Жизнь, которую я не знала

Вечерние тени уже давно легли на стены комнаты Меё, но она всё ещё сидела за столом, уставившись в незаконченный конспект по истории. Слова путались, буквы расплывались. Перед мысленным взором снова и снова стоял он. Кейсуке. Его смущённая улыбка, его голос, прерванный в самый важный момент скрипом двери. «И...» Что стояло за этим «и»? Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Они проводят так много времени вместе. Сначала это были лишь обязанности, общие планы и таблицы. Но теперь... Теперь она ловила себя на том, что ждёт этих моментов. Ей было с ним спокойно. И не просто спокойно – тепло. Ей хотелось видеть, как в уголках его глаз появляются небольшие морщинки, когда он улыбался своей широкой и настоящей улыбкой. От этих мыслей по щекам разлился знакомый жар, и Меё с силой провела ладонями по лицу. «Боже, да о чём я вообще думаю? — прошептала она в тишину комнаты. — Разве так думают о... простом однокласснике?» Но он не был простым. И это осознание приходило к ней всё чаще. Проблема была в том, что ей не с чем было сравнить это странное, сжимающее грудь чувство. Никогда. Никогда ещё никто не заставлял её сердце биться чаще от одного лишь взгляда через школьный коридор. Вибрирующий звук телефона заставил её вздрогнуть. На экране горело имя: Сатори Кейсуке. Меё замерла. Затем, с раздражением, отбросила телефон в сторону. «Что я, первоклассница?» — мысленно отчитала она себя, но уже через секунду с обречённым вздохом потянулась к аппарату. «Кейдзё, спасибо за помощь и разговор сегодня. Было приятно поговорить с тобой в неформальной обстановке снова. Ты как всегда молодец, не сдавайся! И выпей горячий чай, чтобы не простыть!» Она перечитала сообщение дважды. Оно было таким... тёплым. Заботливым. Таким Кейсуке. Уголки её губ непроизвольно поползли вверх. «Добрый вечер, тебе тоже спасибо, — медленно набрала она ответ. — Мне совсем не трудно было, да и поболтать, и застрять там было неплохо. Ты тоже согревайся!» В это время в своей комнате Кейсуке лежал на кровати, уткнувшись лицом в прохладную ткань простыни. Полотенце, брошенное на спинку стула, всё ещё было влажным. Он только что отправил то сообщение и теперь сгорал от стыда. «Идиот, — прошипел он в подушку. — Просто идиот. «Выпей чай»? Кто так пишет? Она же подумает, что я полный кретин!» Он представил её лицо – невозмутимое, с чуть приподнятой бровью, – и содрогнулся. Он был так близок к тому, чтобы сказать ей всё сегодня, в том тёмном кабинете, под аккомпанемент ливня. Этот порыв был таким сильным, таким импульсивным, таким... нехарактерным для него. Он всегда всё просчитывал. А тут – чистая эмоция. Телефон завибрировал у него в руке. Он резко перевернулся и уставился на экран. Её ответ. Он прочёл его. И ещё раз. И снова. В нём не было ни насмешки, ни холодности. Только лёгкая, почти дружеская благодарность. Облегчение волной накатило на него. Кажется, пронесло. Ничего не испортил. «Моя мама чуть в обморок не упала от того, какая у меня мокрая форма, ха-ха», — пошутил он, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. «Слава богу, моей дома нет, — почти сразу пришёл ответ. — А то бы уже заставила натирать чем-нибудь ноги и ложиться в кровать». Кейсуке рассмеялся и лёг на спину, подняв телефон над головой. Они переписывались ещё почти час. Ни о чём важном. О погоде, о дурацких школьных новостях, о надоедливых домашних заданиях. Но в этой простоте была какая-то магия. Это было так естественно, так по-домашнему уютно. И Кейсуке, слушая, как за окном стихает вечерний город, чувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым. *** Следующее утро встретило Осаку плотным слоем серых облаков. Воздух был влажным и прохладным, но обещанного дождя так и не последовало. Флай, сонная и не до конца проснувшаяся, брела в ближайший комбини. Ей отчаянно нужен был заряд бодрости перед школой и тренировкой. Пока она с тоской разглядывала полку с энергетиками, её взгляд зацепился за знакомую статную фигуру в другом конце зала. Широкуро Сидзуяма, с невозмутимым видом изучавший ассортимент протеиновых батончиков, выделялся своим строгим, почти монохромным видом даже здесь. На нём была тёмная спортивная куртка, что свидетельствовало о его утренней тренировке. — Сидзуяма-кун, доброе утро, — позвала его Флай, подходя ближе. Он обернулся, и на его обычно бесстрастном лице мелькнула тень лёгкого удивления. — Кодо-сан. Доброе утро. — Ранняя пташка? — улыбнулась она, указывая на его корзинку. — Тренировочный график требует дисциплины, — ответил он просто. Его голос был ровным, без привычной металлической скованности. — Погода способствует апатии. Логично компенсировать это повышенной концентрацией. — Похоже, мы оба так думаем, — вздохнула Флай, беря с полки свой привычный напиток. Они расплатились и вышли на улицу. Воздух был свежим и бодрящим. Розовые лепестки сакуры уже почти полностью уступили место молодой, яркой зелени, пробивавшейся сквозь ветви деревьев в соседнем парке. — Давай присядем? — неожиданно для себя предложила Флай, указывая на пустую лавочку. — Если ты, конечно, не спешишь. Широкуро молча кивнул, и они устроились рядом. — Знаешь, я только сейчас заметила, как часто мы пересекаемся по утрам, — сказала Флай, вскрывая банку. — Наверное, это значит, что мы оба ненормальные трудоголики, встающие ни свет ни заря. — Это означает, что мы оба придерживаемся расписания, оптимального для достижения пиковой формы, — поправил он, разворачивая свой батончик. — Приятного аппетита. — И тебе того же. Они ели в тишине, растягивая этот короткий момент перед началом дня. Широкуро наблюдал за ней. За тем, как она смотрит куда-то вдаль, и в её обычно сияющих глазах плавают тени вчерашних мыслей. — Кодо-сан, — начал он, нарушая молчание. Его голос был тише обычного. — Вчера, после уборки... и сегодня сейчас. Вы выглядите озадаченной. Вчера, когда вы разговаривали с Китамурой, вы тоже казались... обеспокоенной, но открытой. Произошло ли что-то? Флай вздохнула, словно только и ждала этого вопроса. Она отставила банку в сторону и обернулась к нему. — Я... я рассказала кое-что Китамуре-куну. То, что тяготит меня ещё со средней школы. — Она замолчала, подбирая слова. — Эта... «популярность». Та, что основана не на моих успехах в волейболе или чём-то ещё. А только на... внешности. Она говорила тихо, но каждая фраза была наполнена болью, которую она так долго носила в себе. Она рассказала ему всё. О том, как её дразнили «хафу», не вникая в её личность. О том, как парни хотели с ней встречаться, как с трофеем, красивой безделушкой. О том, что она – живой человек, со своими страхами, мечтами и упорством, но этого никто не видел. И что разговор с Таро, таким искренним в тот момент, вскрыл эту старую, не зажившую рану. Широкуро слушал. Не перебивая. Его разноцветные глаза были прикованы к её лицу, и в них не было ни жалости, ни осуждения. Только полное, безраздельное внимание. Когда она закончила, он несколько секунд молчал, обдумывая её слова. — Я всегда воспринимал вас как спортсменку, — наконец сказал он, и его голос прозвучал с необычной для него мягкостью. — Целеустремлённую и дисциплинированную. Ваш пол и внешность были... вторичными данными. Флай неожиданно рассмеялась, смущённо прикрыв рот рукой. — Прости! Это прозвучало так... по-твоему. Забавно. На его губах дрогнул почти незаметный намёк на улыбку. — Я хотел сказать, что вы, безусловно, девушка. И это нормально – не хотеть отношений и иметь свою цель. Вам не следует концентрироваться на тех, кто не желает видеть дальше поверхности. Это не ваша вина. Так почему вы должны из-за этого переживать? Он посмотрел прямо на неё, и его взгляд был твёрдым и ясным. — Если у вас есть цель, идите к ней. И, возможно, на этом пути вы встретите человека, которого сочтёте достойным, если сами того захотите. Вам не нужно зацикливаться на этой популярности. Вы её не выбирали. И она не определяет вас как «просто красивую девушку». Не думайте о чужом мнении. Главное – то, как вы видите себя сами, и мнение тех людей, кто для вас действительно важен. Флай слушала, затаив дыхание. Её глаза широко распахнулись. Это было именно то, что ей нужно было услышать. Не комплимент, не оправдание, а простая, железная логика, разбивающая все её сомнения в прах. Она чувствовала, как тяжёлый камень, давивший на сердце все эти годы, наконец свалился. На её лице расцвела широкая, сияющая, по-настоящему счастливая улыбка, и она посмотрела на Широкуро с такой теплотой и благодарностью, что он на мгновение застыл. Она была ему дорога. Это была простая, чистая истина, которую он наконец осознал. Неважно, как называть это чувство. Он был рад помочь ей. Его беспокоило, если она грустила. И... ему было любопытно, почему она открывается другим, а не ему. Как вчера – Таро. Он резко отвернулся, вставая с лавочки. — Отношения – не смысл жизни, — добавил он, поправляя куртку. — А мнение других не определяет, кто вы есть на самом деле. Он нажал несколько кнопок на своих спортивных часах и натянул наушники. Флай кивнула, всё ещё сияя. С души будто свалилась гора. — Спасибо, Сидзуяма-кун. Правда. — До встречи в школе, — коротко кивнул он и тронулся с места, его прямая спина быстро растворялась в утренних сумерках. Флай ещё несколько минут посидела на лавке, глядя в серое, но уже не казавшееся таким унылым небо, а затем, с лёгкостью на душе, направилась домой собираться в школу на утреннюю тренировку. Тем временем в своём доме Таро лежал на кровати, закутавшись в одеяло. Легкая простуда, подхваченная вчера под дождём, давала о себе знать. Но физическое недомогание было ничто по сравнению с терзавшими его мыслями. Он взял свой скетчбук и попытался набросать Флай – её улыбку, сияющие глаза. Но линии не ложились. Карандаш будто сопротивлялся, выводя нечёткие, неуверенные штрихи. Он отшвырнул карандаш и откинулся на подушки. «Кто я вообще такой? — терзал его навязчивый вопрос. — Все эти ухаживания за Флай... Что это было? Восхищение? Желание обладать самым красивым «трофеем» школы? Или...» Он вспомнил её лицо вчера, когда она рассказывала о своей боли. Это была не идеальная картинка, а живой, уязвимый человек. Его порыв защитить её в тот момент... был ли он частью игры? Или чем-то настоящим? Он снова взял карандаш. Рука сама повела линию – изгиб щеки, контур уха... Он выводил линии, думая о её прошлом, о том, почему он стал таким поверхностным. И вдруг его мысли невольно переключились на другой образ. На спокойное лицо под зонтом, на серые кудри, отяжелевшие от дождя. Его рука будто действовала сама собой, и вскоре на бумаге проступили знакомые черты – тонкие брови, прямой нос, задумчивый взгляд, алые губы и выразительная родинка прямо под ними. Он рисовал Банко. Когда он осознал это, то лишь усмехнулся: «Даже тут контролируете меня, Банко-сан». *** В школе Банко сидела на уроке, но слова учителя доносились до неё как отдалённый шум. Голова была забита одной мыслью, раскалённой и болезненной: ей нужно отказаться. Отказаться от Кейсуке, не дожидаясь отказа с его стороны. Признание сейчас разорвало бы хрупкую связь, что возникла между ними всеми – между ней, Кейсуке и Меё. Она аккуратно вывела в углу ежедневника: «Капитуляция. Не из трусости, а из здравомыслия». Она удручённо вздохнула. Подавить чувства было невыносимо сложно. «Наверное, моё сердце не выдержит, если я получу отказ», — прошептала она про себя, глядя в окно.  Вскоре прозвенел звонок и Банко направилась в учительскую. Её путь, как и всегда, простирался мимо окон, выходящих в сад, она поймала себя на мысли: «Странно, сегодня совсем не видно и не слышно Китамуры-куна». На большой перемене она, как обычно, поднялась на крышу, но и там его не было. Тихое беспокойство шевельнулось в груди, но его тут же затмила знакомая грусть и удручённость её жизненной ситуации. *** После уроков Меё направилась в библиотеку на собрание книжного клуба. Зайдя внутрь, она увидела лишь Банко, которая сидела, уткнувшись в книгу, но было очевидно, что та не читает, а витает в облаках. — Банко-сан, добрый день, — прервала тишину Меё. Девушки за время общения в клубе стали ближе, находя в друг друге родственные души – тихие, ответственные, наблюдательные. Они обращались друг к другу по имени, но ни разу не назвали себя подругами вслух, смущаясь этой близости. Банко, хоть и была погружена в свои мысли, сразу заметила необычную озадаченность Меё. Та выглядела растерянной и слегка розовой. — Меё-сан, с тобой всё в порядке? — мягко спросила Банко. — Кажется, ты сегодня не здесь. Меё смущённо потупила взгляд. Щёки её запылали. — Банко... а как понять, что тебе кто-то нравится? — выпалила она, сама удивившись своей откровенности. Сердце Банко на мгновение сжалось, но следом пришла странная, светлая волна. Она смотрела на Меё, на её растерянность и зарождающиеся чувства, и не видела в ней соперницу. Видела подругу. — У меня не так много опыта, — тихо начала Банко. — Но, думаю, это чувство... оно вызывает вопрос «что это?». Оно пугает и манит одновременно. Ты ловишь себя на мысли, что ждёшь встречи. Тебе становится тепло, когда этот человек рядом. Ты замечаешь мелочи... его улыбку, как он поправляет очки например или тембр его голоса... Меё слушала, затаив дыхание, и с каждым словом ловила себя на том, что думает о Кейсуке. Её щёки пылали всё сильнее. И вдруг в голове чётко и ясно вспыхнуло: «Нравится... Он мне нравится. Вот что это». На её лице расцвела редкая, сияющая улыбка. — Спасибо тебе, Банко, — прошептала она. — Правда, спасибо. Они посидели в тишине, и Банко с удивлением обнаружила, что на душе у неё не горько, а светло. Ей было приятно помочь человеку, который стал ей по-настоящему дорог. После собрания, выходя из школы, Меё и Банко встретили Куму и Флай, ожидающих рыжеволосую подругу. — Меё, Банко-сан! Как прошло собрание клуба? Весело? Все книги обсудили? — Кума с присущей ей энергией подбежала к девушкам, которые весело, но спокойно обсуждали прошедшее собрание. — Да, было очень даже неплохо сегодня, нам понравилось! — Банко тепло улыбнулась Куме и Флай, подошедших к ним ближе. — Это здорово. Банко-сан, пойдём с нами домой? Поболтаем, посмеёмся! — Кума помотала головой в разные стороны, завлекая девушку пойти вместе. — Ой, спасибо большое за приглашение. Но у меня ещё есть дела на этот вечер, так что, если вы не против, давайте в следующий раз? — Банко с досадой глянула на девочек, с которыми ей тоже очень нравилось общаться, но те одобрительно и с пониманием кивнули ей в ответ. Девушки попрощались с Банко и побрели своей дорогой, попутно обсуждая то, как Кума готовила с отцом торт на день рождения мамы, но коржи не поднялись и получился какой-то блин. Но они всё равно его съели. Они смеялись и обсуждали всё и ничего, адскую тренировку Флай, надоедливый и скучный урок по японскому языку, еду в столовой и завтрашний день. Одна лишь Меё держалась слегка поодаль, витая в своих мыслях.  — А с тобой что, Меё? — подскочила к ней Кума, заметив притихшую рыжеволосую подругу. — Молчишь, как партизан на задании, как будто ничего сегодня интересного у тебя не происходило! Меё остановилась, посмотрела на подруг и с невозмутимым видом, без тени сомнения, заявила: — Ах, да. Мне нравится Сатори-сан. Наступила секунда ошеломлённой тишины, а затем взрыв визга от Кумы и неподдельное удивление от Флай, которая схватилась за свои розовые кудри, под громкое и немного комичное: «Чтоооооо?». *** Банко, отойдя от девочек, достала ежедневник, чтобы обновить в памяти дела на этот вечер, и в глаза случайно бросилась запись о «капитуляции». Отходя от встречи клуба, она вдруг вспомнила: Таро так и не было сегодня. Лёгкое, но настойчивое беспокойство заставило её написать ему: «Китамура-кун, вы сегодня отсутствуете. Всё в порядке?» Через десять минут пришёл ответ, полный театрального отчаяния: «Вада... Грустно валяюсь с температурой. Не в силах даже думать о наших провальных альянсах.» Банко перечитала сообщение. За напускной драмой она уловила нотку искренней слабости. Без долгих раздумий, почти на автомате, она свернула с пути домой, зашла в ближайший супермаркет и купила пакет спелых мандаринов. *** Таро лежал, уставившись в потолок и чувствуя себя абсолютно разбитым. Физически – из-за температуры, морально – из-за потока самокритики и самокопаний.  Он взял телефон, про себя думая: «Что? Проигнорила?» — и положил его на край кровати, когда снизу донёсся звонок в дверь. Потом – приглушённые женские голоса: спокойный и добрый голос матери и... удивительно знакомый, мелодичный тембр. Сердце Таро неожиданно ёкнуло. «Кто это?» Вскоре по лестнице послышались шаги, и в его дверь тихо постучали. — Войдите, — буркнул он, натягивая одеяло до подбородка и стараясь придать лицу выражение стоического страдания. Дверь приоткрылась, и в проёме, словно мираж, возникла Банко. Её серые кудри были уложены с обычной безупречностью, а в руках она держала целлофановый пакет, из которого настойчиво пробивался цитрусовый аромат. — Китамура-кун, простите за вторжение без предупреждения, — её щёки слегка порозовели. — Я... я принесла вам фруктов. Для поддержания витаминного баланса. — Банко... сан? — Таро приподнялся на локте, совершенно ошеломлённый. Его мозг, обычно такой быстрый на острые ответы, на секунду завис. — Ты... чего тут? В этот момент в комнату, словно ураган, ворвалась его мама с подносом, на котором стояли две чашки с дымящимся чаем. — Таро, как тебе не стыдно! — мягко отчитала она его, но в глазах её читалось одобрение. — Банко-сан проявила такую заботу! Пригласи её в комнату, не лежи как царь! Прямо за мамой, словно тень, возник его младший брат, Ёки, с широкой ехидной ухмылкой. — Ого! Братец Таро никогда не приводил девушек домой! — просипел он с притворным восхищением. — У вас что, всё серьёзно? Наконец-то! — ЁКИ! — рявкнул Таро, с силой швыряя в него подушку. Его лицо залилось густым багровым румянцем. Мама, качая головой, но с улыбкой, схватила хихикающего Ёки за шиворот и вывела из комнаты, притворно ворча: «Извините, Банко-сан, эти невоспитанные мальчишки... Присаживайтесь, пожалуйста, только не слишком близко к нему, а то заразитесь». Дверь закрылась, и в комнате повисла гробовая, давящая тишина. Таро сидел, закутанный в одеяло, как большой несчастный кокон, и не знал, куда девать глаза. Банко молча стояла у двери, сжимая в руках пакет с мандаринами. — Что, — наконец прохрипел Таро, ломая молчание, — визит вежливости от члена студсовета? Проверить, не симулирует ли староста параллельного класса? Он пытался вернуть себе привычную маску насмешки, но получалось неубедительно. Банко сделала шаг вперёд и твёрдо посмотрела на него. — Я волновалась за вас, — произнесла она тихо, но очень чётко. И эти простые слова разбили его защиту в пух и прах. Он замолчал, опустив взгляд. Банко осторожно поставила пакет на его письменный стол и присела на стул на почтительном расстоянии. Эти слова заставили его замолчать, и в комнате повисла тишина. Банко вздохнула и спросила: — Правда, что ты никогда не приглашал девушек домой? — Помолчи, — буркнул он, и это заставило её рассмеяться. — Кажется, твои отношения всегда были не очень серьёзными, — заметила она. Таро вздохнул. — Я бы хотел познакомить с родителями только того человека, в ком был бы уверен. Ту самую, знаешь. Банко хихикнула. — Ты так не выглядишь, но на самом деле ты романтик. Разговор сам собой перешёл к их неудавшемуся «альянсу». — Я думаю... мне стоит отступить, — Банко говорила медленно, подбирая слова. Её пальцы нервно теребили край юбки. — Я не буду ничего говорить Кейсуке-сану. Лучше просто... наблюдать. Со стороны. Без надежд, без ожиданий, без этого вечного напряжения. Так будет... правильнее. Для всех. Её слова, такие спокойные и обречённые, почему-то вызвали в Таро острое чувство протеста. Но он сдержался. Он и сам понимал, что их авантюра изжила себя, ему самому нужно было много чего обдумать и переосмыслить в своей жизни. Их разговор был не очень продолжительным, но информативным для них обоих, и после небольшой паузы, повисшей в воздухе после разговора, Банко собралась уходить, так как у неё ещё были свои дела дома. Вставая со стула, Банко вдруг замерла. Её взгляд, скользя по комнате, упал на раскрытый скетчбук, лежавший на краю стола. Её дыхание захватило. На странице был её портрет. Но это был не быстрый набросок. Это была почти законченная работа, где каждая линия, каждый штрих был наполнен... чувством. Он уловил не просто её черты, а то самое выражение – задумчивое, немного печальное, с лёгкой улыбкой, что была у неё тогда, под дождём. В этих глазах на бумаге была вся её тихая грусть и вся её невысказанная нежность. — Это... — вырвалось у неё сдавленным шёпотом. Таро, заметив её взгляд, резко вскочил с кровати, сметая одеяло. Лицо его пылало. — Это ничего! — почти крикнул он, с силой захлопывая альбом. — Просто... так, бессмысленные каракули! Я не старался! Это просто... вдохновение нахлынуло, и всё! Он стоял, отвернувшись, и боялся посмотреть на неё, ожидая чего угодно, сам не зная чего именно. В ответ он услышал только тихий, прерывистый вздох. И парень рискнул бросить на неё взгляд. По щекам Банко медленно скатились одна, потом вторая слеза. Но на её лице не было боли. Оно было озарено изумлением и таким искренним, глубоким восхищением, что у него перехватило дыхание. — Китамура-кун... — её голос дрожал. — Это... это прекрасно. Такой живой... Я... Она не находила слов, просто смотрела на него сияющими глазами. — Мне... мне так это нравится, — наконец выдохнула она, и в её улыбке была такая незащищённая радость, что Таро почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Можно... можно я сфотографирую? Он, не в силах вынести этот взгляд, с резким движением, в котором было чистое смущение, вырвал лист из альбома и, не глядя, сунул его ей в руки. — Забирай! — буркнул он, глядя в стену. — Это... это не так уж и хорошо получилось. Я могу... в другой раз... лучше. Но Банко уже не слушала. Она бережно, как драгоценность, держала рисунок, и её лицо сияло. — Ты гений, — прошептала она, и её слова прозвучали с такой неподдельной верой, что он на мгновение застыл. — Правда. Спасибо тебе... это очень подняло мне настроение. В этот момент, глядя на её сияющее, счастливое и всё ещё влажное от слёз лицо, он поймал себя на мысли, пронесшейся тихо и ясно: «Как ангел...» Банко попрощалась с Таро и его семьёй и с сияющим лицом вышла на улицу, где уже вовсю пробивались яркие лучи солнца. Таро сидел с неизведанным для него чувством на сердце. «Что это было? Что это было за лицо? Почему это произошло?» Затем его глаза расширились, и он бросился к зеркалу, проверяя, нормально ли выглядел. «Блин, волосы растрёпаны и мешки под глазами!» Его брат насмешливо начал подкалывать его, и Таро выгнал мелкого под его же звонкий смех. Мама протирала посуду на первом этаже, слушая крики сыновей, и по-доброму улыбалась, думая о том, какая Банко хорошая девочка. А Банко шла по вечерней улице, бережно прижимая к груди свёрнутый в трубочку рисунок. Предзакатные лучи, наконец пробившиеся сквозь тучи, золотили мостовую и её серые кудри. Она не могла остановить улыбку, которая сама рвалась на её губы. Грусть никуда не ушла, она была всё там же, на привычном месте в глубине души. Но её сердце, вопреки всем ожиданиям, не было разбито. Оно было... занято. Занято приятными чувствами от времени, проведённого сегодня с Меё и Таро.