rocks fall; scene end

— Нет, — резко отвечает Какаши. Он поднимает руку, чтобы грубо оттолкнуть Зецу. Его лицо было похоже на водоворот — это было лицо Тоби, только бесцветное. Оно было бессвязным и неестественным, а за маской не было видно глаз. «Гуругуру, я думал, он самый милый, понимаешь?». Смех. Какаши знал, почему он был милым. Было приятно видеть, что Данзо такой милый. Какаши чувствует, как под кожей закипает гнев. Он хочет сделать больше, чем просто оттолкнуть его. Он хочет просунуть руку ему в грудь, чтобы повторить то, что он сделал с Обито в тот дождливый день. Это было бы легко. Но это было бы временно. Печать на его сердце горит. Он знает, что не может. Он знает, что не может причинить ему вред, пока его жизнь не станет бесполезной. Когда этот день настанет — — Отвали от меня, — рявкает Какаши. Он хватает забытый плащ из ещё более забытого угла комнаты. Плащ был рваным и старым, покрытым пылью. Возможно, он принадлежал Мадаре. Много лет назад. Но Какаши был не привередлив, не сейчас. — Я спасу свою команду сам. Какаши смотрит на Мадару. Свысока и в то же время с тревогой. Это не просьба. Какаши говорит, что сделает то, что хочет, независимо от того, разрешит Мадара или нет. Мадара лишь улыбается. Это была едва заметная улыбка. Это предвкушение и вызов. — Пусть мальчик идёт один, — отмахивается Мадара. Какаши скалит зубы. Подростковый бунт и тревожность, — Если он умрёт, значит, умрёт. Какаши не будет один, это он точно знает. Зецу будет прятаться в каком-нибудь углу поля боя. Он будет наблюдать и записывать каждое его движение, чтобы доложить Мадаре. В случае необходимости он вмешается. Какаши — это инвестиция, ему достаточно увидеть, как умирает его товарищ по команде, чтобы понять, насколько жесток этот мир. Но этого достаточно, чтобы Зецу не облегал его тело, как вторая кожа. Чувствуя каждое движение и видя всё, что делает Какаши. Какаши не может этого допустить. Какаши накидывает плащ. Он тяжёлый и слишком большой для его исхудавшего тела. Но сойдёт. Он не стал скрывать свое лицо. Он думает, что хочет, чтобы шиноби Кири видели его.

***

Часть его сознания точно знает, к чему приведёт спасение Рин. Он считает, что оно того стоит. Он знает, что не сможет прожить ещё несколько десятилетий, думая о Рин, о том, как её губы произносят... Какаши-

***

Он бежит. Он вдыхает свежий воздух. Он чувствует на языке привкус озона и запах дождя. Ветер треплет его волосы, отбрасывая их назад с каждым его шагом. Он бежит и бежит, и ему кажется, что ему снова двенадцать, а скоро будет тринадцать. Бежит и бежит, и Не Рин, не Рин — я обещал- У него слишком короткие конечности и слишком маленький мозг. Он — призрак в теле ребёнка. Неестественный и чужой. Но в этот момент он — Хатаке Какаши, которому скоро исполнится тринадцать, и он вот-вот нарушит обещание, данное своему погибшему товарищу. Он — Хатаке Какаши, которому скоро исполнится тринадцать, и он вот-вот впервые за несколько десятилетий увидит свой кошмар наяву. Он — Хатаке Какаши, ему тридцать, скоро исполнится тридцать один, и ему предстоит вновь пережить худший день в своей жизни. Он и то, и другое, и он переживает кошмар длиною в десятилетия, хотя и не видит его. Его охватывает первобытный страх. Он бьётся в унисон с его сердцем. Оно бьётся в ритме нет, только не снова, только не Рин- Груз ответственности за жизнь Рин лежит на его плечах тяжким камнем. Её кровь запятнала его руки в прошлой жизни, и он понимает, что не сможет прожить ещё одну жизнь, представляя, как его рука сжимает тело Рин, а она смотрит на него мёртвыми, мёртвыми глазами. Он не может смириться с тем, что на этот раз именно Обито будет запятнан кровью Рин по локоть. Он подвёл их в прошлой жизни, думает он. Он не может подвести их и в этой. Если он это сделает, то какой от него был толк? Эта мысль заставляет его бежать быстрее. Его чакра больше не обжигает его, но он чувствует, что всё равно обожжён. Он направляет чакру в руки, и он видит, как знакомые древесные усики принимают форму острых, заострённых наконечников. Тонких, но прочных. Достаточно тонких, чтобы остаться незамеченными. Этого будет достаточно. Так и должно быть. Он бежит и бежит, и... В нос ему бьёт знакомый запах шиноби Кири. Слышен знакомый стук дождя по земле. Чувствуется запах грязи, дерева и свежескошенной травы. А потом появляется Обито. А потом появляется Рин. Обито выхватывает танто, чтобы нанести удар по противнику перед ним. Это отчаянный шаг. Он неистов и взволнован. Рука Обито слегка дрожит, и Какаши кажется, что он видит, как голова Обито слегка опускается от усталости. Это последний бой шиноби или что-то в этом роде. Их враги знали это, и Обито тоже это знал. А Рин? Рин знала это лучше всех. Какаши видит, как она собирается с духом. Это выражение лица он не заметил в прошлый раз и не хотел бы видеть в этот. Это решимость. Это мрачное смирение. Это осознание того, что... Она не стала упускать свой шанс. (Она всегда была в этом хороша. Как только Рин приняла решение, игра началась. Какаши в кои-то веки в этот холодный дождливый день хотел бы, чтобы она просто помедлила. Но она этого не сделала. И она пронзила свое сердце его рукой, как и планировала.) Рин прыгает... Обломок танто тянется вперёд. Рука Какаши вытягивается вперёд. В воздух взлетает деревянный сенбон. —Рин! — всхлип. Дрожащие руки, звук металла, ударяющегося о плоть. Кровь на тёмно-синей куртке. Пробуждается пара Мангекё. Рин падает. Какаши кажется, что он видит, как её губы произносят разбитое Обито- Обито издаёт сдавленный всхлип; это какой-то надломленный, пронзительный звук. Он слишком громкий на фоне проливного дождя и биения сердца Какаши. Спина Обито такая... такая маленькая (ему было всего тринадцать — как они могли... как они могли...) Обито делает судорожный вдох, а затем ещё два. Обито падает. Какаши делает шаг, потом другой Земля уходит из-под его ног.

***

Он делает их смерть мучительной. Это правильно. Он знает, что не только они накинули петлю на шею Рин. Это были Мадара, Зецу и Кагуя. Но пока — пока этого достаточно. Им дали клинок, и они убили им Рин. Неважно, кто дал им этот клинок. Сейчас важно только то, что они замахнулись клинком, и Рин поплатилась за это жизнью. Они выполнили приказ, как и подобает шиноби. Какаши дарует им смерть, достойную шиноби. Так будет правильно. Это правосудие для Рин в другом времени и в другом месте. Будет справедливо, если они умрут так же мучительно, как и она, если не мучительнее. Ей было всего тринадцать, — думает он. Это далёкая мысль. Это далёкий зов из другой жизни. Ей было всего тринадцать, и её отправили умирать. Ей было всего тринадцать, и они заставили её выбрать смерть от руки её товарища по команде. Ей было всего тринадцать- Эта мысль заставляет Какаши напрячься. Она злит его. Она причиняет ему боль. Это боль, длившаяся десятилетиями. Это кошмары, длившиеся десятилетиями. Это кровь друга на его руках, несмываемая десятилетиями. Это мольбы о прощении, обращённые к бесчувственной могиле, длившиеся десятилетиями. Это десятки раз, когда он слышал, как она произносит его имя перед тем, как упасть, не в состоянии договорить. Это эмоциональная ранимость ребёнка, смешанная с кошмарами взрослого. Это нечто чудовищное и ужасное. Это ревущие потоки водоворотов. Это всё, чем он не должен быть, и даже больше. Это опасно — чувствовать и позволять себе сгорать. Это всё, чем славился клан Хатаке. Вот почему члены клана Хатаке сходят с ума. В его жилах течёт кровь Хатаке. Она призывает его поступать правильно. Делать то, что он должен, чтобы защитить и уберечь всех. Устранять угрозы и расчищать путь. Действовать жестоко и беспощадно, чтобы никто больше никогда не смог причинить вред его команде. Она призывает его обнажить клыки и перегрызть им глотки. Вместо этого он пронзает их сердца рукой. Это справедливость. Здесь есть место чести, это правильно. Это оправдание и снятие вины. Это месть, от которой он когда-то пытался отговорить Саске. Это лицемерие в его простейшей форме. А может, и нет. У Саске было (будет — он будет —) будущее. У Какаши больше нет деревни, не говоря уже о будущем. Он — нечто среднее между прошлым и будущим. Между двенадцатью, переходящими в тринадцать, и тридцатью, переходящими в тридцать один. Это острые углы взрослого человека, смешанные с нежной мякотью ребёнка. Это кошмары взрослого человека в сочетании с импульсивность ребёнка. Ему снится, как его рука пронзает Рин, и мальчик ломается, а мужчина рычит. Мальчик, которому скоро исполнится тринадцать, хочет, чтобы им было больно. Ради справедливости. Ради мести. Ради обещания, которое он никогда не давал. Мужчина, которому скоро исполнится тридцать один, хочет только одного — чтобы кошмары прекратились. Какаши не может им этого запретить — у него нет причин. Ему больше не нужно беспокоиться о деревне, не говоря уже о стае. Поэтому он не сдерживается. Это правильно. Он позволяет крови Хатаке литься в унисон с щебетанием птиц. Он позволяет дереву расти и прорастать сквозь их тела. Каким-то образом это происходит само собой. Природа подчиняется его воле и умоляет его позволить ей расти. Он позволяет. Он позволяет ей расти и разлагаться внутри их тел. Он позволяет им умирать, захлёбываясь кровью и глядя на его лицо. Острые зубы, кровь, вращающийся Шаринган и двенадцать, переходящие в тринадцать. Он даёт им понять, что они умрут, потому что собирались заставить Рин умереть, ведь ей было всего тринадцать и она была такой, такой юной и Какаши- Это бойня. Мальчик думает, что это справедливость. Мужчина думает, что это искупление. Он думает, что это правильно. Он заставляет их смотреть, как умирают их товарищи. Он заставляет их давиться растениями и видеть его лицо, когда он рычит и разрывает им глотки голыми руками. Он заставляет их слышать пение тысячи птиц, когда вонзает нож им в грудь. Он использует ровно столько молний, чтобы было больно, но не задевает сердце, чтобы они не умерли мгновенно. Они не заслуживают быстрой смерти. Это правильно. Он вонзает руку им в сердце, и образ Рин больше не застилает глаза. Он больше не слышит тихого воркования: Какаши-скорее- Это звук тысячи птиц и пожалуйста- что ты- чего ты хочешь? Это звук тысячи птиц и звериный рык, который, как он смутно понимает, исходит от него. Он не позволит им умереть быстро. Это правильно. Будет справедливо, если они почувствуют хоть каплю страданий Рин перед её смертью. Будет справедливо, если они почувствуют хоть каплю горя Обито, когда он будет смотреть на смерть Рин. Это всего лишь правосудие. Это всего лишь искупление. Это всего лишь правильно... Идет дождь. Это больше не похоже на его кошмары. Теперь это похоже на победу. После этого он не забывает изуродовать их тела. Мальчик говорит, что будет правильно сделать из них пример, и в его словах слышится опасное рычание. Мужчина говорит, что хорошо бы не оставлять следов Чидори, и в его словах сквозит злобное удовлетворение. Они действуют синхронно, значит, и он тоже. Он с удовлетворением наблюдает за тем, как из их трупов складывается погребальный костёр. Он извивается и поднимается в небо. Обито уже делал это однажды. Какаши будет следовать сценарию. Это правильно. Он делает вдох, потом ещё один. Он прижимает к себе тело Рин. Она была — есть — такой маленькой, отстранённо думает он. Он проводит пальцем по её окровавленным щекам и вытирает кровь. Он только сделал его ещё более кровавым. Ему хочется смеяться. Вместо этого он аккуратно вытаскивает деревянный сенбон, который удерживал её в подвешенном состоянии. Она всё ещё истекает кровью. Её кровь течёт красной, красной, красной рекой, окрашивая его руки, и... Ей было всего тринадцать- Он чувствует присутствие Зецу на периферии. Он знает, что за каждым его движением наблюдают. Ему кажется, что ему всё равно. Ей было всего тринадцать- Его Шаринган вращается и вращается. Это не Мангекё, но сойдёт. Он спрятан у него на кончике языка. Крайняя мера. — Пожалуйста, исцели её, — говорит он монстру. Санби смотрит в ответ глазами Рин. Он — слабое, умирающее вместе со своим хозяином существо. У него нет реальной силы, чтобы противостоять ему. Не сейчас. Но он хотел попросить. Хотел сделать это по-простому, без чувства, что в конце концов он всех предаст. — Исцели её, помоги ей, — говорит Какаши — умоляет. Слова звучат торопливо и сбивчиво, потому что у Какаши нет времени. Это слова отчаявшегося ребёнка и ещё более отчаявшегося мужчины. У Какаши нет времени — Рин истекает кровью из-за танто, вонзённого в её сердце. Это не так смертельно, как чидори, но всё же смертельно, — Она будет хорошо с тобой обращаться, Санби. Имя произносится почти благоговейно, почти как молитва. Какаши двенадцать, почти тринадцать, и он умоляет древнего чакрального зверя спасти его товарища по команде. Последняя фраза звучит почти жестоко. Это обещание, которое он не знает, сможет ли сдержать. Это попытка заглушить чувство вины за то, что зверь исцелит своего тюремщика и снова станет пленником. (Наруто, наверное, было бы стыдно. Но Наруто сейчас не здесь. И никого нет.) Минута, а потом ещё две. Кровь Рин всё ещё красная, красная, красная. Зверь не отвечает. Он просто смотрит на него глазами Рин. Его глаза обескураживающе золотые, окружённые красным. Он лишь томно моргает. Какаши смотрит на него, и Какаши видит ответ, к которому он стремится. Судьба Рин не из приятных. Какаши знает, что ему нужно сделать. Это жестокая, жесточайшая вещь. (Наруто возненавидел бы его. Но Наруто сейчас здесь нет, как и никого другого.) Он берёт себя в руки. — Спаси её, — приказывает Какаши. Это уже не просьба. Это приказ. Это отвратительная, ужасная вещь. Это то, что требует подчинения и заставляет зверя пригвождаться к земле. Это Шаринган, который вращается и вращается, заставляя монстра подчиняться. Это жизнь Рин в обмен на сомнительные моральные принципы Какаши. Он понимает, что это не такой уж трудный выбор. Слова слетают с его губ слишком легко. — Помоги ей. Стань её напарником, Исобу. Теперь пути назад нет. Исобу рычит в сознании Какаши. Он рычит голосом Рин, жалким и ужасным, пока её тело бьётся в его руках. Он рычит и ревет. Напоминает Какаши о ночи в далёком будущем. Когда зверь с девятью хвостами взревел, воздев глаза к небу, и они были красными, красными, красными. Он не был уверен, действительно ли это Исобу или просто плод его воображения. В любом случае это не менее ужасно. Мгновение, затем другое — Чакра биджу оживает. В его руках пылает чакра зверя, и тот нападает на него почти инстинктивно. Он тянется к нему, тянется к его сердцу и хочет сжечь его заживо. Он хочет быть свободным, он жаждет быть свободным и скитаться, как в былые времена. Он не хочет быть напарником жалкой соплячки и тем более подчиняться ей. Но в конце концов это всего лишь слабый и умирающий зверь. Теперь пути назад нет. (Наруто возненавидел бы его. Курама возненавидел бы его. Но их здесь нет, никого нет.) Его чакра достигает сердца Рин и исцеляет его. Шаринган Какаши вращается и вращается. — Какаши, — мурлычет Зецу. — Что ты наделал? Какаши и сам задаётся этим вопросом. На его плечи ложится новая тяжесть. Он думает о дикой, необузданной ухмылке Курамы. Он думает о том, как Наруто с любовью парировал выпады и оскорбления Курамы. Он думает о них, таких сильных и свободных на поле боя. Он думает о обжигающей и в то же время успокаивающей чакре Курамы. Он думает о том, как однажды Курама посмотрел на него через огонь костра глазами Наруто и сказал: — Знаешь, для человека ты не так уж плох, — его ухмылка не совсем вписывается в образ Наруто. Но намерения очевидны. Это дикие повадки неприрученного зверя. Какаши думает, что Курама сейчас поперхнётся своими же словами. Он посмотрит на Какаши так, словно тот жалок. Какаши думает, что Курама будет прав. Какаши продал остатки своей морали ради эгоистичного желания больше не видеть Рин в своих кошмарах. Чтобы дать ей будущее, которого она заслуживает. Чтобы она могла отпраздновать своё четырнадцатилетие. Это невероятно эгоистично. Это предательство по отношению к Наруто и Кураме. Это предательство по отношению к его моральным принципам. Но это правильно. Это всего лишь искупление. Теперь пути назад нет. Он просто отвечает: — Я использую дар старика. Грудь Рина вздымается и опускается. Какаши смотрит на Обито, который лежит, свернувшись калачиком, и тяжело дышит. Он выглядит измученным, его рука, сжимающая танто, дрожит, а брови нахмурены, как будто ему снится самый страшный кошмар в его жизни. Какаши кажется, что по его щекам текут слёзы, а не капли дождя. Плакса, — отстраненно думает Какаши. Это не столько оскорбление, сколько надежда. На лице Обито нет шрамов. Оба его глаза, похоже, на месте. На спине его куртки изображена учива. Он любит яркие цвета. Насыщенный тёмно-синий в сочетании с оранжевыми линиями. На шее у него оранжевые очки с небольшой трещиной по краям, но это, несомненно, очки Обито. У него за спиной что-то висит. Похоже на ножны для меча. Они подходят для танто. Это далёкое воспоминание. Это знакомый танто. Раньше он висел на спине Белого Клыка, а потом его сына. Это хороший меч. Какаши никогда не был хорошим хозяином. Он надеется, что Обито будет хорошо с ним обращаться. Он заслуживает хорошего хозяина. Того, кто не даст ему сломаться. Какаши встаёт и осторожно опускает Рин на холодную твёрдую землю. — Ты не можешь говорить обо мне с Рин, — приказывает Какаши. Ему тошно от того, как легко эти слова слетают с его языка. Как непринуждённо они звучат. Проходит мгновение. А потом ещё одно. Зверь исчезает из глаз Рин, и они снова закрываются. Грудь Рин вздымается и опускается. Великое дерево рушится, тела падают. Это отвратительный звук, но Какаши находит его успокаивающим. От Мокутона и Чидори Какаши на поле боя ничего не осталось. В конце концов, все решат, что это Санби разбушевался в этом месте. Хатаке Какаши никогда здесь не бывал. Этот мальчик был мёртв. Мёртв, раздавлен и погребён под валунами в Канаби. Там он и останется. Для него не будет могилы, потому что нет тела. Тяжесть смерти Рин больше не давит на его плечи. И всё же. Его плечи по-прежнему отягощены новым предательством и разрушенной моралью. У него раскалывается голова. Он думает, что это боль. Он думает, что он тот самый человек. Он думает, что он тот самый человек, который погиб на поле боя за своих товарищей и очнулся в прошлом в слишком молодом теле. Он думает, что он тот мальчик. Он думает, что он тот мальчик, которого придавило валуном и который очнулся с разумом старика. Ни один из них не умер по-настоящему. Но и живым ни один из них не является. Он думает, что жизнь — или повторное проживание? — в этом кошмаре выбила их обоих из колеи, и теперь они здесь. И тот, и другой. Ему здесь не место. Дождь продолжает моросить. — Знаешь, что мы, Учиха, говорим, когда идёт дождь? Сейчас почти не идёт дождь. С тех пор как они отступили в Иву. Но Обито наслаждается дождём, когда бы он ни шёл. Что-то о растениях, росте и Мудреце, Бакаши, о природе... — Это старая поговорка, но Мадара часто её повторял, хоть и был чёртовым стариком, — Кривая ухмылка, шёпот по секрету. Они делились друг с другом секретами под тихий шум дождя, — Это... Дождь стучит по стеклу. На кончике его языка вертится имя. О, Аматэрасу, — думает он. Это почти предательская мысль. В нём нет крови Учиха. Он не может поклоняться богине, не говоря уже о том, чтобы просить её разогнать тучи. Дождь продолжает моросить. Аматэрасу не приходит за ним. У него раскалывается голова. Его тело восстаёт против самого себя. Клетки под его кожей хотят расти, и они хотят расти за счёт его плоти; его глаз хочет выжечь сам себя. Он и то, и другое, и его тело знает, что это неестественно. Он думает, что ненавидит дождь. Дождь продолжается. В Кири снова обычный день. — Верни меня обратно. — С радостью.

***

— Покажи мне свой глаз, — приказывает Мадара. Шаринган Какаши вращается. Там всего три томоэ. Учиха Мадара смотрит. Ему кажется, что его голова вот-вот расколется. Мальчик говорит: Тебе повезёт больше, чем Обито, ты можешь выбирать. Мужчина говорит: Чтобы продолжить эту игру, тебе понадобится глаз друга-убийцы. Они оба спрашивают: Какого друга ты убьёшь на этот раз, Убийца друзей? Рин жива. Кто-то должен умереть. Кошмаров и воспоминаний недостаточно. Это недостаточно жестоко. Это недостаточно реально Мангекё требует свою цену. Оно хочет, чтобы он проявил себя. Доказал, что достоин этого и способен спасти мир. (Мир в обмен на жизнь. Это должно быть простое решение. Оно было простым, но не в том смысле.) На его плечах лежит тяжкий груз. Мадара смеётся. Песочные часы снова перевернулись. — Ты интересный парень, не так ли, дитя Хатаке. Рин сможет отпраздновать своё четырнадцатилетие. Занавес всё ещё поднят. Так что пьеса продолжается. Он не может сожалеть об этом. Теперь пути назад нет. — Итак, Хатаке Какаши, как ты научился управлять зверем? Сценарий у него в руках. Чтобы пьеса продолжалась, придётся внести некоторые изменения. — На ней была печать. Я узнал её, — слова звучат легко, отстранённо. Это неверие и гнев мальчика, столкнувшегося с порочным миром, — Они поместили в неё зверя, и она умирала, а тварь отказывалась помогать, — нетрудно понять, что Рин чувствовал в прошлый раз, и ещё легче вложить гнев в его слова, — Я хотел, чтобы она сделала хоть что-нибудь. Поэтому я посмотрел на неё и... Какаши облизывает губы. Он чувствовал себя беззащитным. Уязвимым. (Наруто и Курама возненавидели бы его, но их здесь нет. Здесь никого нет.) Ему кажется, что он ненавидит это. — Я сделал это, чтобы помочь. Мадара смотрит на него с хитрой улыбкой и непроницаемым взглядом. Какаши кажется, что у него пересохло в горле. — Ну что теперь, парень? — протягивает Мадара, — Зачем ты здесь? Какаши и сам задавался этим вопросом. Может быть, он мог бы вернуться в Коноху и начать новую жизнь в этом времени и месте. Но он не был их Хатаке Какаши. Он был чем-то средним между прошлым и будущим, и его послали сюда с миссией. Он должен был всё исправить. А не быть исправленным. Поэтому вместо этого он говорит: — Ей всего тринадцать. Нетрудно придать своему голосу горечь. Это легко. Слишком легко почувствовать, как гнев обжигает его изнутри. Что-то жгучее, ужасное и дикое. Это воспоминание о том, как они заставили Рин умереть, не дав ей отпраздновать своё четырнадцатилетие. Это воспоминание о невыполненных обещаниях, разбитых мечтах и распавшейся команде. Это мальчик, который тоскует по девочке, которую он толком не знал, и мужчина, который молится о том, чтобы убежать быстрее, чем его настигнет чувство вины. Лицо Мадары непроницаемо. Печать на сердце Какаши горит. — Ты доверяешь мне настолько, насколько я могу тебя предать, — размышляет Мадара, — Но ты всё ещё здесь. По какой-то странной причине. Какаши думает, что его кровь иссякла. — Ты тоже слишком много знаешь, — продолжает Мадара. Почти лукаво. Он мгновение смотрит на Какаши, а затем на его лице появляется жалкая улыбка. — Неважно, — отмахивается Мадара, и в его взгляде читается бесконечное удовлетворение, — Здесь важно не это. Какаши считает, что это высокомерное презрение человека, который видит в противнике интересную игрушку, а не угрозу. Кто знает, может быть, он с лёгкостью уничтожит жизнь предателя, как гасит пламя. Он не ошибается. Печать на сердце Какаши горит. — Тебе что-то от меня нужно, — заключает Мадара. — Давай заключим неравноценную сделку, хорошо? Они оба знают, что Какаши не сможет отказаться. — Я подыграю, — Мадара улыбается. Это улыбка принадлежит призраку. Призраку на поле боя в ярких красных доспехах и с ещё более красными глазами. Существу с манящими руками, приглашающими на смертельный танец, — Я уже видел такие взгляды, как у тебя. Рано или поздно ты увидишь мир моими глазами. Это высокомерное презрение человека, который слишком долго избегал смерти, чтобы беспокоиться о ней. Это человек, тоскующий по давно ушедшим временам. Это человек, который слишком долго прозябал в пещере без общества и других людей. Это человек, отчаянно нуждающийся в развлечениях. Отчаянно нуждающийся в чём-то, что заставит его снова почувствовать себя живым, даже если в итоге это окажется предательством. Это удивительно, неестественно, невозможно... Человечно. — Взамен полай на меня, Хатаке, — протягивает Мадара. Это Мадара требует подчинения. Требует, чтобы кровь Хатаке склонилась перед ним. Требует, чтобы дикое животное подставило шею и пошло за ним. Это он требует, чтобы Какаши надел на себя его ошейник. Это он требует, чтобы Какаши больше не служил деревне, а служил только Мадаре. Это он говорит, что Какаши поможет ему изменить мир. Это он говорит: «Можешь развлечь меня, Хатаке Какаши? Ты сначала ударишь меня в спину или тебя удастся убедить изменить этот прогнивший мир? Я готов поспорить на свою жизнь, Хатаке Какаши, что будет второе». Он смотрит на Какаши и говорит: это пари, в котором на кону стоят наши жизни, Хатаке Какаши — как захватывающе. На самом деле выбора не было. — Гав, — протягивает Какаши. Ему кажется, что он просто надел бы себе на шею петлю вместо ошейника. Это его маленькая выходка — сигнал Мадаре о том, что даже если его приручат, он не будет беспрекословно выполнять приказы Мадары, что я буду выполнять твои приказы до того дня, когда вонжу нож тебе в спину и ты проиграешь это пари, Учиха Мадара. Мадара смеётся в ответ на вызов Какаши. Это смех человека, которого забавляет происходящее. Человека, который принимает вызов Какаши и наслаждается им. Это простое выражение радости. Почти детское. Как будто они были двумя детьми, поспорившими на школьном дворе, а не участниками игры с самыми высокими ставками, от которой зависит судьба мира. В единственном глазу Мадары мелькает что-то ностальгическое. Какаши гадает, какого призрака видит Мадара, и в этот момент ему кажется, что он точно знает, что чувствует этот человек. Он думает, что ненавидит это. Эти проблески прошлого, когда он был человеком, а не призраком, цепляющимся за жизнь. — Я ещё сделаю из тебя волка, парень. Это обещание.