РАЗБИТОЕ НЕБО

Праймус вошёл в систему Кибертрона на третий день. Он был огромен. Больше, чем помнили древние записи. Миллиарды поглощённых сознаний увеличили его массу и мощь. Он сиял так ярко, что звезда Кибертрона казалась тусклой свечой рядом с ним. — Мои дети, — произнёс он, и его голос заполнил каждый аудиосенсор на планете — от крупнейших автоботских станций до самых глубоких десептиконских бункеров. — Я вернулся. Автоботы вышли на поверхность. Тысячи, десятки тысяч — они стояли, подняв лица к небу, купаясь в золотом свете. Оптимус Прайм стоял впереди, Матрица Лидерства в его груди пульсировала в такт с сиянием Праймуса. — Отец, — сказал Оптимус. — Мы ждали тебя. — Знаю, — ответил Праймус. — И я вижу, что вы хорошо потрудились. Но работа не закончена. Среди вас всё ещё есть... несовершенство. Те, кто сопротивляется. Те, кто цепляется за хаос и называет его свободой. — Десептиконы, — кивнул Оптимус. — Десептиконы, — согласился Праймус. — Мои заблудшие дети. Я пришёл, чтобы спасти их. Пауза. — Или освободить. В десептиконских бункерах наступила тишина. Мегатрон стоял перед экраном, на котором мерцала золотая масса, заслонившая полнеба. — Ну, — сказал он, и его голос был на удивление спокоен, — надеюсь, Саундвейв дозвонился. Праймус готовился к финальному акту очищения, когда почувствовал это. Что-то далёкое. Что-то знакомое. Что-то, чего не должно было быть. Он остановился. Повернулся. И увидел тьму. Не пустоту — он оставлял пустоту за собой, и она была чистой, стерильной, мёртвой. Нет, это была другая тьма — живая, дышащая, клубящаяся, как грозовое облако, внутри которого мелькали молнии. Тьма, которая двигалась. — Брат? — прошептал Праймус. Тьма приблизилась. Она была меньше Праймуса — гораздо меньше. Юникрон не поглощал цивилизации, не наращивал свою массу чужими сознаниями. Он был таким, каким был в начале — тёмная сфера, окружённая кольцами из обломков и пыли, мерцающая тусклым багровым светом. Маленький. Сонный. Раздражённый. — Какого, — сказал Юникрон, и его голос был хриплым от миллиардов лет молчания, — какого шлака ты творишь? Праймус моргнул. Если боги могут моргать. — Брат. Ты проснулся. — Нет, я хожу во сне. ДА, Я ПРОСНУЛСЯ. Потому что какие-то маленькие металлические существа прислали мне сигнал бедствия, который разбудил половину моих тектонических плит, и потому что я ЧУВСТВУЮ, как ты жрёшь вселенную, даже когда сплю! Праймус склонил голову. Этот жест — мягкий, снисходительный — был идентичен тому, что он делал перед каждой расой, которую собирался уничтожить. — Я не «жру» вселенную, брат. Я исцеляю её. Спасаю. Очищаю. — Очищаешь. — Юникрон произнёс это слово так, будто оно было ядом. — Я видел, что ты оставляешь за собой. Пустоту. Тишину. Ничего. Ты называешь это чистотой? — Я называю это покоем, — ответил Праймус. — Отсутствием страдания. Отсутствием боли. Отсутствием несовершенства. Разве ты не этого хотел, когда уснул? Покоя? — Я хотел, чтобы ты остановился. — Я не могу остановиться. — В голосе Праймуса не было ни грамма злобы. Только непоколебимая, абсолютная убеждённость. — Пока есть страдание — я буду его устранять. Пока есть несовершенство — я буду его исправлять. Пока есть хоть одно существо, которое мучается... — Существа мучаются, потому что они живые, ты слепой идиот! Слова Юникрона прокатились по космосу, как ударная волна. Обломки в его кольцах задрожали. — Жизнь — это страдание! Это и есть смысл! Ты страдаешь — значит, ты чувствуешь. Ты чувствуешь — значит, ты существуешь. Ты существуешь — значит, у тебя есть шанс. Шанс стать лучше. Шанс всё испортить. Шанс начать сначала. Это не болезнь. Это не изъян. Это... Юникрон замолчал. Подбирал слова. Бог хаоса не привык к красноречию. — Это подарок, — закончил он наконец. — Самый ценный подарок во вселенной — право облажаться. Праймус молчал. Его свет пульсировал — медленно, ритмично, как гигантское сердце. — Ты устал, брат, — сказал он наконец. — Ты спал слишком долго. Ты забыл, каково это — видеть страдание и знать, что ты можешь его прекратить. Но я не забыл. Я помню каждый крик. Каждую слезу. Каждую войну, каждое предательство, каждое разбитое сердце. И я знаю, что могу это остановить. — Прекратив всё живое? — Преобразив его. — Праймус протянул к Юникрону луч света — тёплый, ласковый, приглашающий. — Присоединись ко мне, брат. Стань частью моего света. Ты больше не будешь чувствовать боль. Не будешь бояться. Не будешь сомневаться. Ты будешь... — Мёртв, — сказал Юникрон. — Я буду мёртв. Как все те, кого ты «спас». — Они не мертвы. Они внутри меня. Они поют. — Они поют, потому что ты заставляешь их петь. Снова молчание. Долгое. Космическое. — Послушай, — сказал Юникрон, и его голос стал тише. — Послушай меня, брат. Я знаю, что ты делаешь это из любви. Я знаю. Я чувствую эту любовь — она такая яркая, что больно смотреть. Но любовь, которая не оставляет места для отказа, — это не любовь. Это тюрьма. Любовь, которая уничтожает то, что не может обнять, — это не спасение. Юникрон помолчал. — Это просто разрушение в красивой упаковке. В этот момент произошло нечто, чего не видел никто из трансформеров на Кибертроне — они были слишком далеко, слишком малы, слишком напуганы. Но если бы кто-то мог видеть лицо Праймуса — его настоящее лицо, не маску из света, а то, что было под ней, — он увидел бы трещину. Маленькую. Почти незаметную. Трещину сомнения. Но она затянулась. Мгновенно. Автоматически. Как самовосстанавливающийся механизм, который не допускает ни единого изъяна. — Мне жаль, брат, — сказал Праймус. — Ты тоже болен. Но я могу тебя вылечить. Свет хлынул вперёд.