, что только произносила во время их ссор: «Не смей ко мне больше прикасаться, Уизли». Сердце кольнуло: она выплюнула его фамилию. Также, как делал все эти годы Малфой. С отвращением, с презрением, с ненавистью, скрипящей на зубах. Первый раз в жизни он услышал такое от Гермионы. От его Гермионы, которая, обижаясь, всегда читала нотации, с досадой избегала его, но помогала с Зельями и давала переписать эссе по Трансфигурации. Карие глаза, наполненные слезами, обидой, нестерпимой болью, которую он ей причинял, смотрели в упор. Душевную боль сменила физическая. Рон никогда не причинял ей вреда. Никогда не хватал за руки. Никогда не толкал, если только в шутку, готовясь ловить её у кустов или над пушистыми сугробами. — Я просила ко мне больше не прикасаться. Будто она не собиралась рассыпаться в крошку, сходя с ума от мыслей. Будто не было дыры в груди. Будто все растворилось. Будто осталась только голая злость, остались только его чёртовы голубые глаза. Гермиона смотрела в них и не понимала, как он мог так поступить. Грудь Уизли тяжело вздымалась. Слова шатенки ранили. Странные мысли, возникающие вокруг её образа, этот взгляд, этот холодный шоколад, от которого он плавился столько лет, этот тон — резкий, враждебный… Все было чуждо. Гермиона попыталась выдернуть руку. Когда запястье беспрепятственно выскользнуло из оков пальцев, волшебница зацепилась взглядом за дверь своего кабинета, но Уизли не дал ей уйти. Прошли считанные секунды. Он сделал ей больно в третий раз, перехватывая руку, отчаянно заливаясь краской от гнева. Шея стала напоминать цветом рождественский колпак. В ушах стучала собственная фамилия, выплюнутая фруктовой жвачкой. Рон сделал глубокий вдох. Сухие губы, сжатые до этого в тонкую линию, разомкнулись. Он хотел было что-то сказать, но не успел. Громкий шлепок рассек воздух. Звонкая пощёчина оставила наливающийся цветом след на светлой веснушчатой коже. Пару мгновений мертвую тишину сопровождало тяжёлое дыхание за спиной Уизли. Гермиона пересеклась на долю секунды с ошарашенной Джинни, проскользнула по замершему Гарри. Удивленная своим порывом обиды, она потирала руку, на которой остался след, опоясывающий запястье. Одинокая, предательская слеза скатилась по щеке. Впервые за годы их общения она ударила его по лицу. Ни одна ссора так не заканчивалась. Гермиона могла приложить учебником по плечу в порыве недовольства, могла громко кричать что-то в спину, дуться, устраивать магические подлянки, не замолкать по сорок минут, читая нотации… Рон получал по лицу не раз. Но от Гермионы… От этой девушки, решающей все словом, а не делом… От человека, которого он искренне, ревностно любил… Для неё внезапно все потухло. В один момент. В одно мгновение, когда серые глаза выловили её взгляд. Секунда, и к горлу поступил ком. Удивление? Осуждение? Жалость? Не разобрала. До кабинета оставалось 10 шагов. Бежала, как маленькая девочка. Как пожиратель, позорно смывающийся с места преступления. Как ничтожный трус. Где гриффиндорская смелость? Безрассудство? Где это? Почему сейчас притупилось? Или это так кажется? Когда уже точка невозврата? — Хватит за мной идти! У порога приёмной она вдруг остановилась. Гнев отравленной стрелой пронзил её прямо в сердце. Уизли казался назойливым жуком, который в ночи не прекращал жужжать над ухом. — Я хочу поговорить. Он остался на безопасном расстоянии. Рядом остановился Гарри, отсчитывающий секунды до взрыва. Плечи Гермионы медленно поднимались и опускались. Это был очень плохой знак. Знак, что ярость Гермионы сильнее, чем его собственная. — Поговорить? — она, обернувшись, не сводила с него глаз. Голос был приглушенный, уставший, с лёгкой хрипотцой. — Я хотела дать тебе последний шанс, если интересно. Что-то внутри треснуло, рассыпаясь на миллионы осколков, которые Рон не был в состоянии поймать ладонями. Острые края впивались в нутро. — Но ты наплевал и на нашу дружбу, — продолжала, с лёгкой издевкой пожимая плечами, будто объясняла какую-то несуразицу, усмехаясь. — И опять все испортил. Рон тонул. Уши заложило, сердце забилось чаще. Её голос эхом стучал глубоко внутри. Ты все испортил! Ты все испортил! Ты все испортил! И вот он вновь бросает её в слезах на ступенях, держась, чтобы не сорваться на Гарри, чтобы не высказать ей все, что думает о Краме. И вот он слышит рыдания, стараясь не оборачиваться, захлебываясь отчаянной ревностью, которая била в виски весь этот чёртов вечер. И вот они очередную неделю не общаются, испепеляя друг друга взглядом через стол по разные стороны котла. И вот она снова улыбается после пар Краму, который что-то с улыбкой шепчет на ухо, аккуратно заправляя в причёску вьющийся локон. И вот её взгляд — грустный, разочарованный, заставляющий чувствовать вину, — настигает в общей гостиной трижды в день. И вот он уже видит перед собой прекрасную статную девушку в черном платье с красивым декольте. Очаровательную. Повзрослевшую. Которая смотрит на него со знакомым отчаяньем и разочарованием. Так же гордо приподнимает подбородок. Дежавю. Он вновь чувствует вину. Чувствует себя подростком, ревнующим девушку, с которой даже не состоит в романтических отношениях. Уизли не понял, как скользнул вслед за ней в приёмную. Как оказался в её пустом кабинете, наполненном запахом стойкого мужского парфюма, крепкого кофе, лёгким шлейфом сигарет. Проигнорировал Забини и Нотта, проскользнув внутрь без приветствия — привычного бурчания. Пара секунд. Порыв смелости. Порыв… любви? Или внезапно проснувшаяся совесть не давала ему отступить? Что он вообще хочет от этого разговора? Она была той же девочкой в очаровательном платье. Той же несносной надоедливой девчонкой, которая придиралась к ним на первом курсе. По гроб жизни они были обязаны ей. Вспышка. Первое сумбурное признание, прокручиваемое в мыслях по тысяче раз на дню в ожидании смерти, наступающей на подол мантии. Первый внезапный поцелуй под недовольные восклики Поттера. Первый раз ощущение мягких властных губ на собственных. Сходил с ума, накладывая запирающее заклинания на дверь. Будто кто-то бил по толстому слою льда воспоминаний, оставляя на нем паутину трещин. Рон больше не мог игнорировать чувства, которые вспыхивали при виде раздражённой гриффиндорки. Все замирало, как в первый раз. Как на четвёртом курсе. Он окунался в эту злость, пробирающую до кончиков пальцев, с головой. В эту ревность, управляющую им, будто тот — чёртова пальчиковая кукла. Он не слышал. Не слышал, что именно она кричала. Не мог разобрать угрозы, которые сыпались ему в лицо. Звук заглушили. Слышал стук сердца. Слышал свое дыхание. Все заново. Заново привлекательна в своём гневе. Заново захотелось узнать её. Заново начало тянуть. Заново вглядывался в её губы, как тогда, на третьем курсе. Это произошло так внезапно, что даже и не понял, в чем причина. Так же, как на четвёртом, когда они блестели от пунша. Он проиграл. Без неё не было лучше. Без неё «лучше» не существовало. И никакая Лаванда не могла заполнить дыру, оставленную событием, перевернувшим его жизнь. Неужели ей нужно было переспать с Малфоем, чтобы я это понял? — Ты меня слышишь? Открой эту чёртову дверь, пока я не вынесла её Бомбардой! — Как только мы поговорим, — наконец произнес он, возвращаясь в реальность. Удалось перекричать. Мысль, что к ней прикасался Малфой, выводила из себя. Как только Рон цеплялся за его стол взглядом, костяшки бледнели — сжимал край стола Нотта до боли, заглушая ей мысли. Утренняя сцена, вспышкой ударившая в памяти, заставила его побагроветь вновь. Собственническое чувство, которое просыпалось каждый раз, когда Малфой оказывался в поле зрения Гермионы, наполняло его. Так наполнялся родниковой водой глиняный кувшин. Все закипало. Будто она — его. Будто все было очевидно. Грейнджер и Уизли. С первого курса. Предначертано. Неизбежно. Будто так было всегда. Будто так должно было быть и сейчас. Гермиона в панике поправляла локоны, нахаживая круги по пустому кабинету, пока в дверь вразнобой били голоса. Уизли знал, что она перебирала заклинания невербально. И как только поставил магический барьер, получил новую порцию ярко окрашенных выражений. Без рукоприкладства, слава Мерлину. Недотлевшую сигарету бросили в стог сена. Полыхнуло. Она понимала, что этот разговор неизбежен. Но все равно пыталась перепробовать все варианты до последнего, отчаянно стараясь разрушить блок. Когда силы кончились, пришлось успокоиться. Череда глубоких вдохов прошлась по комнате. В руках до сих пор чувствовала дрожь. Его взгляд напрягал. Злой и заинтересованный. До безумия знакомый и неумолимо чужой. — Значит, ты рассказал все Гринграсс? — нарушила она некоторое время спустя гнетущую тишину, привычно разбиваемую шумом стрелок противных часов на столе Забини. Гермиона оперлась на свой стол спиной, складывая руки на груди и обессиленно вздыхая. Горло болело от криков. Гермиона знала — он точно не уйдёт без этого идиотского разговора. И, как она ни старалась это отрицать, он был нужен им обоим. Точка в отношениях так и не поставлена. В тот вечер, в свой день рождения, она просто отсрочила это событие. Повисло напряжение. Они уже не были близки… Неужели за месяц можно так охладеть к человеку, которого когда-то очень сильно любил? Рон опустил глаза. Ему нечего было ответить. Виноватый кивок. Гермиона лишь с досадой усмехнулась. Вокруг плыли стены, и лишь его высокая фигура оставалась для неё неподвижной. — И она все эти дни знала, почему ты трахал Браун на нашей кровати? Гермиона не отрывала он него взгляд. Боль боролась с попытками глубоко дышать. А ревновала ли она его вообще в их отношениях? О, Господи, да. Но… показывала ли это? Устраивала ли сцены? Запрещала ли что-то.? Мерлин, почему так больно? Перед глазами мелькали дни, недели, месяцы… Они становились все дальше друг от друга. Они все меньше времени проводили вместе. Они были гармоничной парой лишь на словах, по слухам, по новостям. Для всех. Воспоминание вспышкой отразилось в сознании. Газеты, пестрящие их колдо с последнего благотворительного вечера. Заголовок «Долгожданная свадьба выдающихся волшебников!» въедался в глаза. — Нечего сказать? — едко бросила она, не в силах сдержать улыбку, за которой скрывалась львиная доля боли, ядовитым дымом выедающая внутренности. Вот так выглядело разочарование. — Я просто не мог видеть тебя такую в тот вечер, — наконец выдавил он из себя, поднимая глаза. Гермиона заметила, как в них блеснули сдерживаемые слезы. — Ты хоть раз подумала об этом? Каково накануне рассказывать самому близкому другу, сестре о том, что ты станешь отцом, плакать от счастья им в плечо, как маленький мальчик, потому что сбывается твоя главная мечта, а потом… — он не стал продолжать, приподнимая подбородок и сжимая челюсти, чтобы капли не начали стекать по щекам. — Я не мог тебя видеть, Герми, я бы просто сошёл с ума от твоих слез. Если бы мы оба расклеились… — Ах, вот в чем дело! Поэтому нужно было мне врать? — воскликнула она, все же с недовольством шмыгнув носом. Чувствовала, как все внутри вновь сжимается в противный скользкий комок. Гермиона проживала эту ночь заново. Тысячный раз. — Ты сказал, что вернёшься в министерство, потому что сорвался ко мне без предупреждения на полдня, — Гермиона чувствовала себя бессердечной сукой, потому что слезы Уизли, которые уже были на подходе, её почти не трогали. — Ты сказал, что вернёшься к ночи и мы все обсудим. — С каждым предложением она делала шаг вперед. — Что ничего не изменится, всё будет хорошо… Паркинсон, устроившаяся, как и все остальные, под дверью, не видела Гермиону, но отчётливо слышала её слова. Вслушивалась в голос… Этот голос… Он напоминал голос маленькой девочки, чувства которой впервые обманули, девочки, которая впервые столкнулась с безжалостным миром лжи. — Я всю ночь рыдала у Гарри на груди, пока Джинни носила мне зелья, — она попыталась улыбнуться, но у неё не получилось. — Я звала тебя во сне. А ты нагло вернулся к завтраку с перегаром и только за что-то просил проще… Чеканка слов прервалась. Гермиона замерла, не договорив. Через холод, сковывающий конечности, прорвалась жгучая волна осознания. Это было не извининение за то, что бросил её на попечение друзей. Не за то, что не был дома. Не за то, что напился. Уставшая, измотанная за эту ночь, ощущающая пустоту внутри себя Гермиона даже не задумалась над этим извинением, припав к его груди и вновь разрыдавшись, как маленькая девочка. Он извинялся за то, что случилось той ночью. А она была слишком истощена, чтобы уловить запах женских духов, заметить, насколько он помят и потерян. Как глаза бегают по комнате. Как объятия превращаются в холодные, чужие. — Я не хотел тебе изменять. Звон разбитой посуды. Звон неуместного, ничтожного откровения. — Мы пришли в бар, заказали коктейли… Я не помню, как она оказалась за нашим столиком. И даже не помню, как её поцеловал… — Зачем ты мне это рассказываешь? — Гермиона не хотела это слышать. Каждое слово — нож, концом которого поддевают нити швов, стягивающих рану. — Чтобы ты поняла, что не хо… — Ты думаешь, я не понимаю, как тебе было больно? — сменила она тему, не желая слышать о его похождениях. — Ты не возвращался вовремя домой, почти избегал меня пару месяцев — завтракал ты в Министерстве, ужинал у мамы. Ты избегал любой близости… Я терпела, потому что принимала твою боль, Рон. — Гермиона стояла напротив, не прерывая зрительного контакта. — Я входила в твоё положение. А ты думал о том, что мне тоже может быть больно? Или ты настолько зациклился на себе и своей новой интрижке, что забыл меня об этом спросить? Вдруг человек, который пролежал час под чарами колдомедиков в гинекологии, тоже что-то чувствует? Рон прикрыл глаза. И за эти секунды в памяти отчётливо пронесся аромат духов Лаванды, который сменился запахом дома. Сменился стиральным порошком, которым пахло от чистых простыней — на них калачиком несколько недель подряд сворачивалась Гермиона, прижимаясь макушкой к его боку. В ушах стояли её тихие всхлипы. Шум воды. Душ тогда не помогал. Не помогал смыть с кожи прикосновения, отпечатавшиеся в памяти. Не мог смыть с кончиков пальцев ощущение пепла, в который он превращал все записки и письма Лаванды. Рон помнил, какое испытывал к себе отвращение. Помнил, как оно превращалось в попытки уличить в неверности самого искреннего и верного человека в его жизни, превращалось в извечный контроль, грубость. Перетекало в скандалы и новые и новые встречи с девушкой, которая заглушала боль. Заглушала отвращение. Заглушала чувство вины. С которой не нужно было делить быт, от которой нечего было скрывать, к которой можно было свободно прикасаться без отвращения к себе, гложущего каждый раз, когда оказывался в постели с Гермионой — горячей, родной, эмоциональной и не ощущающей его предательства. — Я никогда не думала, что ты окажешься жалким предателем, — произнесла она вслед его объяснениям, которые было тошно слышать. Хотелось закрыть уши и отойти на пару шагов, но что-то мешало ей двинуться с места. Сильного человека, который готов был умереть за родных людей, сломала горькая потеря. Разрушившаяся мечта. Диагноз… Возможное бесплодие. Его сломала ведьма, которая давно была убита рукой его матери. Жестокая война, последствия которой были необратимы. — И лгуном, — добавила она, вглядываясь в его лицо. Желваки на мужском лице заиграли. Спустилась по рукам — на ладонях останутся кровавые следы от того, насколько сильно он вдавливает их в столешницу. — Я знаю, как тебе важны дети, поэтому не раз предлагала… Гермиона не хотела вновь повторять свой диагноз, в котором все магловские врачи и колдомедики были уверены на 98 процентов. Главный кошмар. Главный страх. Главный секрет, который нужно было раскрыть сразу. — Покажи мне мужика, которому не важны дети! — воскликнул он, повышая тон. Его трясло от этой темы. Каждый раз. Каждый раз, когда речь заходила о расставании из-за бесплодия, из-за невозможности зачать ребёнка, Рон вспыхивал, как спичка. Его любовь к ней, угасающая, однако, под гнетом вины, его привязанность к этой удивительной девушке не позволяли все разрушить. Хотя головой Рон понимал, что долго они не протянут. — Покажи мне идиота, который не захочет ребёнка от такой девушки, как ты, — все спокойствие рукой сняло, когда старая рана начала кровоточить. — И который сможет быть рядом и пытаться столько, сколько пытался я. Рон управлял словами, будто ножами для метания. Попадал. Чётко. В цель. Каждый чёртов раз. Его злой взгляд. Его упрек, тенью волочащийся за слогами. Мертвенно бледный намёк, полупрозрачной вуалью скрывающий очертания букв. Грейнджер казалось, что это происходит не с ней. — Малфой же не знает об этом, да? Отчего-то краешки его губ дёрнулись в улыбке. Отчётливо наслаждение слышалось во фразе, которую любой другой человек произнес в этих обстоятельствах мягче, чтобы её не ранить, не задеть, не заставить задуматься над тем, над чем не стоило бы. Все это будто слетело с чужого языка. Повисло неловкое молчание. Рон сузил глаза, замечая её растерянность. А Гермиона… Ощутила себя пустой. Теперь не для Рона. Для Драко. Ощутила себя так, будто вся её ценность в мгновение растворилась. Гермиона знала, что он стоит за дверью вместе с остальными. Знала, что слышит каждое слово. Вдруг почувствовала отвращение к своему телу, пораженному чередой Круцио. Зачем он это делает? Почему заставляет меня чувствать себя так? Обесценена. Унижена. И кем? Человеком, который оставил её? Который ей изменял? Который клялся в любви, а теперь жалит, не стыдясь этого? — Ты уверена, что будешь нужна ему? Что он любит тебя настолько, насколько люблю тебя я? — Рон сделал шаг к ней. — Гринграсс мне рассказала, как он делился с Забини планами на жизнь. Ты знаешь, что он хочет двоих детей? Гермиону начинало трясти. Она глубоко вздохнула — не могла собраться с мыслями. Не могла думать о чем-то одном. Он говорил ещё что-то о том, что не может её отпустить. Рассказывал, почему посвятил в эту историю Асторию, но Гермиона не могла ничего ответить. Это все казалось таким абсурдным. Таким странным. И это любовь? То искреннее и чистое, к которому она всегда стремилась? Ревновал? К Малфою? С седьмого курса? Для Гермионы это звучало, как истинный бред. — Ты всегда радовалась, когда узнавала, что он где-то рядом! — Я когда-нибудь давала повод? — взорвалась Гермиона после непродолжительной тишины с её стороны, ощущая, как глаза начинает щипать. Человек, который был для неё все эти годы тем единственным, которому она оставалась верна несмотря на внимание со стороны, несмотря на контроль и вечные ссоры, пытается уличить её в измене? — Встречи в ресторане, рабочие поездки… Ты сбегаешь на работу поздней ночью, он даёт тебе прокатиться на своей машине, дарит цветы и украшения на праздники… Рон перечислял «факты», будто это — доказательства её измены. Поводы, за которые её можно отчитать. — Как жаль, что кроме тебя, идиота, я никого не замечала, — выплюнула она ему в лицо. — Мы были друзьями даже тогда, когда наши отношения уже считались безнадёжны и я имела полное право все с тобой разорвать и прыгнуть к нему или любому другому в объятия. Я до последнего оправдывала тебя, Уизли. Не нравится короткая, открытая одежда? Не очень-то и хотелось. Задерживаюсь на работе? Не нравится? Постараюсь прийти пораньше и приготовить ужин. Ты хоть раз спросил, почему я задерживаюсь? — внезапно задала вопрос Гермиона. — Почему я сижу над бумажками и засыпаю на папках с документами? Почему хватаюсь за каждую возможность провести время с Пэнси или Тео? Рон над этим не думал. Он смотрел в сверкающие в свете ламп карие глаза, подернутые влагой, и не мог ничего сказать в ответ. Она пряталась от боли, которая накрывала дома. — Я до последнего терпела и не хотела ничего слышать. А теперь понимаю, в чем дело. Ты почти каждый чёртов день пытался меня уколоть, упомяная Малфоя. За ужином, за завтраком, в коридоре в министерстве… Вежливость ты расценивал как чёртов флирт, хотя я видела в Малфое только друга. Она пыталась донести в этой последней речи до Уизли то, что пыталась донести все эти годы. — Единственное, я всегда отчаянно хотела, чтобы ты хоть немного был со мной таким, каким был со мной он. И я не раз говорила об этом. Я получала больше внимания от другого мужчины, нежели от тебя, но все равно осталась верна тебе. Все равно не позволяла себе думать о Малфое в этом ключе. А ты всё упрекал меня. Пытался уличить в измене и выставить в плохом свете, да? Любящий заботливый жених, который ограничивает возможности, обламывает крылья и пытается избавить невесту от мыслей о заоблачной карьере! Последнее предложение обрушилось на него слишком внезапно. Гермиона больше не сутулилась. Она выпрямилась и подошла слишком близко. Могло показаться со стороны, что она вжимает его в стол. Выросли крылья. Хочет унизить? Хочет упрекнуть? Вперёд. — Завидуешь ему? — И, сама того не осознавая, вновь попала в цель. Что-то в его голубых глазах, в чертах напряжённого лица выдало в одно мгновение. Пришла её очередь растягивать губы в улыбке. Желание сделать ему больно было выше её достоинства. Выше приличия. Выше всех чувств. — Ты всегда была ёбаной карьеристкой, а теперь внезапно захотела крепкую семью? И с кем, с ним? — Крепкая семья — не только дети, Рон. Это союз с человеком, который поддерживает твои идеи и стремления. Странно, да? Ты последние полтора года только и делал, что упрекал меня во всем. — Ты думаешь, у вас так будет всегда? Всегда поражала твоя наивность в вопросах, не касающихся магии и работы. Он пожиратель, Гермиона! Чистокровный сноб! Противоречил сам себе, чтобы её удержать. — Тогда подумай, почему развод с тобой и уход к пожирателю сделал меня счастливой. Она направилась к двери, зная, что чары спали. Услышала метания за пределами кабинета и ничуть не удивилась этому. — Когда он осознает, что на самом деле значит твой диагноз, ты придёшь в слезах и скажешь, что я был прав! Я буду тебя ждать в нашем доме. Эти слова, брошенные в последней отчаянной попытке её остановить, разлетелись по приёмной. — Жди меня в своём доме сколько угодно. Она сказала это, вылетая из кабинета. Поглощала тихая ярость на саму себя. Она чуть не отдала свою жизнь этому человеку. Гермиона знала, что Рон её любит. Его взгляд в начале этого разговора говорил обо всем. Его движения. Его ревность. Но вот бросил бы такое человек, любящий по-настощему сильно? Уизли вновь кинул что-то о любви, но Гермиона его уже не слышала. Перед ней предстал Драко, в ожидании засунувший руки в карманы. Рукава были небрежно закатаны. Даже сейчас зацепилась за рисунки, хотя знала каждый узор почти наизусть. Почему-то успокаивало его присутствие. Драко слегка сутулился, пронзая её, словно мечом, стеклянным, разбитым, сочувствующим взглядом. Гермиона впервые видела его таким. Все слышал. На пару секунд стыдливо опустил глаза, чувствуя себя нашкодившим мальчиком, который вновь лез не в свое дело. Наверное, так чувствовал себя Поттер все годы обучения? Это был её груз. Её тайна. И Уизли, как казалось Малфою, не имел никакого права красть у неё возможность самой все рассказать. Кто он такой, чтобы распоряжаться её слабостью? Чтобы жалить в эти слабые места и манипулировать ей — беззащитной, хрупкой, отчаянно заглядывающей в его глаза… со стыдом? Да. Жгучий стыд появился во взгляде, расплылся по щекам в нездоровом румянце. Слезы. Слезы подступили к горлу. Каково ей? Каково ей нести это бремя столько времени? Может, она молчала не только из-за боли? Страх? Боязнь реакции? Малфой заметил, что её трясёт. Плечи дрожали, как облетевшие осинки в голом осеннем парке. Все молчали. Вот почему в последнее время она так носилась с Тедди. Вот почему детские комнаты вызвали столько эмоций вчерашним вечером. Вот почему предупреждала о серьёзном разговоре. — Я съезжу к родителям, хорошо? — спросила она еле слышно, будто боялась нарушить тишину, сковывающую помещение. — Ты уверена, что сможешь доехать? Я могу… — Да, Драко… Каждый раз, когда она называла его по имени, Малфой готов был называть себя самым счастливым человеком. Это всегда звучало по-особенному. Но сейчас, когда умоляющие глаза, которые застилали слезы, смотрели в душу, когда голос дрожал, когда она была обессилена… Это звучало совершенно иначе. Мягко. Будто позволяла снять с неё всю ответственность, избавить её от бремени и помочь со всем разобраться. Гермионе было просто необходимо побыть какое-то время наедине со своими мыслями. Подумать обо всем. Драко сквозь боль улыбнулся волшебнице и притянул заклинанием её светлое пальто и сумку из кабинета. Вещи пролетели прямо над головой Уизли, который все ещё стоял в проходе. Ремешок сумки прошёлся по его голове. Рональд потёр затылок, морщать. На это Паркинсон отчетливо хмыкнула. Так ему и надо. — Ложись без меня, хорошо? Я не знаю, во сколько вернусь. Ей было стыдно. Опять сбегает. Не хочет оборачиваться. Не хочет переводить взгляд на стоящего неподалеку Гарри. — Только будь аккуратнее. Малфой накинул Гермионе на плечи пальто, с бесконечной любовью и нежностью доставая растрепанные локоны из-под плотной теплой ткани. Кончики пальцев касались горячей шеи — он почувствовал, как её кожа покрылась мурашками. Специально задержал ладонь чуть дольше. Никогда не был тактильным, но… Прикосновения, которые дарил Грейнджер, которые получал от неё, были его погибелью. Она смотрела в глаза напротив, пытаясь найти ответ на каждый из тысячи вопросов, возникших в голове. — Я тебя люблю. В эти тихие слова, вырвавшиеся в хриплом полушепоте, он вложил все свои переживания. Всю искренность, всё сочувствие, всю безмерную поддержку. По щеке Гермионы скатилась одинокая слеза, которую Драко поймал лёгким прикосновением сухих губ. В следующий миг они уже нашли её дрожащие губы. Поцелуй был наполнен их общей болью. Их. Не её. Драко не собирался оставлять свою волшебницу наедине с этой проблемой. — Отправишь записку Лаванде? — шепнула ему на ухо. Драко оставалось лишь утвердительно кивнуть. Напишет. Ещё как напишет. Ещё и морду ему сейчас разукрасит. Однако Гермиона тут же пресекла Драко, будто услышала его мысли: — Не пачкай руки, он того не стоит. Грейнджер не сказала ни слова о произошедшем. Ни единого. Малфой и не требовал. Девушка направилась к тяжёлой двери. Когда ладонь опустилась на ручку, послышался удар. Болезненный стон Рональда раздался за её спиной. Последний раз Гарри бил кому-то лицо на пятом курсе. И этот кто-то теперь с явной неохотой схватил Поттера, чтобы тот не убил друга, оперевшегося о косяк плечом. Алая кровь хлынула по рукам, пачкая белую рубашку. — Блять, Поттер! — последнее, что донеслось до Гермионы, прежде чем в кабинете стало на одного человека меньше. Скрипнула дверь. Рональд запрокинул голову. Во рту появился железный привкус, от которого по горлу поднималась тошнота. Раньше он мог читать Гермиону, как открытую книгу. Знал значение каждого её взгляда, каждого жеста. Мог предсказать её настроение. Мог рассмешить одной фразой. Доказать свою любовь двумя действиями. А теперь… Она повзрослела. Он отдалился. Они потеряли эту связь из-за его ошибки. Боль, достигшая пика, когда потребовалось вдохнуть, вернула ему ощущение реальности, заставила задуматься над тем, насколько по-мудацки он поступил, не сдержав данное себе обещание. Он обещал, что не будет цеплять её в этот раз. Пелена злости спала. Осталось лишь голое отчаяние. Осталась матерящая его со слезами Джиневра, сглаз которой, Рон не сомневался, настигнет его совсем скоро. Остался Малфой, который, окидывая его взглядом, полным оправданного презрения, все ещё сдерживал Гарри. Остались Забини и Нотт, молча опустившие в пол глаза. Теодор держал Паркинсон за локоть, чтобы та не сорвалась с места вслед за Джинни. Слизеринке ещё работать с ним. Хотя это намного хуже пары хлестких фраз. На Рона спустили всех оборотней. Уизли пытался остановить кровь заклинанием. В голове пульсировала нестихающая боль, смешивающаяся с криками сестры, которые били по перепонкам. Малфой выглядел спокойным, хотя Уизли догадывался, что творится у него на душе. Серые глаза бегали по комнате в попытках сосредоточиться. — Джин, ты все ещё моя сестра, — почти неразборчиво прервал её Рон. — Я, блять, неправ! И я это знаю! Теперь ты можешь остановить кровь? — Вот именно, я все ещё твоя сестра! Не забывай, что могу добить, — и только из родственной связи, без какой-либо жалости, небрежно она махнула палочкой, чтобы вправить брату нос. Малфой невольно поморщился от крика Уизли, вспоминая увлекательные часы в больничном крыле после того матча. С каждым годом Джинни все больше становилась похожа на Молли, и Рона это, признаться честно, безумно пугало. — Поэтому ты всегда с ней держал свой злой язык в узде, да, Поттер? — усмехнулся Драко. Вряд ли его кто-то слышал. Когда Поттер сверкнул зелёными глазами поверх очков, Малфой признался: — Я бы тоже не рискнул сказать лишнего.