РАЗБИТОЕ НЕБО

А потом он создал Кибертрон. Или, точнее — Кибертрон был создан из него. Фрагмент его собственного тела, отделившийся, уплотнившийся, ставший планетой. Праймус вложил в него часть себя — не лучшую и не худшую, просто... часть. И на этой планете возникли трансформеры. Его дети. Он любил их. О, как он их любил. Каждую Искру, каждый механизм, каждый контур. Он любил их так, как только может любить бог, который считает любовь не чувством, а инструментом. Он наблюдал, как они развиваются. Как строят города. Как создают Матрицу Лидерства — осколок его собственной воли, вложенный в механический корпус. Как выбирают лидеров. Он наблюдал, как Оптимус Прайм — носитель Матрицы — начинает свой крестовый поход против десептиконов. И Праймус улыбался. Потому что Оптимус был совершенен. Оптимус понимал. Оптимус знал, что добро — это не мягкость, не компромисс, не терпимость. Добро — это огонь, который выжигает зло. Добро — это клинок, который отсекает гниль. Добро — это свет, настолько яркий, что в нём не может существовать ни одна тень. Оптимус Прайм вселенной Разбитого Стекла был идеальным сыном идеального отца. Жестокий. Безжалостный. Абсолютно убеждённый в своей правоте. И при этом — искренне, неподдельно, чудовищно добрый. Он не наслаждался насилием. Он не упивался властью. Он просто делал то, что считал необходимым, с хирургической точностью и пасторской заботой. Он объяснял каждому десептикону, почему тот должен умереть, — спокойно, терпеливо, с сочувствием в голосе. Он предлагал им шанс присоединиться к автоботам. Принять свет. Стать частью чего-то большего. Те, кто отказывался, погибали быстро. Яблоко от яблони. Мегатрон — лидер десептиконов, повстанец, идеалист — знал о Праймусе больше, чем кто-либо другой на Кибертроне. Он проводил ночи за древними текстами, расшифровывая записи, которые автоботы пытались уничтожить. И чем больше он читал, тем сильнее становился его ужас. — Он не спит, — шептал Мегатрон Старскриму во время одного из тайных совещаний в подземном бункере. — Он не в ядре планеты. Он там. — Мегатрон указал вверх. — Он летает по космосу и уничтожает всё, что считает несовершенным. — Но... он же бог добра, — сказал Старскрим, и в его голосе не было ни капли сарказма — только искренний, детский страх. Старскрим этой вселенной был наивен, верен и напуган. — Именно, — ответил Мегатрон. — Именно поэтому он так опасен. Злой бог хотя бы знает, что он зол. Он может остановиться. Может передумать. Может устать от разрушения. Но добрый бог, который верит в то, что делает? Который искренне, всем своим существом, любит тех, кого уничтожает? Такого бога ничто не остановит. — А Юникрон? — спросил Старскрим. — Разве он не должен... — Юникрон спит. Тишина. — Спит? — На краю вселенной. Уже миллиарды лет. Может быть, он стал планетой. Может быть, просто свернулся в тёмную материю и ждёт. Я не знаю. Но он не придёт. Бог хаоса посмотрел на бога порядка и решил, что лучше просто... закрыть глаза. Старскрим помолчал. — Значит, мы одни? Мегатрон положил руку ему на плечо. — Мы всегда были одни, Старскрим. Но это не повод сдаваться.