Другая сторона Ноа Себастьяна

Дорога от Йорка до побережья заняла чуть больше часа, но для них это время растянулось в целую вечность. Поезд мерно постукивал на стыках рельсов, проносясь мимо вересковых пустошей, которые под хмурым дневным небом казались фиолетово-черными. В вагоне было почти пусто. Ноа сидел, откинув голову на спинку сиденья, и наблюдал за Беатрис. Неловкость, тонкая и острая, словно первый лед, висела в воздухе. Они перекидывались короткими фразами: о погоде, о том, как она себя чувствует. В этом молчании было больше интимности, чем в любом разговоре — это было молчание двух людей, которые совершили прыжок в неизвестность и теперь осознавали последствия. Когда поезд замедлил ход, за окном показались очертания Уитби. Было еще светло, холодное дневное солнце стояло в зените, но его лучи едва пробивались сквозь плотную завесу облаков. Этот город не был похож на Йорк. Если Йорк был чопорным и величественным, то Уитби казался древним, диким и просоленным насквозь. Дома из красного кирпича теснились на склонах холмов, спускаясь к гавани, где покачивались рыбацкие лодки. Но над всем этим, на вершине крутого утеса, царило Аббатство — колоссальные руины готического собора, чьи пустые глазницы окон смотрели в сторону холодного Северного моря. Они вышли на платформу, и их тут же обдал резкий, пронзительный ветер. Он пах солью, йодом и свободой. Ноа глубоко вдохнул, чувствуя, как морской воздух выветривает из легких запах сценического дыма и гастрольной пыли. — Здесь... иначе, — негромко произнес он, поправляя воротник пальто. — Воздух кажется тяжелее и честнее. Беатрис едва заметно улыбнулась. Она была дома. — Море не умеет лгать, Ноа. Оно либо принимает тебя, либо нет. На привокзальной площади Ноа сразу же вызвал такси. Он настоял на том, чтобы машина отвезла Беатрис прямо к порогу её дома. — Тебе нужно отдохнуть и поменять повязку, — сказал он, его голос звучал заботливо, с той непривычной мягкостью, которую он открывал в себе только рядом с ней. — А я пока устроюсь. Скажи, в каком отеле здесь лучше остановиться? Чтобы было... в духе этого места. Беатрис задумалась, глядя на то, как чайки кружат над гаванью. — «The Royal Hotel». Он стоит на Западном утесе, прямо над морем. Старое здание с огромными окнами и скрипучими полами. У него богатая история... Говорят, Брэм Стокер часто там бывал. Ноа кивнул, запоминая название. — Договорились. Тогда... как насчет ужина? Я найду лучший ресторан в городе, где нас никто не потревожит. Беатрис покачала головой, и в её взгляде мелькнула лукавая искра, которая заставила Ноа на мгновение замереть. — Нет, никаких пафосных ужинов. Давай поступим по-другому. Раз уж ты мой гость в этом городе, я приглашаю тебя на кофе. В одно старое, очень уютное место. И — никаких возражений — угощаю я. Это мой город, и здесь правила устанавливаю я. А потом я покажу тебе Уитби. Самые красивые и тихие его уголки. Ноа был искренне удивлен. За последние годы его приглашали на закрытые вечеринки, светские рауты и званые обеды, но никто и никогда не предлагал просто купить ему чашку кофе. Этот простой жест, лишенный всякой корысти, отозвался в его сердце странным теплом. — Кофе за твой счет и прогулка, — повторил он, и его губы тронула легкая улыбка. — Это звучит гораздо лучше любого ресторана. — И еще, — добавил он, чуть смутившись. — Мне понадобится твоя помощь. Все мои вещи сейчас летят в Лос-Анджелес, а у меня с собой только то, что на мне. Не думаю, что я смогу долго гулять по скалам в этом сценическом пальто. Поможешь мне выбрать что-то более подходящее для местных широт? Беатрис тихо рассмеялась. Вид рок-звезды мирового масштаба, оставшегося без гардероба в маленьком приморском городке, был очарователен. — Хорошо, Ноа. Я заеду за тобой в отель в пять вечера. Постарайся к этому времени не замерзнуть окончательно. Машина подъехала, и Беатрис села на заднее сиденье. Ноа долго смотрел ей вслед, пока такси не скрылось за поворотом узкой улочки. Он остался один на набережной, окруженный криками чаек и шумом прибоя, осознавая, что у него нет ничего, кроме этого холодного ветра и обещания встречи в пять часов. И, странно сказать, он никогда не чувствовал себя более богатым, чем в этот миг.