РАЗБИТОЕ НЕБО

Первые три дня после ухода Праймуса на Кибертроне не стреляли. Это был самый долгий период тишины за всю историю войны. Ни одного выстрела. Ни одного взрыва. Ни одного крика. Планета замерла, как механизм, из которого вынули главную шестерню, — все детали на месте, но ничего не движется. Автоботы не знали, что делать. Это звучит просто, но нужно понять масштаб. Они были армией, которая сражалась не за территорию и не за ресурс, а за идею. За свет. За совершенство. За волю Создателя. Каждый приказ Оптимуса Прайма нёс на себе печать божественного одобрения. Каждый убитый десептикон был не жертвой, а спасённым — освобождённым от бремени несовершенства. И вот божественное одобрение исчезло. Не было опровергнуто. Не было оспорено. Оно просто ушло — тихо, как гаснет экран, как заканчивается энергон в батарее, как умолкает голос в пустой комнате. Праймус, их отец, их бог, их абсолютная точка отсчёта, посмотрел на собственные руки, ужаснулся тому, что ими сделал, и улетел в пустоту. Что делает солдат, когда генерал признаёт, что война была ошибкой? Что делает верующий, когда бог признаёт, что был неправ? Джазз — автоботский офицер, правая рука Оптимуса — стоял в командном центре Айякона и смотрел на пустой трон. Экраны вокруг него мерцали, показывая одно и то же: десептиконские позиции. Координаты баз. Списки целей. Всё это больше не имело значения, но экраны не знали об этом. Они продолжали обновлять данные — тупая, бессмысленная преданность машины, которая не умеет останавливаться. — Связь с Оптимусом? — спросил Джазз, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он... — оператор замялся. — Он в своих покоях, сэр. Уже сорок часов. Не отвечает на вызовы. — Приказы? — Последний приказ — «Ждать». Отдан перед тем, как он ушёл. Ждать. Ждать чего? Нового откровения? Нового бога? Нового смысла? Джазз посмотрел на свои руки. Он вспомнил, сколько десептиконов этими руками... Раньше это называлось «очищение». «Милосердие». «Необходимая жертва». А теперь? Теперь это называлось так, как называлось всегда. Убийство. Джазз сел на пол. Прямо посреди командного центра. Операторы уставились на него. Он сидел и смотрел в стену, и в его оптике не было ничего — ни ярости, ни печали, ни раскаяния. Только пустота. Пустота существа, которое впервые осталось наедине с собственной совестью и обнаружило, что совести там нет. Что она была ампутирована давным-давно — аккуратно, безболезненно, с хирургической точностью — и заменена верой. А вера только что ушла.