Правда всегда становится явью или долгожданный отпуск

Приличного размера зал, в котором становилось сложнее дышать с каждой минутой, располагался на этаже Международных отношений. Нередко здесь собирались конференции с представителями других стран. Эти стены повидали множество послов, были свидетелями формулировок нескольких сотен пунктов пактов о неразглашении, видели тысячи разноцветных мантий. Сейчас он был наполнен неугомонными корреспондентами. Волшебники суетливо рассаживались по местам, перебрасываясь репликами и делая какие-то пометки. Скрежет перьев резал слух. Была здесь и Катрин — довольная и сияющая, и сама Скитер, и даже известная журналистка из «Ведьмополитена». В конце зала, на дальнем ряду, сидела работница «Придиры», главным редактором которого была Луна Лавгуд. До начала конференции оставалось 10 минут. Гарри научился определять состояние подруги много лет назад. Это было не так уж и сложно. Вот она бесконечно ходит перед ними, поправляя выглядящие идеальным образом воротники. Вот она снова останавливается, чтобы разгладить лацканы. К концу первого курса Поттер научился чувствовать напряжённые моменты. Когда все только начинало закручиваться или уже что-то горело во всю силу. Вершины ситуационной магии Гарри не удалось постичь — промежуток между началом в «это как» и концом «при чем тут мы» ему не давался. Обычно все происходило слишком быстро. Когда шатер удивления начинал пропускать свет умных мыслей, исправить уже ничего было нельзя. Ситуация выходила из-под контроля. Например, Поттер ощущал этот неприятный ток, покалывающий кончики его пальцев, когда их троицу заставили за очередной чертовщиной, к которой они не имели ровным счётом никакого отношения. Или же в те нередкие дни, когда Рон и Гермиона после очередной перепалки вставали по обе стороны от него. Гарри был тем бруском крепкого металла между молотом и наковальней, который брал удар на себя. Однако Поттер уже давно на это не жаловался — принимал как должное. На сегодняшнюю пресс-конференцию он был освобожден от этой нелёгкой должности. Но никакого облегчения Избранный не испытал. Гермиона должна простоять между Драко и Роном около двух часов, если не дольше. И он не сомневался, что найдётся тот, кто выведет на обложку гадкий заголовочек. Возможно, это даже превратится в недельную гонку за звание «Самый кричащий выпуск этого месяца». Так уже случалось — мерзкие слоганы были о самом Гарри. Поттер, как никто другой, знал, насколько неприятно быть в центре такого внимания. И не пожелал бы этого даже самому ярому противнику. Гарри думал о том, что им вновь придётся отвечать на липкие вопросы. А он даже не сможет в нужный момент по привычке схватить подругу за руку — дёрнуть, чтобы не произнесла гневную речь, которой закопает себя ещё глубже. Иногда в подобных вопросах — скольких и низких — Гермиона сильно распалялась, тратила много сил и энергии. Прикосновение — тормоз. И Гарри пользовался этим вот уже 11 лет. — Сколько раз я говорил, что ты пессимист, Гермиона. Во всем этом можно найти и что-то хорошее, — попытался подбодрить её Рон, семенящий взглядом за её шагами. В сознании проклевывалось зернышко вины — он, как-никак, был причастен к представлению, которое должно вот-вот начаться. Гермиона закатила глаза и вновь сделала шаг к нему, касаясь лацканов синего пиджака кончиками пальцев, смахивая осевшую пыль. Девушке было легче в движении. Сейчас волшебница все делала по привычке. Это уж точно нельзя было назвать актом заботы, как могло показаться со стороны шушукающимся журналистам. Она окинула взглядом растрепанные рыжие волосы. Уизли казался тем же подростком, только чуть повзрослевшим, вытянувшимся и возмужавшим. — Перестанут мусолить наш развод, называть тебя изменщицей и караулить в атриуме, — продолжал он. Гермиона звучно хлопнула ладонями по его груди, выражая негодование. Делала так из раза в раз, зная, что его это бесит. — А ещё после этой конференции все зло в мире исчезнет, прекратятся измены, домовики разом станут счастливее и экологическая ситуация в мире улучшится, — наконец едко выдала молчавшая до этого, как говорливая рыба под чарами молчания, Гермиона. Девушка шагнула к Малфою, который безмолвно за ней наблюдал. Подметил, что она почти искусала в кровь внутреннюю сторону нижней губы — постоянно касалась её языком; покручивала его кольцо на тонком пальчике, перебегая взглядом от одного журналиста к другому; глубоко дышала, пытаясь усмирить тревогу. Гермиона вновь оказалась напротив него. В её глазах, скрытых за стеклом очков, — шторм необузданной тревоги. И единственное, что Драко мог сделать — молча притянуть Грейнджер к себе и ощутить её часто вздымающуюся грудь своей. Взглядом Малфой разрешил залезть в мысли. Прежде всего закрой голову. Здесь может быть много легилиментов. Хотя у тебя там такая каша, что можно ей отравить не одну роту горных троллей, Грейнджер. Гермиона вспыхнула от его наглости, приоткрыв рот. Девушка, конечно, привыкла к Малфоевским выходкам, но это был перебор. Когда ты перестанешь шариться в моей голове? Что это за идиотская привычка? Мне нравится, что даже в такой ситуации ты возвращаешься к… Малфой без стыда принялся перечислять все то, что Гермиона прокручивала в голове совсем недавно. Между мыслями о духоте и неприятном запахе, который исходил от тучного парня, работающего на Лавгуд, проскальзывали их ночи в Италии, отдельные обрывки уютных вечеров, горячие поцелуи, сладкие желания, бытовые мысли, связанные с ужином, покупкой земли для горшков и влажной уборкой. Черт, с каждым новым погружением в её голову Драко понимал, насколько женское сознание похоже на их сумочки. Там также тяжело найти что-то нужное среди мелкого хлама, лака для ногтей, запасных туфель и духов. — Я буду держать тебя за руку, Грейнджер. Малфой склонился к Гермионе и взял в оковы пальцев подбородок, перебрасывая взгляд с приоткрытых губ на глаза. Лица волшебников были в непозволительной близости. Когда горячее дыхание Гермионы опалило его кожу в тихом вздохе, Драко накрыл её губы своими, чувствуя, как чужие, сверкнувшие в той части зала, взгляды входят в их тела, словно раскаленные стальные клинки в платье непокорных рабов. Даже через этот хаос голосов Малфой услышал, как Уизли что-то недовольно прошипел, когда язык скользнул между ее губ. Драко было плевать, что на них смотрят. Где-то послышался приглушенный звук вспышки колдоаппарата. Гермиона хотела отстраниться. Драко это остро почувствовал, но только сильнее прижал её к себе. Ладонь легла на девичий затылок почти невесомо. Малфою раньше были чужды эти искренние чувства. Его воротило от целующихся в «Трех метлах» парочек, от идущих рядом когтевранцев, держащихся за руки. С возрастом он стал замечать это чаще, но не в ключе чего-то, что можно порицать. Скорее в нем играла добрая зависть, играло отчаянное желание обладать такой же возможностью быть с кем-то настолько близко. Поцелуи на людях перестали ему казаться чем-то из разряда «слишком». Однако их поцелуй был именно таким. Непотребным. Драко мог предположить, какие мысли струились по каналам воображения в головах всех этих людей. Показуха — действенный метод, чтобы о тебе не забывали. Однако это был искренний порыв. Не для камер, как многие уставившиеся могли подумать. Не для того, чтобы позлить Уизли. Не для того, чтобы попасть в центр обсуждения. Это было нужно для души. В детстве для души Драко просил дорогущие магические игрушки, которые отец заказывал у мастеров из разных стран, отваливая неприличное количество галлеонов. На первых курсах — последние модели скоростных метел и профессиональное снаряжение, чтобы утереть нос Поттеру и его дружкам-беднякам. С возрастом характер стал гаже, вседозволенность давала свои плоды. Для души Малфой начал активнее унижать людей. Лишний раз напоминать о своем положении, чтобы видеть кислые лица, кривые презрительные ухмылки, растянувшиеся на губах в ответ. Эта реакция была высшей степенью удовольствия. С шестого курса для души он пытался утереть нос Грейнджер. Отец требовал невозможного — обогнать девчонку, которая живёт учёбой. И в какой-то момент это даже перешло в собственный интерес. От мысли, что он хуже грязнокровки, бросало в мерзкий холод. Проснулся азарт — такой же, как на поле. Но медленно разворачивающаяся война не дала ему закончить дело «для души». Во время порабощения Темным Лордом мира Малфой зачитывался книгами о языках и темной магии в перерывах между сессиями Империусов и пыток. Это приводило мысли в норму, хотя Беллатриса, замечая его в библиотеке, грозилась Круцио: «Ты просиживаешь штаны, Драко. Тебе нужно стараться, а не перелистывать странички, как графиня в заключении». Для души на восьмом курсе Драко пахал на тренировках. Ему это доставляло истинное удовольствие. Кроме того, было меньше времени думать о Грейнджер. Все шло не по плану, как только она появлялась на стадионе или встречала его в гостиной. Драко варил с ней Зелья трижды в неделю, делал с ней домашнее задание почти ежедневно и патрулировал утопающие в сонной темени коридоры через день. Чёртова улыбка Грейнджер тоже требовалась «для души». Каждый день. Несколько раз. Работал с Гермионой по той же причине. Потребность в ней росла, как в чёртовом наркотике. Чем сильнее зависимость, тем больше доза. Для души — её поцелуи. И чем больше, тем лучше. С каждым новым соприкосновением губ Драко понимал, что вкладывает в него свою душу — голую, скованную вуалью тревоги душу, которая трепещет от ее ладоней, оглаживающих широкую спину в смущенном жесте. Это был не просто поцелуй. Поцелуи с ней никогда не были «просто». Это эмоциональная разрядка. Это способ ослабить боль. Это передача сигнала «я рядом». — Все смотрят, — произнесла Гермиона, тяжело дыша. Кончик языка прошёлся по нижней губе, которая адски саднила. — Тебе не привыкать быть на первой полосе, — усмехнулся Драко, поправляя её волосы. Каждое прикосновение к локонам — погружение пальцев в мягкие сахарные облака, готов был поклясться Мерлином. Что мне ответить, если они будут спрашивать про наши планы? Драко удивил больше не вопрос, а то, что она была готова к его проникновению. Это смирение слегка позабавило. Говори то, что думаешь. Мне тоже будет интересно послушать, как мы встретим старость и на берегу какого моря её проведем. Он притронулся к девичьей щеке, наслаждаясь мягкостью загорелой кожи. Наслаждаясь чувством, которое распирало его сухую душу. В пустыне расцветал оазис от этого благодарного, лучистого взгляда. Объявили о начале конференции. После долгого приветствия организатор — временный помощник министра магии — огласил список тем, на которые будут заданы вопросы. У Гермионы все внутри дрожало, словно малиновое желе в тарелке с позолоченной каемкой намеренно трясли, приподнимая над уставленным едой дубовым столом. Работа отделов. Достижения. Служба. Война. Личная жизнь. Острые вопросы внешней политики. Грядущие спортивные игры. Когда озвучили, что табу-тем не будет, Гарри еле сдержался от искреннего порыва шёпотом произнести красноречивую матерную фразу. Эта графа присутствовала каждый раз. Но каждый раз всем было плевать. Лишь изредка кто-то одергивал коллегу, на что тот зло пыхтел, смято извинялся и забирал свой вопрос назад. — Сейчас будет полный хаос, — прошептала Гермиона. Рон и Драко это услышали. Каждый из них охотно согласился с её словами. Гермиона неизменно считала, что у всего должны быть свои границы. Иногда, конечно, они были еле заметными, иногда стирались. Но неизменно существовало понимание, что они предусмотрены. Понятие о границах осталось после слов «Табу-темы сегодня отсутствуют» лишь у нескольких журналистов, включая Джинни, которая поддерживала волшебников, старающихся держать лицо, ободрительными кивками. Корректность первой волны вопросов их приятно удивила. Обсуждался скачок успеха их отделов, слаженная работа. — Что в большей степени помогает так эффективно выполнять свои обязанности? — задала вопрос Гермионе высокая девушка в клетчатом костюме после обсуждения крайне успешных международных соглашений, подписанных до их отпуска. — Зависит от руководства или, может, от аппарата вашего отдела? — Это зависит от профессионализма, — объясняла Гермиона с лёгкой улыбкой, чувствуя руку Малфоя на своей спине. — Сотни людей ежедневно вкладывают свои знания, навыки в заключение сделок, в решение проблем международного характера разного уровня сложности. Без слаженности не было бы никакого эффекта. — Девушка сделала глоток воды. — Однако коллектив тоже важен. За восьмой курс мы хорошо сработались, поэтому коэффициент успешных сделок отдельно нашей команды в данный момент достаточно высокий. — Мистер Малфой, не мешает ли вам вспыльчивый характер мисс Грейнджер выполнять работу? —обратилась она к Драко. Гермиона усмехнулась, поворачивая к нему голову. — На сколько всем известно, она достаточно строгий руководитель. — Как мисс Грейнджер уже сказала, мы сработались на восьмом курсе. Года вполне хватило, чтобы привыкнуть к методам, которые она применяет. Заполнять бумаги и обсуждать решение вопросов рабочего характера легче, чем варить вместе зелья и разбирать графики дежурств на посту старших старост, уж поверьте. — Гермиона слегка пихнула его в бок. Так, чтобы никто не заметил. Улыбка Малфоя стала шире. — Если говорить о надзоре за продавцами тёмных артефактов… Мужчина с пшеничными волосами обратился к Рону и Гарри, заставляя их зашевелить умами. Гермиона слушала хорошо поставленную, твердую речь Гарри, искренне радуясь за него. За эти годы отдел магического правопорядка значительно вырос в объёмах, качество работы улучшилось. Количество успешных рейдов увеличилось, процент законности продаж артефактов и содержания тёмных магических книг тоже возрос, что не могло не радовать министра. Журналисты осторожно прощупывали почву, снижая уровень напряжения. Гермиона старалась отвлечься от неприятных мыслей, думая либо о всякой ерунде, чтобы никто не смог проникнуть в голову, либо с жаром отвечала на вопросы, касающиеся сферы её деятельности, читая в глазах записывающих журналистов крайнее удовлетворение. Когда говорил Малфой, Гермиона по привычке забывала дышать. Честно признаться, она всегда так реагировала на его выступления в конференцзалах, в кабинетах министров Магии разных стран, так же замирала, когда он принимал послов, вежливо улыбаясь и сосредотачиваясь на своей деятельности, не замечая шума, не отвлекаясь на лишнюю болтовню. В делах политики Драко Малфой напоминал Гермионе кровожадную акулу, которая никогда ещё не уплывала без добычи меж мощных челюстей. И этим они были, безусловно, похожи. Его голос приятно ласкал слух. Стоящий рядом с ней Рон тоже неосознанно попался на крючок искусной речи. Он слушал ответы слизеринца, который рассказывал о внешнеполитической ситуации пузатому мистеру в позолоченных очках на цепочке, свисающей с подзаплывшей жиром шеи. Вопросы о грядущих играх сыпались от спортивных журналистов, жаждущих написать репортаж как можно скорее, чтобы увеличить ажиотаж вокруг одного из самых масштабных событий этого года. Драко и Гермиона вели разговор с Джинни и её завистливой коллегой. Рыжая с улыбкой помечала важные моменты, пока рядом парило автоматическое перо. Рон в это время улыбался своим мыслям. Перед ним стояла повзрослевшая сестра. Эта была его мелкая назойливая сестричка Джинни, которая, как он думал, когда близнецы посадили её на метлу, подастся в квиддич и будет покорять стадионы своей красотой, хитростью и ловкостью. Древко всегда держала крепко, играла достойнее большинства парней, была настолько смелой, что помогала вырывать победы, несясь в самые опасные позиции пика и рискуя здоровьем ради победы команды. Однако его мелкая назойливая сестричка, повзрослев, выбрала ночами писать статьи и брать интервью в разных точках этого мира. Джинни стояла в строгом черном костюме недалеко от второго ряда. Уизли был уверен: если не знать эту до ужаса красивую девушку, нельзя сказать, что она может обуть любого игрока, поймав Золотой снитч в грозовом небе за рекордные семь минут (она уступала в этом лишь Гарри, который умудрился закончить игру с Пуффендуем за пять). Светлые карие глаза сверкали, когда девушка задавала вопросы и получала на них ответы от подруги. Рон всегда любил подшучивать над улыбкой сестры, хотя губы складывались очаровательно-сладко, настолько, что нельзя было не улыбнуться в ответ. Рон размышлял над тем, как быстро летит время. Эта девушка, почти обручившаяся с лучшим другом Малфоя, являющаяся эталоном профессионализма, состояла когда-то в клубе «любителей Гарри Поттера», бегала за его другом и всячески пыталась в достаточно юном возрасте вбить в его чугунную голову мысль о том, что Гермиона, кажется, не против сходить с ним на бал. Время летит. Вот перед ним стоит Джинни — успешный редактор и отличный корреспондент. Вот рядом — Гермиона, которая родным, мягким, спокойным тоном что-то рассказывает с улыбкой в голосе (он это чувствовал — сердце откликалось, как раньше, на каждое слово, на каждую искру смеха, который слышалась меж букв). Все происходит слишком быстро. Слишком. — Правильно я понимаю, что вы не заинтересованы в играх, мисс Грейнджер? — подхватила коллега Джинни, обращаясь к Гермионе. — Раньше вы посещали стадион в компании мистера Рональда Уизли. Вы планируете сохранить традицию и провести этот матч с ним и друзьями, или к вам присоединится мистер Малфой? — Я не хочу скрывать своего отношения к квиддичу, — с некоторой дрожью, заметной, однако, только им четверым, начала она. — Мне с малых лет кажется, что эта игра достаточно травмоопасная. И каждый раз, когда я навещала Гарри в больничном крыле, убеждалась в этом все сильнее. Выдержав слегка раздраженный взгляд корреспондента, волшебница продолжила: — Матчи, в которых не участвуют близкие мне люди, я люблю гораздо больше. Завтрашний я планирую провести в компании мистера Малфоя, если вам настолько это интересно. Если главный отдел Аврората освободят от патрулирования стадиона, он присоединится к нам. — Мистер Поттер, а не будет ли вам неудобно появляться с новой девушкой на матче? — Линда неожиданно переключилась на Гарри в момент, когда другая, настроенная на едкий вопрос девушка соскочила со своего места на третьем ряду. — Мисс Уизли завтра берет интервью у игроков. Насколько мне известно, большая часть собравшихся здесь профессионалов тоже будет на стадионе. Сможете ли вы говорить на эту тему с бывшей девушкой? Не будет ли неловко рассказывать, если вас вдруг попросят дать интервью как яркую фигуру школьного квиддича? Этот вопрос был не её профиля, и Джинни, как никто другой, это знала. Довольная, злая усмешка прокатилась по хитрому лицу Линды. Была проведена чёткая граница между отвлеченными темами и темами, которые в большей степени интересовали всех присутствующих. Волна личных и неудобных вопросов скоро накроет с головой, разбиваясь о скалы приличия. — Сначала я все же должен обратить внимание на некорректность вопроса, — первым делом сказал Гарри, глядя на Джинни. — Коротких и длинных интервью я не боюсь. Джиневру тоже. С ней мы остались в прекрасных дружеских отношениях, о чем я не раз говорил на подобных встречах. Кроме того, Пэнси и Джинни — лучшие подруги. Я думаю, мисс Уизли знает о наших отношениях куда больше, чем будете знать о них вы с таким резким подходом. — То есть, вы признаетесь, что с мисс Паркинсон у вас все серьёзно? Крайне странный выбор для такой яркой фигуры. Гарри понял намек на громкий скандал, который произошёл у неё в семье, когда отца посадили. Паркинсон отказалась от брачного договора, отрекаясь от фамильных драгоценностей, права оставаться в поместье и от своего статуса в том числе. — Да. Я, кажется, говорил, что не открыт для несерьезных отношений, — последняя фраза заставила Гарри вскипеть. Джинни знала, что Поттер не будет терпеть подобное пренебрежение в адрес людей, которых он любит. Сейчас бы Избранному не помешала прохладная ладонь Гермионы на предплечье. — Я уверен в своём выборе и не считаю его странным или недостойным. Прежде чем отпускать комментарии, стоит вспомнить о журналистской этике, мисс Харинсон, изучением которой вы, очевидно, пренебрегали в свое время. — Позвольте… — Я могу простить глупость, если эта глупость касается моей чести. Но унижать любимую девушку и друзей я вам не позволю. В ежедневных выпусках написали уже достаточно, и я не считаю уместным поднимать эту пыль снова. — Какие планы у вас на эти отношения, мистер Поттер? — не выдержав нужной паузы, спросил высокий худощавый парень с пером за ухом, пока его коллега возвращалась на место, опустив глаза. Гарри помнил его — именно этот волшебник брал у них интервью в начале мая в день памяти погибших на войне. — Я надеюсь на лучший исход, — широко улыбнулся он, однако за этой улыбкой скрывалась острая неприязнь. Поттер почувствовал, как Рон слегка похлопал его по спине. От этого жеста стало легче, но не настолько, чтобы стереть со своего лица тень презрения. — Как отнеслись друзья к вашему союзу? — Мы надеялись, что это произойдёт гораздо раньше, — ответил Драко. Вот чем Поттер точно ему нравился — отношением к близким людям. Этот чудом выживший мальчик готов был проглотить с костями каждого, кто не так посмотрит в их сторону. — А что касается ваших отношений с мисс Грейнджер? Вы так и не ответили вчера ни на один наш вопрос. Это серьёзно? Не боитесь ли вы осуждения со стороны общества? — девушка с третьего ряда все же смогла высказаться. — Действительно ли нет никакой надежды на спасение отношений с мистером Уизли? Вы так и не дали комментарии после развода, — подхватила другая журналистка, устремляя взгляд на Гермиону. — А перспектива отношений с мисс Гринграсс угасла? Если с мисс Грейнджер не сложится, вернётесь ли вы в начало и рассмотрите ли этот вариант? Гермиона почувствовала, что натянутая улыбка начала отчётливо гаснуть в объективах. Ей до безумия не хотелось возвращаться в прошлое, рассказывать про развод, ставить точку прилюдно, не обсудив некоторые решения по поводу их статуса с Роном. Если сейчас она вдруг выразит желание все обговорить, попробовать поставить точку не на «бывших супругах», а на «старых друзьях», это может обернуться провалом. Черт, нельзя было дольше обсуждать этот идиотский Квиддич? Раздражение стучало в висках. От части вопросов можно было просто отречься, если бы Рон имел мужество не скидывать с себя ответственность. Вот что она может ответить, если слова не складываются в предложения из-за кома в горле? — Я бы боялся осуждения в четырнадцать лет. В двадцать два бояться глупо, тем более, если любишь. Были бы эти отношения несерьёзными, вы, вероятно, о них бы и не узнали, — отвечал спокойно Драко, все это время не отпуская прохладной руки Гермионы. Малфой впервые чувствовал такую ответственность перед ней. Всю решимость, все мужество он должен показать сейчас, чтобы она прекратила сомневаться. Чтобы наконец выдохнула и перестала сжиматься в комок от страха ответить что-то не то или сделать что-то не так. Гермиона отвечала на вопросы, касающиеся брака, новых отношений, стараясь не падать духом и не задумываться о чувствах Рона, которые она, безусловно, ранила. Особенно остро она это ощутила, когда речь зашла о карьере и семье, о её планах на будущее. Гермиона жила лишь мыслью, что скоро все закончится. Эти минуты не бесконечные, не резиновые. Необходимо перебороть себя: отвечать дальше — единственный способ избавиться от недосказанности в прессе. Нужно добавлять недостающие кусочки пазла в картинки журналистов, ненавидя себя за откровения, за столь личные подробности, которые должны были оставаться внутри, а не разлетаться по пергаментам, чтобы обеспечить себе хотя бы месяц спокойствия. Рон включался в диалог почти сразу вопреки всем чувствам, которые побуждали ответы Гермионы. Вчерашняя мысль не давала ему покоя всю долгую ночь, которую он провел в гостевой комнате. Эта глупость вновь зажглась в голове, как только захлопнул дверь кабинета Гермионы утром. Однако казалось, что он закрывает совершенно другую дверь — разграничивающую коридоры чувств, скованных в груди. Острая потребность в ней выжигала внутренности. Это все-таки была адская зависть. Зависть к Малфою, который мог приводить её мысли в порядок. Мог оставаться с ней наедине и чувствовать её руки на своей груди. Рон задавал себе вопрос за вопросом, задерживаясь в её приёмной. Задавал вопрос за вопросом все это собрание. Зависть. Малфой мог держать её за руку. Мог прилюдно целовать, не получая в ответ причитания и бубнеж о том, что это неприлично. Ему было позволено все. Всё, черт возьми, в то время, как Рон говорил о разводе, о Лаванде… Об их отношениях в прошедшем времени. Внутри Рона что-то переворачивалось каждый раз, когда Драко отвечал на нападки журналистов. Уизли физически ощущал уверенность, с которой тот говорил. Преданность. Любовь. В какой-то момент — странный, сравнимый с прикосновением первых ледяных капель к голой коже после крепкого сна — струна многолетнего презрения внезапно с отвратительным скрежетом лопнула, неприятно царапая внутренности необработанными концами истины. Лёгкая паника отвлекла его от происходящего в зале. Рухнула неосязаемая стена. Малфой, черт возьми, поступал в этой ситуации так, как не поступал он все это время. Малфой не отрекался от своих действий, не перекладывал на неё ответственность. Зеркало было кривым. В отражении Рон должен видеть себя, а не Драко. Малфой говорил то, что должен был говорить все эти годы Уизли. Говорить на каждом этом глупом сборище, когда журналисты затевали подлые раскопки «вкусных» новостей. Стыд оставлял горький привкус во рту. Конференция продолжалась. Гермионе было все также больно слышать об измене, хотя казалось, что чувства утихли. Рону — говорить о ней наконец подобающим образом, со всей ответственностью коря себя каждой клеточкой тела. Даже теми клеточкам, которым было приятнее всего после жарких ночей. — Это общие причины, мистер Уизли, — внезапно высказалась отчего-то очень знакомая Рону девушка, которая мерила до начала мероприятия всех высокомерным взглядом. — Были ли более крупные поводы? Повисла тишина. Уизли не отрывался от ведьмы, которая хитро щурила глаза. В комнате стало холодно. По рукам пошли мурашки. Перекрыли кислород. Гермиона не могла вдохнуть. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она сильнее сжала ладонь Драко, который мужественно терпел боль. Неприятное предчувствие кололо в рёбрах, подталкивая горечь к горлу. Внезапно девушка ощутила, как ладонь Рона мягко скользнула по её предплечью, а прохладные пальцы привычно оплели запястье. Гермиона содрогнулась от этого чувственного порыва. Отчего-то мелкая тревога, иная, не та, которая была с ней весь этот день, прокатилась по телу. Знакомое чувство, сопровождающее каждое прикосновение Рона вот уже 11 лет подряд, вновь закололо в сердце. Рон напрягся. И Гермиона не могла этого не ощутить. Страшная мысль не успела скользнуть в голове. Её уже озвучили: — Может, переломным стал момент, когда вы потеряли ребёнка? И внутри неё в одну секунду все оборвалось. Лицо начало пылать жаром, мысли биться в агонии. Низ живота полоснуло нестерпимой тупой болью, которая, однако, не была ни на каплю сравним с болью, проснувшейся в душе. Кровоточащая столько времени рана ещё не зажила. Было слишком, слишком рано это вспоминать, тревожить эту мысль, полосовать воспоминаниями сердце. Всё только начало налаживаться в ее жизни. И она не готова была ворошить прошлое. Пол уходил из-под ног медленно. Стены меняли свое положение, легко описывая круги. Бессилие надёжными цепями сковало её тело, поместило в купол уязвимости, боли, неверия. Она не чувствовала, как идёт время. Неощутимые секунды превратились в мучительные часы. Жгучее чувство предательства кольнуло еле вздимающуюся грудь. Слезы подступили к горлу: она готова была разрыдаться перед всеми этими людьми. Готова была молить Мерлина, чтобы это оказалось лишь тревожным миражом. Только не говорить об этом. Только не отвечать на вопросы. Только не слышать эту мысль, оставляющую каждой буквой глубокие кровоточащие полосы внутри. Одна мысль выделялась из всего круговорота. Я не успела рассказать Драко. — Мисс Грейнджер, это правда? Вы потеряли ребёнка? Вопросы посыпались из каждого уголка комнаты, как только всеобщее оцепенение прошло. Но Гермиона слышала лишь фоновый шум. Все голоса, восклики, весь громкий шёпот шокированных волшебников… Всё слилось воедино. В грудь вонзили тысячу проклятых клинков. Медленно дыша, стараясь скрыть боль за кривой улыбкой, она подняла глаза, пересиливая себя, чтобы не взглянуть на Драко. Малфой молчал, продолжая сжимать её ладонь. Молчал, бессмысленно скользя по лицам журналистов, пытаясь уложить все в голове, пытаясь понять всю ситуацию, пытаясь… Да что он мог сейчас надумать? До чего дойти? Девушка, которую он любил, перенесла самую страшную в жизни потерю. О чем он мог, черт возьми, думать кроме этого? В груди кололо. Он даже представить не мог, что происходило в её сердце. В её голове. И права забираться туда сейчас он не имел. Драко почувствовал дрожь и скользнул глазами по женской руке. Кажется, её трясло. Крупные мурашки увивали кожу. Эта ситуация казалась моментом очередной магловской драмы. Кто-то опустил тяжёлые пыльные шторы, погружая сцену в непроглядную темень. Густой туман в девичьей голове медленно рассеивался, оставляя после себя лишь гулкий звон в ушах, сквозь который в эти секунды сочились обрывки мыслей. Душа отделилась от тела и наблюдала какое-то время за всем этим со стороны. Объективы направлены на них. Малфой тяжело дышит. Джинни и Гарри с отчаянием переглядываются, не в силах что-то сделать. Рон растерянно пытается произнести хоть слово в ответ журналистам. Собрав оставшиеся силы, Гермиона тяжело сглотнула. Чувствовала себя марионеткой в руках судьбы. В руках ситуации. В руках этой красивой девушки, которая своими большими зелёными глазами очерчивала её силуэт взглядом, полным презрения и ликования. Откуда она могла это узнать? Пальцы — прохладные, нерасторопно оглаживающие её кожу — замерли на запястье. Все же встретились взглядами. Глубокие голубые глаза — те, которые она искала столько лет в толпе, в которые смотрела каждый день, которым доверяла секреты, тревоги и опасения, — были полны вины, страха, стыда и сожаления. Не раздумывая более ни секунды, Гермиона яростно отдернула руку, сбрасывая ладонь ослабившего хватку Рона со своего запястья. Он снова меня предал.