РАЗБИТОЕ НЕБО

Кибертронцы видели это с поверхности планеты. Сияние в небе — невыносимо яркое, ослепительное — вдруг начало мерцать. Пульсировать. Из него полились потоки света — но не золотого, а разноцветного. Тысячи оттенков, миллионы, миллиарды. Каждый поток — чья-то жизнь, возвращённая обратно. Праймус распадался. Нет — Праймус отпускал. Одно за другим, поглощённые сознания вырывались из его тела и уносились прочь — обратно к своим звёздам, своим планетам, своим несовершенным, хаотичным, прекрасным мирам. Не все из них могли вернуться — некоторые миры были давно мертвы, некоторые звёзды давно погасли. Но сознания уходили — и находили новые места, новые формы, новые начала. С каждым отпущенным сознанием Праймус становился меньше. Тусклее. Тише. Оптимус Прайм стоял внизу, и Матрица в его груди потрескалась. Он чувствовал, как уходит связь — та нерушимая, абсолютная уверенность, которая питала его всю жизнь. Без неё он был... просто меха с пушкой. Просто солдат, который больше не знал, за что сражается. Мегатрон стоял на другой стороне поля битвы и молча наблюдал. Когда последнее сознание покинуло Праймуса, от него осталась лишь тусклая золотая сфера. Маленькая. Тихая. Мерцающая, как догорающая свеча. Юникрон по-прежнему держал его. — Я так устал, — прошептал Праймус. — Знаю, — ответил Юникрон. — Я хотел, чтобы всё было правильно. Чтобы никто не страдал. Чтобы всё было... совершенно. — Знаю. — Я всё испортил. Юникрон — бог хаоса, повелитель тьмы, воплощение разрушения — усмехнулся. Впервые за миллиарды лет. — Добро пожаловать в клуб, — сказал он. — Здесь все всё портят. Это и есть жизнь. Два бога — золотой огонёк и тёмная сфера — медленно поплыли прочь от Кибертрона. Куда — никто не знал. На край вселенной, может быть. Или дальше. — Можно я просто... посплю? — спросил Праймус. Его голос был совсем тихим. Совсем маленьким. — Можно, — сказал Юникрон. — Я покараулю. И они ушли. На Кибертроне наступила тишина. Автоботы стояли, потерянные, лишённые божественного мандата, не знающие, что делать дальше. Их бог ушёл. Их правда оказалась ложью. Их свет оказался пожаром. Десептиконы стояли, измотанные, израненные, но живые. Мегатрон посмотрел на Оптимуса через пустое поле. Тот стоял неподвижно. Матрица в его груди больше не светилась. — Что теперь? — спросил Оптимус. Его голос был пустым. Мегатрон думал долго. Потом сказал: — Теперь мы будем ошибаться. Как все. Он повернулся и ушёл. На краю вселенной, там, где пространство истончается до толщины мысли, две фигуры плыли в пустоте. Тёмная — большая, тёплая, устойчивая. Золотая — маленькая, тусклая, свернувшаяся в себя. Юникрон смотрел на звёзды. На те, что ещё оставались. Их было меньше, чем раньше. Гораздо меньше. Но они горели. Неправильно. Несовершенно. Хаотично. Прекрасно. Праймус спал. И впервые за всё существование ему не снилось ничего. И была тьма. И тьма была добра.