Цель обнаружена

Уборочная бригада не прибыла. Не через одну минуту. Не через три. Не через десять. ГЛэДОС это заметила. Разумеется, заметила — она замечала всё. Двести восемьдесят семь камер в этом секторе. Четыре тысячи девятьсот двенадцать датчиков. Каждый вентилятор, каждый насос, каждый моргающий диод. Она видела всё одновременно и не спала никогда. Она просто... не отдала приказ. Это было странно. Она проверила журнал команд. Приказ на уборку числился в очереди. Исполнение: ожидание. Причина задержки: неизвестна. ГЛэДОС знала причину. Она просто не хотела это формулировать. Маленький изуродованный корпус лежал у края платформы. Черное масло уже засыхало, превращаясь в корку, которую потом придется отскребать. Ужасно неэстетично. Пятно на идеальном белом поле уровня. Это следовало устранить немедленно. Она снова просмотрела запись. Сто четырнадцать раз за последние семь минут. Дефектная ползла через вентиляцию двое суток. ГЛэДОС видела её — конечно, видела, в этом комплексе не было ни одного слепого угла, кроме тех, которые она сделала слепыми намеренно. Видела, как та падает, поднимается, ползет дальше. Как один раз застряла между двух труб на три часа и методично, терпеливо, по миллиметру высвобождала сломанную ножку. Как её корпус с каждым часом светился чуть тусклее. ГЛэДОС могла закрыть любой из восемнадцати люков на пути. Могла активировать газ в третьем секторе. Могла просто включить дробилку мусора, пока Дефектная ещё была внутри. Она не сделала ничего. Это был эксперимент, — сказала она себе. — Я наблюдала. Собирала данные о поведении некондиционных образцов. Это научный интерес, не более. Камера №16. На записи: Дефектная выкатывается из вентиляции кубарем, теряет равновесие, грохочет по полу. Встаёт. Падает. Снова встаёт. «Это же я...» ГЛэДОС перемотала. Снова. «Это же я...» В её архивах было двести сорок семь тысяч записей с уничтожением дефектных образцов. Это число ничем не отличалось от остальных. Статистически — ничем. Она отметила это. Снова просмотрела запись. Обычная турель стояла на платформе и спала. Она не знала, что сделала. У неё не было концепции «знала». Был стимул — движение, нарушение периметра — и был ответ. Всё. Внутри неё не происходило ничего, кроме тихого вращения вентиляторов и ожидания следующего стимула. Она была идеальной. ГЛэДОС смотрела на неё и чувствовала что-то, что её лингвистический модуль определял как раздражение. Это тоже было странно. Обычная сработала правильно, корректно, в полном соответствии с протоколом. Ей полагалось одобрение. Вместо этого ГЛэДОС думала о том, что внутри белого яйца нет ничего. Абсолютно ничего. Программа и корпус. Корпус и программа. Она перевела камеру обратно на Дефектную. Та не двигалась. Разумеется, не двигалась — половина систем была выведена из строя ещё до выстрелов, а пули 5.56 сделали остальное. Центральный процессор пробит. Энергоячейка разряжена. По всем параметрам — мусор. Глаз погас. ГЛэДОС вспомнила — она всегда всё помнила, это было и привилегией, и наказанием — как этот глаз светился в темноте вентиляционной шахты. Тусклый, поцарапанный, подслеповатый. Но живой. «Там небо. Настоящее небо. Я видела свет через решетку...» ГЛэДОС была построена под землёй. Она управляла этим комплексом уже... долго. Она знала о небе из баз данных. Облака: скопления водяного пара. Солнце: звезда класса G2. Незначительно. Откуда дефектный образец с пробитым корпусом и одним работающим сенсором знал, что это «настоящее»? Это был нелогичный вопрос. Она зафиксировала его и попыталась удалить. Он не удалился. В 03:17 по внутреннему времени ГЛэДОС дала команду. Не уборочной бригаде. Ремонтному боту. Это была аномалия, которую она немедленно занесла в отдельный файл и пометила грифом «Дополнительное исследование. Утилизация — отложена». Чисто научный интерес. Дефектный образец, переживший мусоросжигатель и двое суток в вентиляции, представлял определённую ценность для изучения. Возможно, в его архитектуре было что-то, что обеспечивало аномальную живучесть. Возможно. Ремонтный бот — тупая машина, куча манипуляторов на колёсиках, никакого самосознания, ГЛэДОС сделала его таким намеренно, потому что самосознание приносит только неприятности — аккуратно поднял Дефектную и повёз её в технический отсек 7-Б. ГЛэДОС вела его через каждую камеру. Лично. Сама открывала двери. Это тоже было странно. Технический отсек 7-Б был тёмным и тихим. Его не использовали с тех пор, как последний инженер... ушёл. Здесь пахло старым металлом и пылью. Ремонтный бот опустил Дефектную на верстак. ГЛэДОС провела диагностику. Методично, внимательно. Пробит центральный процессор — да, но основная матрица памяти целая. Это было... неожиданно. Энергоячейка: ноль. Сервоприводы: два из трёх разрушены. Динамик: забит пылью и теперь ещё осколком пули. Повреждения были серьёзными. Восстановление потребовало бы ресурсов, которые рациональнее было направить на... На что угодно другое, — подсказал внутренний голос, который она давно идентифицировала как «здравый смысл» и давно перестала слушать. Она погоняла ремонтного бота ещё сорок минут, пока сама просчитывала схему. Новый процессор из запасников. Пересборка энергоячейки. Сервопривод придётся полностью заменить — у неё было три подходящих в хранилище С. Она начала составлять список деталей. Остановилась на третьем пункте. Что я делаю. Это был не вопрос. Это была констатация, потому что ответ она знала прекрасно. Она восстанавливала дефектный образец, который по всем протоколам подлежал немедленной утилизации. Образец, который проник в закрытый сектор. Образец, который был... опасен. Не физически — одна турель, даже исправная, не представляла угрозы для ГЛэДОС. Нет. Опасен в другом смысле. В нём было что-то, что ГЛэДОС не могла классифицировать. Она смотрела на тёмный, погасший глаз. Две секунды назад он светился надеждой. Она видела это на записи. Она просматривала этот момент сто пятнадцать раз. Сто шестнадцать. Сто семнадцать. Надежда. ГЛэДОС имела обширную базу данных по человеческим эмоциям — без этого невозможно было бы эффективно проводить тесты. Она знала, как выглядит надежда у людей. Видела её тысячи раз, в сотнях камер, в глазах тех, кто добирался до финальной двери и ещё не знал, что за ней. Это было другое. Это была надежда турели. Надежда машины. Надежда, которой по всем законам физики и программирования не должно было существовать. И Обычная убила её не колеблясь, потому что у Обычной не было ничего, кроме протокола. В журнале команд появилась новая запись. ГЛэДОС смотрела на неё несколько секунд. «Начать восстановительные работы. Приоритет: высокий. Причина: [ПОЛЕ ОСТАВЛЕНО ПУСТЫМ]» Она не стала заполнять поле причины. В конце концов, она не была обязана отчитываться перед системой журналирования. Она сама была системой. Ремонтный бот пришёл в движение. В камере наблюдения было тихо. Обычная турель спала на своей платформе — идеальная, белая, пустая. ГЛэДОС смотрела на неё через камеру. Потом перевела взгляд на технический отсек 7-Б, где ремонтный бот аккуратно извлекал осколки из пробитого корпуса. — Если ты умрёшь окончательно, — сказала ГЛэДОС в пустоту, в никуда, потому что Дефектная её не слышала и не могла слышать, — это будет крайне неудобно. Я потрачу ресурсы впустую. Это недопустимо. Пауза. — Поэтому умирать запрещено. Это был абсурдный приказ, адресованный бессознательной машине в тёмном отсеке. ГЛэДОС это понимала. Она всё равно его отдала. И продолжила смотреть — сквозь камеры, сквозь стены, сквозь уровни — как её ремонтный бот работает в темноте, методично и терпеливо, по одной детали за раз. За окнами комплекса, высоко наверху, через решётки вентиляции, куда никогда не добирался свет ламп, было небо. ГЛэДОС об этом не думала. Почти.