РАЗБИТОЕ НЕБО

В начале были двое. Праймус и Юникрон. Свет и Тьма. Порядок и Хаос. Так гласит космогония, и в этом она не лжёт — даже здесь, в этой изломанной, перевёрнутой реальности, начало было тем же. Но дальше пути разошлись. В иных вселенных Праймус посмотрел на бесконечность космоса и увидел в ней потенциал. Возможность. Свободу. Он создал жизнь и отступил в тень, позволив ей расти. Этот Праймус посмотрел на бесконечность космоса и увидел беспорядок. Звёзды горели не в той последовательности. Планеты вращались по несовершенным орбитам. Органическая жизнь расползалась по галактикам, как плесень — бессмысленная, хаотичная, пожирающая саму себя в бесконечных циклах рождения и смерти. Цивилизации строили, разрушали, предавали, лгали, убивали — и называли это свободой воли. Праймус смотрел на это и чувствовал, как в его Искре — первой Искре, изначальной Искре — поднимается нечто абсолютное. Не гнев. Нет. Сострадание. Чистое, незамутнённое, бескомпромиссное сострадание. Такое глубокое, что оно пронизывало каждый фотон его существа. Он любил всё сущее. Любил настолько сильно, что не мог позволить ему страдать. А всё сущее страдало. Потому что всё сущее было несовершенным. Решение было очевидным. Юникрон видел, как его брат изменился. Видел, как мягкий золотой свет Праймуса начал уплотняться, становиться ярче, жёстче — из тёплого рассветного сияния превращаясь в ослепительный, выжигающий блеск. — Ты собираешься сделать глупость, — сказал Юникрон. Это были, возможно, самые мудрые слова, когда-либо произнесённые богом хаоса. Они были проигнорированы. — Я собираюсь сделать необходимое, — ответил Праймус. — Посмотри на них, брат. Посмотри на всех этих существ, которые корчатся в темноте, не зная, что такое истинный свет. Они страдают. Они причиняют страдания друг другу. Они тонут в собственном несовершенстве. — Это называется «жизнь», — заметил Юникрон. — Это называется «болезнь». И я — лекарство. Юникрон замолчал. Он долго смотрел на своего брата — на этот пульсирующий сгусток праведного пламени, на эту невозможную, чудовищную в своей чистоте убеждённость — и впервые за всё существование почувствовал нечто, чего не должен был чувствовать бог разрушения. Страх. Не за себя. За всё остальное. — Тогда я отойду в сторону, — сказал Юникрон. — И я буду спать. Потому что то, что ты собираешься сделать, — я не хочу это видеть. Праймус улыбнулся. Его улыбка осветила три ближайшие звёздные системы. — Ты всегда был слабым, брат. Но ничего. Когда я закончу — когда вселенная будет чиста — я разбужу тебя. И ты увидишь, как прекрасен может быть мир без страдания. Юникрон ничего не ответил. Он свернулся в себя — бесконечная масса тёмной материи, складывающаяся, уплотняющаяся, уходящая всё глубже — и уснул на самом краю реальности, там, где пространство начинает истончаться и переходить в ничто. Некоторые говорят, что он стал планетой. Маленькой, невзрачной, голубой планетой на окраине ничем не примечательной звёздной системы. Планетой, покрытой водой и зелёной органикой, кишащей жизнью — хаотичной, шумной, несовершенной жизнью, которую бог хаоса каким-то образом оберегал даже во сне. Но это слухи. Никто не знает наверняка. Важно другое: Юникрон уснул. А Праймус — отправился на охоту.