Что едят на завтрак птицы-каннибалы?

Сандей лежит на животе и кусает губы. Кажется, даже болтает ногами. Так сильно он. Увлечен. — Эй, птица, — Стелле громко стучит в дверь его комнаты. — Там еда. Я тебя ждать не буду. Стелле не любит Сандея — это Келус его обожает. Но эта нелюбовь не личная, не яркая, она… фоновая. Безразличная. Стелле просто было бы комфортнее, если бы его не было. — Я не голоден, — негромко говорит Сандей и садится на кровати. Стелле закатывает глаза. — Слышь, я нашла тебе веганскую пиццу. На нее курица даже не чихала. Не вредничай. И не обижайся на Келуса, он дурак. — А что сделал Келус? — удивляется Сандей, и Стелле вдруг смеется, не прикрывая рот. — Значит, узнаешь потом! И убегает — ни один из близнецов не может быть на одном месте слишком долго. Сандей вздыхает и снова смотрит на экран. [Workday]: Мне нужно отвлечься. [cannibal_bird]: норм, мне все равно сейчас человека пытать [cannibal_bird]: скучно [Workday]: Ты на работе сейчас? [cannibal_bird]: я всегда на работе [cannibal_bird]: а если я на своей работе шлю тебе нюдсы, это значит, что работа скучная [Workday]: Я представлял нюдсы иначе. [Workday]: У тебя дыра в боку. [cannibal_bird] выебал бы меня туда? Сандей утыкается носом в телефон и несколько раз стукается лбом. Насколько же сильно его утащило. Насколько же он. Пропал. Прошло около двух недель, и у Сандея появляется ощущение, что он говорит с Сугилитом больше, чем со всем Экспрессом, вместе взятым. Сугилит кажется беспечным и поверхностным; Сугилит — отличный математик и стратег. У Сугилита один глаз искусственный, и каждый год он сводит с тела все шрамы. Сугилит параноик и не доверяет примерно ничему, а еще Сугилит. Сугилит такой славный. Он совершенно отбитый, он буквально говорит, что думает, и это не всегда приятно, он требовательный и вредный, а еще ему нравятся селфи Сандея и слушать его голосовые. [Workday]: {голосовое сообщение} [cannibal_bird]: никогда не думал, что слушать про растения может быть так сексуально [Workday]: У меня сейчас не очень много растений. Экспресс — неподходящее место для оранжереи. Но я очень люблю этим заниматься. [cannibal_bird]: ты такой скучный, пиздец просто [cannibal_bird]: но я могу подрочить на твой голос, ищу везде плюсы [Workday]: Я не жду, что тебе будет важно то, что важно мне. [cannibal_bird]: ждешь [cannibal_bird]: расскажи еще Это просто невозможно. Сандей ест веганскую пиццу, а потом ложится головой на колени Келуса, потому что. Потому что может. Келус ни секунды не может провести в ровном положении, поэтому это довольно неспокойно, но Сандей не против. Сандей пытается переварить то, что чувствует. Каким бы милым ни был Сугилит, он не просто монстр — он жадный, непредсказуемый и жестокий человек, который вскрыл Сандея просто потому, что ему хотелось. Шрам на груди не дает ему об этом забыть — Сандей фотографирует его для Сугилита, проводит по нему пальцами и кусает губы, потому что хочется еще. Гофер говорил, что в чем-то Сандей испорчен. Гофер был прав — только Сандей начал гнить изнутри уже после того, как к нему впервые прикоснулись чужие руки. [cannibal_bird]: я бы не отказался от пересказа [cannibal_bird]: того, что он делал с тобой [Workday]: К чему это? [cannibal_bird]: я ни за что не поверю, что тебя никогда не возбуждали истории про изнасилование [Workday]: Знаешь, я обычно не думаю об изнасилованиях. [cannibal_bird]: брось, все вы одинаковые [cannibal_bird]: хочешь, я что-нибудь расскажу? [Workday]: Нет. Сандей думает об этом довольно долго — тогда, когда опускается в ванную. Ему не нравится рассматривать свое тело. Трогать собственное тело. Он весь будто искалечен и испорчен. Конечно, его хочется испортить еще сильнее. Посмотреть на его границы. Найти лимиты. И выбить и из них тоже. [Workday]: Ты хочешь сломать меня до основания? [cannibal_bird]: да [cannibal_bird]: это новость? [Workday]: Это все, что нас связывает? [cannibal_bird]: ну [cannibal_bird]: ты смешно шутишь, а еще ужасно мило смущаешься [cannibal_bird]: мне нравится рассказывать тебе разное [cannibal_bird]: да и в целом у меня давно не было такого, чтобы я цеплялся за человека [cannibal_bird]: поэтому, наверное, не все [Workday]: Спасибо. Сандей учится делать нормальные селфи. Конечно, он не отправляет Сугилиту нюдсы — это тело достаточно некрасиво, чтобы любая попытка снять его казалась отвратительной. Но. Лицо у Сандея милое. Много кто это говорил, так что это правда. А еще Сугилиту страшно нравятся его крылья. [cannibal_bird]: я бы об них подрочил [Workday] Нет. [cannibal_bird]: ладно Но Сандей все равно записывает короткое видео о том, как гладит перья пальцами, очерчивая их контуры. Сугилит пребывает в восторге и снимает, как кусает костяшки пальцев. Сандею хочется, чтобы эти зубы кусали его тело. Искусали до крови. А потом они созваниваются. — Почему ты не предлагал раньше? — интересуется Сугилит, пытаясь хоть как-то настроить камеру. Сандей просто зажимает ее между коленей, лежа на кровати. Ему не нравится, как он выглядит, но с этим можно жить. — Ты же работал, — Сандей дергает плечом. — И ты бы тоже мог предложить. — Я? Ни за что, — Сугилит усмехается. — Как я говорил, мне было важно, чтобы ты осознанно был согласен на этот пиздец. Коснись крылышка? Сандей закатывает глаза — но касается перьев. Перетирает их между пальцами. Хочется показаться красивым, хочется поддразнить, но Сандей не умеет. Он кажется себе нелепым и дурацким. Сугилит смотрят с явным весельем, и становится обидно, но как будто бы Сандей действительно сам подписался на эти насмешки. Поэтому он берет крыло у основания и надавливает, закрывая глаза. Сугилит ничего не говорит. Трудно оценить его реакцию на таком расстоянии. Сандей вообще не думал, что они перейдут на эти темы. В голове слишком много мыслей, и почему-то так отчаянно хочется понравиться. Сандей закрывает глаза и зубами стаскивает с себя одну из перчаток, раскрывая пальцы. Сугилит шумно сглатывает, и к щекам приливает краска. — Какой же ты красивый, — шепчет Сугилит, и Сандей открывает глаза. — Невероятно точеный, ты как божество. Я хочу вылизать тебя. С ног до головы. Оближи пальчики? Сандей смущается, но касается пальцев языком. Старается не брать на язык слюну — проводит сухо. Сугилит издает восхищенный вздох. — Хочу еще раз засадить тебе в глотку. — Хорошо, — спокойно соглашается Сандей. — А что бы ты сделал со мной для меня? Сугилит теряется — и Сандей отпускает крыло, а потом перехватывает телефон рукой и сводит колени. Каждый раз после общения с Сугилитом в груди тянет — хочется больше, хочется еще, знал бы Сандей только, чего именно. Вот и сейчас — Сугилит непривычно молчит, а Сандей смотрит на него — на пластырь на щеке, на подведенные глаза, на перебинтованные пальцы рук, которые сейчас в кадре. — Я толком не понял, что тебе нужно, — неожиданно прямо признается Сугилит. — Тебе нравится боль. Тебе нравится унижение. Отсутствие прошлого опыта. Но что делать с тобой, я еще не знаю. Мы недостаточно знакомы. Сандей принимает это, склонив ресницы, а потом неожиданно честно признает: — Я ведь тоже не знаю. В моей жизни никогда не было места от… — Сугилит морщится, и от этого Сандей сбивается. — Постоянным связям. Да и единичным — тоже. — Тебе нужно было стать богом, помню, — Сугилит хмыкает и обнимает непонятную мягкую серую игрушку. Прижимает к груди. Это почему-то трогает. — В свою очередь могу сказать, что долго мне нравился только Аши — но и то потому, что с ним можно было не ограничивать себя. Ни в чем. Сандею странно это представлять. Но это звучит очень красиво. У Сугилита насыщенная, темная кожа, у Авантюрина — белая, блеклая, сквозь которую просвечивают вены. Об этом почему-то приятно думать — хотя и смущает тоже, конечно. — А со мной ты планируешь себя ограничивать? — уточняет он, и Сугилит усмехается. — Я могу и заиграться. С таким предложением. Не спрашивай этого больше. Сугилит, кажется, контролирует себя лучше, чем думает. Но эта мысль не задерживается надолго, потому что Сугилит мягким и нежным тоном говорит: — Стащи ремень, — и пальцы сразу немеют. Но Сандей будто бы впадает в транс. Дыхание перехватывает. Крылья непроизвольно бьют его по лицу. Он хватает с полки книгу, потом еще одну — и трясущимися руками устраивает телефон. Становится на колени — так, чтобы камера ловила его пояс. Вообще удачно, что на нем сегодня есть ремень. Вообще. Удачно. — Молодец, — шепчет Сугилит, и Сандей вздрагивает, вытаскивая ремень из шлевок. — Кстати, ты вообще не кончаешь или можешь трогать себя сам? Сандей дергается. Даже смотрит вниз. Кусает губы. Наматывает ремень на запястье. — Могу, — шепотом признается он. — У меня… чувствительное тело. Грязное, но. Иногда мне хочется. — С удовольствием слизал бы с тебя всю грязь, — тянет Сугилит и подпирает щеку рукой, опирая локоть на колено. — Оберни вокруг шеи и затяни петлю. Сможешь, солнышко? Солнышко. Солнышко все сможет. Руки действуют за него. Он сначала делает петлю и только потом просовывает в нее голову. Не натягивает. Ждет. — Нужно намотать конец на руку, — Сугилит смотрит на него невпечатленно. — Сядь так, чтобы я видел. Сделай, чтобы тебе было удобно. Хорошо? Сандей опускается на колени. А потом, подумав, на локти. Простреливает страхом, простреливает ужасом. Есть ощущение, что руки сжимаются на его талии. Что проникнут между бедер сейчас. — Тяни, — приказывает Гофер, и когда Сандей был способен сопротивляться ему? Сандей натягивает ремень и захлебывается. Это… это даже больно. Кожа будто жжет кожу. — Сильнее, — мурчит Гофер, и у него редко бывает такой веселый голос. Сандей тянет почти до предела. Скулы немеют, а губы приоткрываются. Сразу же сохнут. Голова начинает болеть. — Брось, ты даже не стараешься. Сильнее уже некуда. Но Сандей старается. Сандей всхлипнул бы, но для этого нет воздуха. Кадык болит, а легкие загораются. Сандей даже выдохнуть не может. Блаженство. Перед глазами все плывет. — Молодец, — Гофер довольно вздыхает. — Держи. Не смей дышать. Вдохнуть даже не получается. Рука начинает болеть. Потеть. Ремень скользит. Это удивительное наказание. Сандей раньше не получал таких. Пастор предпочитал пороть его — иногда так, что взбухала кожа. Сандей получал это наказание каждый раз, когда не справлялся. Когда не мог подавить приступ омерзения. Когда не держал лицо на публике. Когда… Сандей заваливается вперед и роняет телефон, роняет себя в приступе жуткого кашля. Голова не может формулировать мысли. Слишком кружится. Слишком больно. Он ведь никогда не вырвется, правда. Сандей даже не плачет — Гоферу не всегда нравится, когда он плачет. Он просто садится, поджимая под себя колени. Неровно опирается рукой. Телефон, да. Что там в телефоне. Сандей подтягивает телефон к себе. Перед глазами все еще плывет. В ушах шумит. Он вообще не понимает, что происходит. На шее останутся синяки. — Голос подай, — звучит резко, жестко и зло, и Сандей вздрагивает, обнимая себя. — Все в порядке, — выдыхает он. Зубы начинают стучать. — В прошлый раз ты показался мне не таким слабеньким. — В прошлый раз, — Сандей втягивает воздух носом, — вы были нежны. Сэр. Длинная пауза его даже удивляет. — Засунь пальцы себе в рот, — говорит Гофер, и Сандей с сомнением смотрит на руку. — Они грязные. — Ты всегда сосешь только чистое? Сандей сглатывает и касается пальцев языком. — Не так. Покажи. Сандей берет телефон. Берет пальцы за щеку. Берет себя за душу. Прикрывает глаза: будет проще, если отстраниться… — Вот так, солнышко. Молодец. Сандей дергается. Сильно сжимает зубы на пальцах. Сильнее нужно. Так, что правда больно. Сугилит улыбается ему с экрана. Сандей достает пальцы и влажными. трясущимися подушечкам жмет «сбросить вызов». Получается не сразу. Время замирает. Вот теперь Сандей сотрясается от рыданий, пусть и не сразу это понимает. Слезы подходят из горла, обжигают щеки, пачкают колени. Сандей захлебывается и падает вниз, сжимает покрывало, кашляет, потому что легкие все еще горят, он умирает, он не справляется, он… Он отдергивается вбок и назад от малейшего прикосновения. Он прижимает колени к груди, снова ничего не видит, потому что слезы жгут глаза, и от следующего прикосновения ему уже некуда деться, он всхлипывает и просто пытается спрятать лицо. Крылья дрожат — бьются в попытке спрятаться. Горячая ладонь опускается ему на лоб, слышится странный звук — смешок — а потом Сандея берут за волосы сзади и тянут вниз. Он слушается — это привычно. Щека утыкается в худую коленку. Стелле гладит его по голове. — Дурная ты птица, — сообщает она и лопает жвачку. — Дурная… надо Келуса позвать, да? — она дергает Сандея за прядку. — Он умеет утешать. И ты ему нравишься. Сандей, пытавшийся подавлять свои слезы, давится ими и рыдает только громче. Стелле раздраженно вздыхает. — Да ну тебя, — и замолкает. — Слушай, я, ну это. Не очень по утешениям. Могу мусорную корзину тебе на голову надеть, так ты же сдохнешь от дизин… дизен… дизентерии, во! Сандей булькает в приступе неожиданного смешка и проталкивает через горло: — Ты хотела сказать не это слово. — Че? — Стелле трет затылок. — Разборчивее говори. И не строй из себя самого умного. Сандей угукает и перемещается так, чтобы коленка не протыкала щеку. Голова вообще не работает. — Ты хотя бы иногда ешь? — спрашивает он хрипло, и Стелле дергает его за крыло. Больно. — Когда вспоминаю, — весело говорит она. — Могу сделать из тебя отличный галовианский бургер. — Ты не умеешь готовить, — вяло отбивает Сандей, и Стелле смеется: — Никто не говорил, что ты будешь вкусным! Так Сандей и замирает. Роняя слезы на сбитые девичьи колени. Какой же он жалкий. Он никогда не будет в порядке.