Другая сторона Ноа Себастьяна

На следующее утро море было на удивление спокойным, словно оно тоже решило дать им передышку. Беатрис ждала его на их месте — на небольшом каменистом выступе, откуда открывался вид на гавань и уходящие в туман скалы. Рядом с ней стоял складной мольберт, а на камнях уже были расставлены тюбики с масляной краской. Ноа пришел вовремя. В своей новой клетчатой рубашке и с растрепанными ветром волосами он выглядел так естественно, будто прожил в Уитби всю жизнь. В руках он сжимал простой блокнот в кожаном переплете и черную ручку. — Зачем это тебе? — улыбнулась Беатрис, кивнув на блокнот. — Решил сменить гитару на перо? Ноа опустился на соседний валун и открыл чистую страницу. — Гитара — это голос, а блокнот — это то, что происходит в душе до того, как появится звук. Здесь, с тобой... мне впервые за долгое время захотелось просто вылить всё на бумагу. Без фильтров, без оглядки на то, как это будет звучать на стадионе. Беатрис кивнула и принялась за работу. Она писала в своем стиле: её пейзаж не был фотографически точным, он был эмоциональным. На холсте проступали глубокие индиговые тени, рваные края облаков и море, которое казалось живым организмом. Ноа наблюдал за ней — за тем, как она прикусывает губу от сосредоточенности, как уверенно её рука, несмотря на бинт, наносит мазки. Он начал писать. Строчки ложились на бумагу легко, словно он просто записывал то, что диктовал ему шум прибоя и её присутствие. Это была песня о тишине, о вишневых волосах в лучах холодного солнца и о том, как шрамы становятся картой к дому. — Ты пишешь невероятно красиво, — негромко произнес Ноа, взглянув на её холст через час. — В твоих картинах есть та же честность, которую я ищу в музыке. — Прочитаешь, что у тебя получилось? — Беатрис обернулась к нему, её щека была слегка испачкана синей краской. Ноа покачал головой и чуть заметно улыбнулся. — Нет. Это еще слишком хрупкое. Но обещаю: ты услышишь эту песню первой. Когда придет время. Он отложил блокнот и подошел ближе. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. — Знаешь, я сегодня смотрел объявления... Я хочу снять домик. Совсем рядом с твоим коттеджем. Там, на холме, есть старое место с видом на залив. Я не хочу возвращаться в отель. Я хочу просыпаться и знать, что ты за углом. Беатрис замерла, держа кисть в руке. В его голосе было столько искреннего желания быть рядом, что её сердце забилось в сумасшедшем ритме. Она посмотрела на него — на его глаза, в которых сейчас не было ни тени рок-звезды, только нежность. Воздух между ними словно наэлектризовался. Ноа медленно протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, стер пятнышко краски с её щеки. Его рука задержалась на её лице, лаская кожу. — Беатрис... — прошептал он. Она не отстранилась. Напротив, она чуть подалась навстречу. И тогда это случилось. Ноа склонился и коснулся её губ своими. Это был самый робкий и нежный поцелуй, который только можно представить. Он пах солью, свежестью моря и совсем немного — масляными красками. В нем не было напора, только вопрос и тихий ответ. Беатрис прикрыла глаза, чувствуя, как мир вокруг — скалы, море, крики чаек — перестает существовать. Остался только этот миг, тепло его губ и осознание того, что этот месяц в Уитби изменит их навсегда. Когда Ноа медленно отстранился, его взгляд был затуманен. — Кажется, теперь я точно никуда не уеду, — тихо произнес он. Беатрис лишь улыбнулась в ответ, чувствуя, как её ладонь сама находит его руку. На холсте за ними подсыхало море, а в блокноте Ноа начиналась новая глава их общей песни.