О потерянных девочках и единорогах

      — Поздравляю, Вы в положении! Три недели.              Анакса ничего не ответил, так и продолжая смотреть на монитор сверху. Он моргнул, надеясь, что изображение исчезнет, но оно оставалось на месте – маленькая, едва различимая тень на экране. Внутри него. Прямо там, в животе, по которому с особой дотошностью водит датчиком врач, продолжая осматривать внутренности.               Врач продолжала что-то говорить, указывая на экран, но звуки сливались в гул. Он все продолжал смотреть на точку на снимке, и все, что мог выдавить из себя, – это сдавленный выдох на грани смеха или истерики.              Он? Беременный? Может, это какая-то ошибка? Все казалось просто дурным сном. Чужим. Как будто говорили о ком-то другом, не о нем.              Женщина оказалось на удивление тактичной, давая омеге время переварить новость и больше не вымолвила ни слова. Закончив с осмотром и что-то отметив в бланке на столе, она протянула ему несколько штук сухих салфеток.               Он машинально вытер гель, стараясь не смотреть на собственный живот. Руки дрожали так, что салфетка мялась в комок. Три недели. Слово будто эхом стучало в голове.              — Что мне… Что мне теперь делать? — хрипло выдохнул он обращаясь не то в пустоту, не то к врачу рядом.               Женщина подняла глаза от бланка, оценила его побледневшее лицо и после короткой паузы спокойно произнесла:       — Для начала – встать на учет. Это самое важное сейчас.              Он и сам не понял, как подписал все бумаги и поставил нужные подписи там, где просили. Словно действовал не он сам, а кто-то другой, управляя его рукой. Все было как в тумане. Очнулся Анакса уже на улице – стоял у входа в поликлинику, крепко сжимая в пальцах сложенные листы с печатями. Холодный воздух ударил в лицо. Дрожь пробежалась вдоль всего позвоночника, заставив поежиться.               Странный порыв, может даже шестое чувство, будто вынудили его купить упаковку тестеров прошлым вечером. Один за другим, использовал их все, пока в глазах не начало рябить от одинаковых полосок. Все до единого показали положительный результат.              Но даже тогда он продолжал твердить себе, что это просто ошибка, что не может быть…              Теперь же ошибка была на экране монитора, подтвержденная врачом и бумагами в руках.              Он не чувствовал ни радости, ни ужаса – только потерянность. Ребенок? Это не звучало ни хорошо, ни плохо. Просто факт, который никак не укладывался в голове. Как вообще это могло произойти, они ведь предохранялись. Его жизнь будто пошла по рельсам, которых он раньше даже не видел, и поезд уже тронулся, а он все еще стоял на перроне, не понимая, садиться ли внутрь.              Что ему стоит делать? Избавиться от плода? Срок еще вполне позволяет, он может это сделать, но… Если это ошибка?               А что если ошибкой окажется оставить его? Испортить жизнь и себе и еще даже не сформировавшемуся ребенку? И что скажут родители? Ему всего двадцать. Всего двадцать лет, а он уже должен решать, как поступить с чужой жизнью, когда он и со своей-то не разобрался. Скоро защита диплома, магистратура, диссертация, а там и место на кафедре уже маячило не такой уж и далекой перспективой... Все эти планы вдруг накрылись медным тазом, будто сама судьба над ним пошутила, смяв все в кривой комок и выкинув в мусор. Это ведь такая ответственность, так много сил и времени, он просто… не знает, что делать. Вообще. Никак.              И что самое важное, что он скажет Эосу?              Они вместе уже три года. Целых три года, один из которых они живут вместе на съемной квартире недалеко от университета. Простая интрижка ради интереса переросла в самую настоящую влюбленность, а затем и в укоренившиеся чувства. Эос, который ворчит, что он слишком много работает, но всегда ставит ему черный кофе на край стола. Эос, чье дыхание он слышит каждую ночь. Эос, к которому так приятно приниматься каждую ночь, вдыхая пряный запах его тела.              Они никогда не говорили о детях. Это было абстрактное «когда-нибудь потом», размытое и далекое. «Когда-нибудь» не имело ничего общего с их настоящим – с сессиями, дедлайнами, их спорами о теориях философии и тихими вечерами на балконе. Да они и сами были детьми, что только притворялись взрослыми.              Рационально он понимал: Эос не бросит его. Не будет кричать. Не отвернется. Они любят друг друга. Они вместе. Но именно эта мысль – о его любящем, понимающем взгляде – заставляла сжиматься сердце в комок ледяного ужаса.              Общая квартира, общие книги на полках, общий быт и рутина. И теперь ему нужно разрушить эту устоявшуюся жизнь. Принести не просто новость. Не просто проблему. Целого человека.               Как вообще о чем-то таком следует говорить? Просто выпалить за ужином, между делом: «Кстати, я тут, оказывается, беременный»? Или просто отдать альфе все бумаги с подписями врача и ждать реакции? Невзначай оставить на его рабочем столе полоску теста? Разрыдаться от осознания как много всего на него навалилось даже не дойдя до дома?              Каждый вариант казался одинаково ужасным.              За всеми размышлениями он совсем упустил момент, когда почти дошел до дома. Солнце катилось к закату, а часы на дисплее смартфона показывали половину седьмого. А это значит, что Эос, скорее всего, уже был дома. Подняв голову и отыскав глазами окна пятого этажа он только подтвердил свою мысль.               Анакса замер у подъезда, сжимая в кармане свернутые в трубочку результаты УЗИ. Край бумаги впивался в ладонь, напоминая о реальности происходящего. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.              Как войти? С каким лицом? Что говорить?              Горькая, истерическая усмешка поползла к горлу, но он подавил ее, сделав глубокий, прерывистый вдох. Ноги были ватными еще с момента как он покинул больницу. Хотелось сесть на холодный бордюр и просто сидеть, тихо надеясь, что все решится как нибудь само. Как-нибудь без него.               Он посмотрел на горящие окна еще раз, представил себе Эоса – как он готовит что-то на их кухне нелепо напевая свою любимую попсу, — и это зрелище вдруг придало ему какую-то странную, хрупкую решимость. Не силу, а скорее смирение. Отступать было некуда.              Один. Два. Три оборота в замке.              В вечерней тишине щелчок раздался оглушительно громко.              Анакса толкнул дверь и шагнул в теплый, пахнущий чистотой и чем-то вкусным воздух их квартиры.              — Я дома, — голос прозвучал хрипло и неестественно громко.              Из кухни донеслись легкие, быстрые шаги. В дверном проеме возник Эос, вытирая руки о полотенце. На его лице играла легкая, привычная улыбка, но она померкла, едва он увидел Анаксу.              — Привет. Что-то случилось? — он сделал шаг вперед, брови сдвинулись к переносице в легкой тревоге. — Ты какой-то бледный. Опять не ел весь день на парах?               Анакса стоял в прихожей, словно парализованный. Его пальцы судорожно сжимали край куртки. Он видел, как улыбка медленно сползает с лица Эоса, сменяясь нарастающей тревогой.              — Нет, я... — голос снова подвел его, сорвавшись на хриплый шепот. Он потянулся к карману, движения были деревянными, неловкими. — Я был у врача сегодня, и-              — О боже, ты что, умираешь?!              Анакса тупо моргнул несколько раз. Во-первых – он ненавидел когда его перебивают. А во-вторых:       — Что? Эос, нет, господи! — Анакса фыркнул, и это прозвучало так нелепо и неуместно, что нервное напряжение в прихожей на мгновение развеялось. — Просто… заткнись на минутку и посмотри,— выпалил он, наконец доставая из кармана мятый бланк с результатами УЗИ.              Эос замер, его взгляд перешел с бледного лица Анаксы на бумагу в его дрожащих руках. Тревога в глазах сменилась настороженным любопытством. Он медленно взял листок и развернул его.              Несколько секунд в прихожей стояла полная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Анаксы. Он видел, как глаза Эоса бегают по строчкам, как его брови сначала сдвигаются в недоумении, затем внезапно взлетают вверх.              — Это... — Эос поднял на него широко раскрытые глаза. — Ты серьезно?              Анакса молча кивнул, сжав кулаки и уже предчувствуя тяжелый разговор. Он видел, как лицо Эоса застыло в изумлении, как пальцы сжали бланк так, что бумага смялась. Молчание длилось так долго, что в итоге он сам не выдержал первым, вновь заговорив.              — Плод сейчас только на третьей неделе, все еще можно сделать аборт… Нам обоим сейчас это ни к чему и я пойму если-              — Я буду отцом!              Слова вырвались у Эоса громко, почти вскриком, перебивая Анаксу на полуслове. Опять. Он не глядя швырнул бланк на ближайшую тумбу и схватил омегу за плечи, впиваясь в него взглядом, горящим странной смесью шока, восторга и решимости.              — Ты слышишь? — он потряс его слегка, и в его голосе звенела сталь. — Я буду отцом. Нашего ребенка. И я не позволю тебе даже думать об ином исходе.              Его пальцы сжали плечи Анаксы так, что тому стало больно, но он не мог пошевелиться, загипнотизированный этой внезапной переменой.              — Но... Эос... — попытался он возразить, голос все еще дрожал от неуверенности. — Учеба... работа... мы не готовы…              — Да, это неожиданно. Да, черт возьми, это страшно! — Эос засмеялся коротко, с нервным надрывом. — Но это случилось. Со мной. С нами.              Эос сделал глубокий вдох, и его хватка на плечах Анаксы смягчилась, стала почти нежной. Он прикоснулся лбом к его лбу, заставляя того встретиться с ним взглядом.              — Я знаю, что ты напуган. Боже, я и сам напуган до чертиков, — он признался с кривой, дрожащей улыбкой. — Но мы не убежим от этого. Мы не избавимся от нашего малыша, потому что нам «неудобно» или «страшно».              Он отвел руку и осторожно положил ладонь на еще плоский живот Анаксы.               — Это наша плоть и кровь. Часть нас обоих. И я буду защищать его. И тебя. До самого конца.              В его глазах стояла такая непоколебимая уверенность, такая безусловная любовь, что сердце Анаксы сжалось от внезапной боли. Он так хотел верить. Так хотел раствориться в этой сиюминутной правоте Эоса и забыть о всех своих страхах.              — Обещаешь? — тихо выдохнул он, и в его голосе прозвучала детская надежда, которую он уже почти похоронил под грузом тревог.              Эос улыбнулся – ярко, солнечно, так, как улыбался только ему.              — Клянусь. Все будет хорошо. Я люблю тебя.              Слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как мед. Эос притянул его к себе, и Анакса утонул в этом объятии, в знакомом запахе его кожи, в твердой уверенности его рук. Он тихо выдохнул в чужую футболку, прижавшись ближе.              — Хорошо. Мы оставим ребенка.               ***              Середина первого триместра встретила Анаксу постоянным недомоганием. Утро теперь начиналось не с кофе, а с мучительных спазмов в ванной. Горький привкус во рту стал постоянным спутником. Запахи, которые раньше успокаивали – свежемолотый кофе, любимый гель Эоса для душа – теперь вызывали приступы тошноты.              От окружающих его состояние, похоже, тоже не скрылось. На парах Анакса все чаще сидел с отрешенным видом, то пряча лицо в ладонях, то беззвучно массируя виски. Он старался, правда старался фокусироваться на голосе преподавателя, но слова будто проходили мимо его сознания. Однажды, прямо посреди лекции, ему пришлось резко выбежать в коридор, и, когда он вернулся, аудитория встретила его приглушенным смешком.              — Точно загулял вчера, — хмыкнул кто-то с задней парты, и несколько студентов прыснули в ладони.              Анакса сделал вид, что не услышал. Но профессор задержал на нем взгляд дольше обычного.              Даже Аглая, с которой у них были вечные перепалки, начала подмечать чужой болезненный вид. Обычно язвительная и колкая, она вместо привычной шпильки вдруг тихо бросила:       — Ты как будто с морга вышел, а не с лекции. Может, в медпункт?              И впервые ее слова прозвучали без привычного яда – скорее, как осторожный совет. Это было неловко. Он пробормотал что-то невнятное, опустив глаза в пол, и пошел прочь под пронзительным взглядом старшей альфы. Девушка нахмурилась, но больше ничего не сказала.              С работой тоже пришлось завязать – сил на это просто не оставалось, да и Эос настоял, чтобы он не тратил последние крохи энергии на подработку. Анакса не ожидал, что беременность окажется настолько изматывающей с самого начала. Он думал, что первые месяцы пройдут почти незаметно, что все трудности придут потом. Но реальность оказалась иной: постоянная усталость, тошнота, головокружения. Простые повседневные дела отнимали больше сил, чем он готов был признать. Даже простая дорога до университета казалась испытанием, а мысль о том, чтобы еще и отрабатывать смену, была уже за гранью возможного.              Можно было бы задуматься про работу на фрилансе, или писать вместо непутевых студентов курсовые на заказ. Вот только вслед за беременностью пришла и рассеянность. Не счесть, сколько раз за последние недели он забывал такие вещи как ключи, телефон или кошелек во всевозможных местах и искал их добрую часть времени. От этого участились и опоздания на пары, а преподаватели смотрели на подающего надежды омегу с недоумением.              Иногда он злился на себя за эту слабость. Казалось, что он теряет контроль над собственной жизнью: тело больше не слушается, голова отказывается работать так, как раньше. «Если так будет дальше, что станет со всеми моими планами?» – эта мысль настойчиво возвращалась снова и снова.              Но каждый раз, когда паника подбиралась слишком близко, он заставлял себя глубоко вдохнуть и вспомнить: он не один. У него есть Эос. Тот, кто всегда был рядом – в ссорах, в бессонных ночах перед экзаменами, в тишине их общего утра. Если он справлялся с этим всем, значит, справится и сейчас. И даже если собственные силы подводят, чужая рука точно удержит и не даст утонуть.              Единственным островком спокойствия в этом море перемен стали родители, которые, узнав новость, отреагировали с тихой, ободряющей поддержкой. Именно поэтому, когда в очередные выходные Эос предложил навестить их, Анакса согласился без раздумий – ему отчаянно хотелось хоть ненадолго вернуться в атмосферу безусловного принятия, где его любили не за успехи и не за потенциал, а просто так.              Пусть Кавех и отреагировал весьма бурно, как и на любую новость в этой жизни, Анакса видел и чувствовал, что он действительно был рад за сына. Аль-Хайтам, как и всегда, лишь промолчал, но в глазах его он смог прочитать легкий отголосок тревоги.               Анакса до сих пор помнит, как страшно было сказать об этом, пусть и сам не смог бы объяснить почему. В конце концов юридически он уже давно взрослый и самостоятельный омега, который вправе сам принимать решения. Даже такие.              — Это твоя жизнь, сынок. И мы не в праве тебе указывать или рассказывать, как жить. Ты ведь уже взрослый. Это твоя ответственность.              Вот и был весь ответ.              Но сидя сейчас на привычном мягком диване в родительском доме, он снова чувствует себя маленьким ребенком. Здесь, окутанный привычными запахами книг и благовоний, так любимых Кавехом, он мог хоть на время забыть о тошноте, о тревожных взглядах Эоса, оценивающих каждый его кусок, о давящей ответственности.              — Как самочувствие, сынок? — Кавех разливал по чашкам ароматный травяной чай, ловко управляясь с заварочным чайником. — Не слишком устаешь? Ты такой бледный…              — Более-менее, — уклончиво ответил Анакса, с благодарностью принимая теплую чашку. От кофе в последнее время воротило. — Врач говорит, все в пределах нормы. На следующей неделе, кстати, очередное УЗИ. Уже, возможно, и пол скажут.              — Да, мы с нетерпением ждем. Особенно я – ну, когда уже можно будет покупать первые машинки и мячи? Или, там, приставку новую, чтобы было во что с сыном рубиться вечерами. — Он нежно потрепал Анаксу по плечу, словно разделяя с ним эту уверенность.              Воздух в гостиной на мгновение застыл. Кавех, обычно такой словоохотливый, лишь поднял бровь и сделал медленный глоток чая. Его взгляд на секунду задержался на уверенном лице Эоса, прежде чем посмотреть на сына. Аль-Хайтам, отложив книгу, молча скрестил руки на груди.              — Мы ведь еще не знаем, кто будет, — Анакса закатил глаза, не заметив реакции родителей. — С чего такая уверенность?              — Я просто чувствую это! — Эос широко улыбнулся, но его глаза оставались серьезными, почти настойчивыми. — У меня ведь никогда не было сомнений. Уверен, будет мальчик. Наследник.              Слово «наследник» прозвучало слишком громко для уютной гостиной. Кавех поставил чашку на блюдце с тихим, но отчетливым лязгом.              — Наследник? — он произнес мягко, но с легкой насмешкой в голосе. — Звучит так, будто ты готовишься передать ему трон, а не подгузники менять.              Он улыбнулся, но его глаза, обычно такие теплые, теперь внимательно изучали Эоса.              — Главное, чтобы малыш был здоровым, а уж мальчик или девочка... — Кавех махнул рукой, делая вид, что не замечает напряженности. — Лишь бы на деда походил, верно? И кстати говоря… ребенка то уж вы заделали, так скоро нам ожидать хотя бы предложения?              — Пап! — Анакса аж поперхнулся чаем. Щеки его залил яркий румянец. Он потупил взгляд, с интересом изучая узор на своей чашке.              Эос на секунду замер. Его уверенная улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнула тень раздражения, быстро смененная на подобранную заранее учтивость.              — Кавех, вы же понимаете, сейчас все силы и ресурсы уходят на обеспечение будущего ребенка, — его голос звучал гладко и убедительно, словно он повторял заученную речь. — Я хочу сделать все как положено — достойная помолвка, свадьба, которую запомнят… Но, боюсь, сейчас у нас на это попросту нет финансов… Да и работаю теперь только я один.              Он произнес это с такой театральной грустью, что Кавех лишь поднял брови. В его взгляде читалось не столько разочарование, сколько откровенное недоверие.              — Финансы? — переспросил он, наливая себе еще чаю. — Странно слышать такое от человека, который полчаса назад рассказывал о новых проектах и повышении. Или дорогая приставка для сына важнее брака с моим ребенком?              — Пап, хватит, — тихо, но твердо сказал Анакса, вставая. Голова слегка кружилась от резкого движения. — Это не твое дело. Мы сами разберемся. Нам пора.              Он избегал взглядов родителей, сосредоточившись на поиске своей куртки. Воздух в гостиной стал густым и невыносимым.              Эос, воспользовавшись паузой, поднялся с явным облегчением.              — Да, простите, уже поздно, — сказал он с подчеркнутой вежливостью. — Анаксе нужен отдых. Я пойду прогреть машину.              Он вышел на улицу, хлопнув дверью и оставив за собой оглушающую тишину. Анакса молча натягивал второй ботинок, отчетливо ощущая на себе взгляд двух пар глаз.              — Сынок, — тихо начал Кавех, когда Анакса поднялся, принимаясь за молнию куртки. — Мы просто…              — Он просто устал, — Анакса перебил его. — И я устал. У всех нервы на пределе. Не надо делать из мухи слона.              — Речь не о нервах, — произнес Аль-Хайтам, не отрывая от него проницательного взгляда. — Речь о приоритетах. Сначала «проекты и повышение», теперь «нет финансов». Его слова расходятся с делами. Это настораживает.              — Он просто беспокоится о будущем! О нашем будущем! — голос Анаксы дрогнул, выдавая напряжение. — Он хочет все обеспечить, все сделать правильно.              — Мы тоже беспокоимся о твоем будущем, сынок, — Кавех сделал шаг вперед, и в его голосе впервые отчетливо прозвучала тревога. — Мы хотим, чтобы ты был счастлив. Чтобы с тобой обращались как с равным, а не как с...              — Как с чем? — Анакса резко обернулся к отцу, и его глаза блестели от нахлынувших эмоций. — Закончите мысль. Как с инкубатором? Так? Потому что это полная чушь! Он заботится обо мне!              Он выдохнул и потер виски, внезапно почувствовав усталость во всем теле.              — Просто... не надо. Ладно? Не надо сейчас. Я все понимаю.              Кавех понимающе отступил и кивнул. Но все же не смог удержаться и притянул сына ближе, поцеловав в лоб.              — Мы тебя любим, помни об этом.              Аль-Хайтам молча положил руку на плечо Анаксы. Его ладонь была теплой и твердой. Он не сказал ничего, но в этом безмолвном жесте было больше поддержки, чем в десятках слов.              — Я сам со всем справлюсь, я уже достаточно взрослый.               Он вышел в холод подъезда хлопнув напоследок дверью.              ***              — Как же, черт возьми, меня это бесит!              Стоило им оказаться дома, как последние тормоза окончательно отказали, позволяя Анаксе сорваться на раздраженный крик. Он швырнул ключи на тумбу, и они с грохотом отскочили на пол. Эос за его спиной удивленно посмотрел на омегу.              — Хэй, ты че-              — Носятся со мной, как с маленьким! — не замечая ничего вокруг, будто разговаривая сам с собой, продолжил он. — Еще и мой выбор альфы для них, видите-ли, какой-то не такой! Будто я ничего не понимаю! Будто я не могу сам решать, с кем мне быть!              Дыхание сбилось, кровь стучала в висках. Он был так поглощен своим гневом, что не заметил, как Эос мягко подошел сзади и обнял его, положив подбородок ему на плечо.              — Тихо, тихо, — прошептал альфа, мягко растирая чужие плечи. — Они просто любят тебя. И я тебя люблю. Все мы хотим для тебя только лучшего.              — Но они то так не считают! — развернувшись все так же не снижая тона сказал Анакса. Эос едва заметно поморщился, но не отстранился. Пока омега продолжал что-то возмущенно говорить, он лишь незаметно стянул с него куртку, повесив на крючок рядом со своей.               — Они смотрят на меня свысока, будто я несмышленый ребенок! — Анакса нервно провел рукой по волосам. — Я!? Да я уже бог знает сколько лет живу отдельно! А они...              — А они сегодня остались в своем доме, — тихо, но отчетливо перебил Эос. Его руки снова легли на плечи Анаксы, на этот раз разворачивая его к коридору, ведущему вглубь квартиры. — А мы – в нашем. Здесь их советы остались за дверью.               Анакса все еще бормотал что-то под нос, но протест уже выходил беззвучным. Знакомый маршрут до спальни. Знакомый скрип половицы у ванной. Знакомый запах их постельного белья, его конспектов, смешавшиеся в одно целое за годы жизни вместе.              Эос усадил его на край кровати и присел перед ним на колени, взяв его холодные пальцы в свои теплые ладони.              — Слушай, — сказал он тихо, но твердо. — Ты же не дурак. Сам поступил, сам учишься. Ты сам выбрал свой путь. И ты выбрал меня. Разве не так?              Анакса молча кивнул, глядя на их переплетенные пальцы. Гнев понемногу отступал, оставляя после себя пустоту и усталость.              — Так доверься же своему выбору, — прошептал Эос, прикасаясь губами к его руке. — Доверься мне. Забудь обо всех на свете.              Эос чуть улыбнулся, склонив голову набок.              — Ты все время споришь с ними, а ведь это только потому, что они видят в тебе ребенка. Когда у нас появится свой… сын или дочь, — он будто запнулся на полуслове, но быстро продолжил, — ты поймешь, что значит смотреть на кого-то и бояться за каждый его шаг.              Анакса прикусил губу. Слова задели, но не больно – скорее странно тепло. Было в них что-то такое, чего он раньше не замечал за Эосом: мягкость, которую тот обычно прятал за шутками и отстраненной улыбкой.              Эос поднялся, усаживаясь спиной на подушки у изголовья кровати и притянул омегу к себе. Анакса не сопротивлялся, позволив голове устроиться на привычном месте между ключицей и плечом, там, где бился пульс.              — Когда ты вот такой, — тихо начал Эос, пальцами медленно расчесывая пряди на голове Анаксы. — Без своего этого упрямства, весь такой домашний... ты мне больше всего нравишься.              Анакса замер на мгновение, а затем расслабленно выдохнул. Эти слова прозвучали как комплимент, но где-то глубоко внутри кольнуло. Получалось, что его настоящее “я” нравилось Эосу меньше?              — То есть в остальное время я тебе не нравлюсь? — озвучил он ход своих мыслей, пробормотав это куда-то в ткань футболки Эоса, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка.              Эос тихо хмыкнул, и смех его отозвался вибрацией в груди.              — В остальное время ты сводишь меня с ума, — поправил он, и в голосе снова зазвучала привычная легкая насмешка. — Но с этим я как-то смирился.              Его пальцы продолжали свои неторопливые движения, и Анакса закрыл глаза. Он прижался ближе, вдыхая знакомый запах. Тепло и ритмичное дыхание Эоса начинали усыплять его, сознание медленно плыло куда-то между сном и явью.              Как вдруг Эос снова заговорил, его голос прозвучал задумчиво и как-то даже отстраненно:              — Знаешь, а ведь мой отец до сих пор хранит мою первую зачетную книжку... Там одни пятерки. — Пауза. — Иногда мне кажется, он больше ей гордится, чем мной.              Рука Эоса на мгновение замерла, но затем снова принялась гладить чужие волосы, будто он только сейчас осознал, что произнес вслух.              Анакса почувствовал, как напряглось тело под ним. Он не стал ни приподниматься, ни всматриваться. Вместо этого он глубже зарылся лицом в его плечо, прижался всем телом, притворяясь будто спит. Его рука безвольно легла обратной стороной на грудь Эоса.              Он слышал, как Эос тихо выдохнул. Напряжение постепенно ушло из мышц, сменившись привычной расслабленностью. Пальцы снова задвигались в его волосах, теперь уже увереннее.              Он знал, что такие моменты уязвимости лучше всего оставить в тишине. Если он сейчас посмотрит альфе в глаза, то наверняка увидит то, что Эос всегда так тщательно прятал. Для Анаксы не были секретом взаимоотношения его мужчины с родным отцом. Однажды напившись, Эос вывалил на него всю подноготную, расплакавшись как ребенок, а на утро стыдливо прятал взгляд. Поэтому сейчас он просто лежал, делая вид, что не слышал. Делая вид, что ничего не заметил.              Анакса лежал без движения, отмеряя время по биению сердца под ухом, пока рука в его волосах не стала тяжелой и бессознательно соскользнула на подушку. Дыхание Эоса наконец выровнялось, став глубоким и ровным.              Уснул.              Анакса мягко отстранился, медленно доставая чужую руку из-за спины, в попытке не разбудить. Но Эос всегда спал сном мертвеца, даже метеоритом не заставишь проснуться. Он тихо усмехнулся собственным мыслям. Все так же аккуратно, без лишнего шума он помог альфе перелечь ниже и укрыл того одеялом.              Просидев в таком положении с полминуты, просто наблюдая, он склонился ниже в необъяснимом даже самому себе порыве и невесомо коснулся чужого виска губами. Его родители могут думать и говорить что угодно. Но он сам точно уверен в своем выборе. И точно не хочет о нем жалеть.              Выпрямившись, он потянулся к тумбочке, нащупав рукой выключатель. Свет погас, и в комнате остались только ровное дыхание спящего и тишина, в которой медленно растворялись все невысказанные слова и нежность.              ***              Девочка. У них будет дочка.              Мысль ударила в голову уже дома, да так внезапно и сильно, что на миг перехватило дыхание. До этого дня все казалось таким абстрактным. Таким далеким. Просто сухой диагноз и результаты анализов на бумаге. Но сейчас что-то, незаметное обычному человеческому взору, переменилось. Не “плод”, не “три недели” или “первый триместр”.              Новая жизнь. Жизнь, созданная им самим. Его ребенок.              Внутри него, прямо сейчас, билось крошечное сердце, росли кости, формировались черты лица. Наука веками ломала голову над тем, как создать жизнь, а его тело справлялось с этим самостоятельно. Как будто сама природа доверила ему величайшую из тайн. Он провел ладонью по едва округлившемуся животу, будто пытаясь нащупать крошечное присутствие, и от этого жеста по спине прошел холодок трепета.              Анакса поймал себя на том, что улыбается. Неровно, растерянно, но искренне. Впервые за все это время он почувствовал что-то кроме усталости и неуверенности. Было что-то новое – непривычное и щемящее в самой груди. Как будто ему открылась дверь, ведущая в неизвестность, но теперь эта неизвестность манила, а не пугала.              Мысль о том, что однажды он сможет взять ее на руки, услышать ее голос, увидеть первые шаги, заставила сердце сжаться так сильно, что в горле защипало.              Пусть отчасти он и понимал, что его состояние обусловлено гормонами, но заставить сойти неровную улыбку никак не получалось.              Мысли прервал звук оборота ключа в дверной скважине. Анакса мелко вздрогнул. Сердце все еще билось учащенно, но теперь не от тревоги, а от странного нетерпения. Он быстро провел рукой по лицу, словно хотел скрыть следы улыбки, и повернулся к двери.              Эос вошел в прихожую, небрежно стянув куртку и бросил сумку на полку. Он устало провел пятерней по волосам, тяжело вздыхая. Выглядел он так, будто день выжал его до последней капли. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.              — Я дома, — бросил он на автомате, но заметив пристальный взгляд омеги сразу выпрямился. — Что, что такое?              — Нет, все нормально, — Анакса качнул головой. Сердце билось в висках от трепещущего в груди волнения. — Я был сегодня на УЗИ и…              — О боже, уже сегодня? Как я мог забыть? — Эос слегка хлопнул себя ладонью по голове, будто наказывая за забывчивость. А затем посмотрел на Анаксу нетерпеливым, воодушевленным взглядом и улыбнулся. — Ну и что, что сказали? Мальчик?              — Нет, — лицо Анаксы озарила улыбка, которую он больше не пытался скрыть. Он протянул альфе снимок УЗИ, который казалось уже изучил до дыр. — Смотри. У нас будет дочка.              Эос замер, уставившись на изображение плода у себя в руках. Изгиб его губ будто застыл на лице в кривой улыбке, став скорее растерянной, чем радостной. Он моргнул, словно переваривая информацию, которая никак не укладывалась в заготовленный сценарий.              — Девочка? — переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная неловкость.              Анакса кивнул, не понимая, что не так. Конечно, он знал, что Эос хотел бы сына, но ведь… Это же ничего не меняет, верно?              — Девочка… — он произнес это слово с легкой, едва уловимой паузой, будто пробуя его на вкус и находя непривычным. Затем мягко вздохнул и потянулся, чтобы обнять Анаксу. — Ну что ж... Наверное, это даже к лучшему.              Анакса на мгновение замер в его объятиях, не понимая. Замер в надежде, что ему просто кажется, и что он надумывает.              — К лучшему? — переспросил он, медленно отстраняясь. — Что это значит?              — Ну, знаешь, — Эос нежно провел пальцем по его щеке, глаза его так и сияли нежностью. Но сейчас Анаксе виделась в этом только фальш. — С девочками проще в первое время. Платья, бантики... Они обычно спокойнее. А мальчишки... — он вздохнул, — такие непоседы. Вот как раз и потренируемся для начала, да?              И вот в этот миг что-то внутри со звоном оборвалось. Словно лопнула последняя, до предела натянутая струна. Вся та теплая, слепая привязанность и любовь, что годами согревали его изнутри, испарились по щелчку пальцев, оставив вместо себя лишь пустоту и отвращение. Отвращение к его голосу, его жестам, его запаху. Он смотрел на человека перед собой – на эти знакомые черты, на эту улыбку, что когда-то заставляла его сердце биться чаще, – и не видел того, кого любил. Перед ним будто стоял незнакомец в личине любимого человека. Все казалось подделкой. И было до дрожи страшно признаться самому себе, что это уродливое и гнилое и было его любовью.              — Потренируемся? — Анакса отшатнулся, будто от удара. — Хочешь сказать, что ты разочарован тем, что у нас будет дочь?              — Что ты, милый, ни в коем случае! — Эос укоризненно покачал головой, снова притягивая его к себе. — Просто... мысленно уже настроился на сына. Представлял, как буду учить его играть в футбол... Но ничего! — он отстранился и посмотрел Анаксе прямо в глаза. — У нас еще будет мальчик, я тебе обещаю!              — Ты сейчас серьезно? — Анакса вырвался из его объятий, отступая на шаг. Чужие прикосновения теперь будто обжигали раскаленным железом. — Ты говоришь о нашей дочери как о... как о неудачной попытке?              Эос на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки.              — Не говори глупостей, — он сделал шаг вперед, протягивая руку. — Я только думаю о нашем будущем. Большой семье. Сын продолжит мое дело. И я просто имел ввиду…              — Я прекрасно понял, что ты имел в виду! — голос Анаксы сорвался. Впервые за все их отношения он кричал на Эоса. — Наша дочь для тебя кто?! Черновик?!              — Анакса, успокойся, — Эос сделал шаг вперед, его голос стал жестче. — Ты себя накручиваешь. Я же просто сказал…              — Сказал?! Ты вообще слышишь себя, когда открываешь рот?!              — А ты слышишь, как ты орешь как истеричка? — Эос резко оборвал его, маска добродушия окончательно спала. — Да, я хотел сына! Что в этом плохого? Любой нормальный мужчина хочет продолжить свой род! Но раз уж так вышло... — он бросил презрительный взгляд на снимок УЗИ, — будем радоваться и дочке. Просто не делай из этого трагедию.              — “Продолжить свой род”? — Анакса медленно выпрямился, и в его глазах погасла последняя искра надежды. — Боже... Да ты ведь точная его копия…              Эос непонимающе моргнул, оторвав взгляд от снимка и посмотрев на омегу. Анакса презрительно скривил губы.              — Ты совсем как твой отец.              Эос замер, сжимая пластик в руке и будто не веря в то, что слышит. Глаза его сощурились, всматриваясь в чужое лицо.              — О чем ты…?              — Ты говоришь совсем как он, — Анакса говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Ты всю жизнь боялся стать таким. А теперь говоришь про на нашу дочь с тем же презрением, с каким он смотрел на тебя, когда ты не оправдывал его ожиданий. А не оправдывал ты их всю свою жизнь. Не иронично ли?              Эос побледнел. Рука со снимком дрогнула.              — Это не... Я не...              — Ты стал тем, кого боялся больше всего, — Анакса шагнул вперед. — Ты ненавидел его всю жизнь, а теперь повторяешь каждый его жест. Каждое слово. Наша дочь для тебя – просто “не тот ребенок”, как когда-то ты был для него “не тем сыном”. Или хочешь сказать, что я не прав?              — Заткнись!              Рука Эоса резко взметнулась в воздухе, сжатая в кулак. Анакса инстинктивно зажмурился, отпрянув к стене, но удара не последовало.              Он медленно открыл глаза. Рука Эоса все еще была занесена, но дрожала в воздухе. Его лицо исказилось гримасой ужаса и осознания. Он смотрел на свой собственный кулак, будто видя его впервые, будто это была не его собственная конечность.              Медленно, с невероятным усилием, он опустил руку. Пальцы разжались.              — Я... — его голос был хриплым и разбитым. Он отшатнулся от Анаксы, смотря на свою руку с отвращением. — Я не...              Он не закончил. Повернулся и, почти бегом, выбежал из квартиры, оставив дверь распахнутой настежь.              Анакса медленно сполз по стене на пол. Дрожь, которую он сдерживал, наконец вырвалась наружу. Он смотрел в пустой дверной проем, слушая, как затихают быстрые шаги в подъезде.