История одного заявления

– Ксень, ты завещание пишешь или заявление на отпуск? – Катя честно старалась не мешать, даже согласилась на временное изгнание на кухню из кабинета, которым считалась гостиная, хотя не сильно понимала зачем. Но по истечении часа её голова показалась в приоткрытой двери. Нечаева поджала губы и уже вдохнула, чтобы съязвить в ответ, но растерянность не позволила. Взглянув на тот же пустой вордовский документ, каким он был открыт час назад, Завадская не выдержала – тихо вздохнула и подошла, мягко устроив руки на плечах. – Интернет человечество не изобрело, меня о помощи попросить – это тоже что-то сверх, да? – у Кати губы расплываются в мягкой, тёплой, но усмешке. Ксюша напрягает плечи, ёрзает ими, а потом получает поцелуй в макушку. – Ты хоть раз писала заявление на отпуск? – Только подписывала, – провинившимся голосом отвечает Нечаева, проводя пальцами над клавиатурой, будто впервые видит. Ксюша набирает пару слов, но тут же стирает, каждый раз ударяя по клавишам всё сильней и сильней, пока на клавиатуре не оказывается лежать лоб. Глубоко вдохнув и задержав дыхание, она вдруг чувствует себя нелепо и глупо оттого, что не может написать несколько предложений, поставить дату, подпись и расшифровку. Это же элементарное действие. В чём, казалось бы, проблема? В том, что всё это чувство растерянности и нелепости перед написанием букв – лишь фасад. За непоколебимым брутализмом всей архитектуры, где-то там, в самом дальнем и тёмном углу подвала, который не так просто найти простому смертному, пылится Ксюшина человечность. Пылилась. Пока плотную металлическую дверь с ноги не открыла Завадская и не напомнила о том, что Нечаева по природе своей – не пустая функция и даже не сложная переменная, а человек. Человек, которому страшно хочется дышать, любить, принимать и отдавать – тепло, заботу, нежность, разделять и радость и тяжесть, молчать, смеяться и просто жить. Она же умеет. Просто забыла. А когда-то и вовсе посчитала рудиментом. Катя чувствует, как под её руками сильнее напрягаются хрупкие плечи, слышит тяжёлый рваный выдох, видит, как на висках у Ксюши появились выпуклые вены, а значит, и челюсть она сжала, чтобы не дать себе разрыдаться. У Кати в груди каждый раз неприятно щемит, когда видит Ксюшу в таком состоянии. Так отчаянно хочется её успокоить, укрыть собой, как большим одеялом или крылом, избавить от всех проблем и страхов. Она глаза плотнее закрывает и снова целует в макушку. Боится. Потерять боится, потому что не знает, как и чем помочь, будто хочет спасти раненного зверя, который вроде и просит безмолвно, но и руку откусить может, если почувствует хоть какую-то для себя опасность. А Катя правда хочет помочь. Потому что любит до безумия. – Ксень, поговори со мной, пожалуйста, – едва слышно срывается с Катиных губ. – Я знаю, что твоё «Я не умею отдыхать» – отговорка. От чего она? В этих словах Ксюша слышит столько любви и нежности, что хочется только свернуться в клубочек, спрятать голову в шее любимой женщины и рыдать, что есть сил. Но сил нет. Потому что жить в постоянном стрессе и страхе, но упорно делать вид, что всё под контролем – ужасно утомительно. – Я боюсь не справиться... Нечаева замолкает, но Катя всем нутром чувствует, что говорить сейчас что угодно нельзя. – Боюсь того, что как только мы взлетим – они окончательно развалят это ёбаное министерство и мне придётся собственноручно разворачивать самолёт, – Ксюша сглатывает ком, давно подступающий к горлу, и сжимает пальцами ткань брюк. – Боюсь того, что если мы даже долетим – я не смогу просто спокойно провести с тобой отпуск и буду дёргаться от каждого уведомления, в панике буду хватать телефон и по идиотской инерции начну снова разруливать. Боюсь просто… – голос предательски надламывается, становится будто не своим, тихим и пугающе честным, даже для самой себя, – остаться ненужной. Особенно тебе, – не поднимая головы с клавиатуры, выпаливает Ксюша. Даже её упрямство небезгранично, и со щёк на клавиши медленно капают слёзы. Катя разворачивает её на стуле лицом к себе и садится перед ней на корточки. Берёт руку, накрывая второй рукой холодеющие кончики пальцев Ксюши, и улыбается, глядя в глаза. Целует пальцы, костяшки, запястье. – Ксюш, душа моя, – тихо произносит Катя, наклоняя голову набок, чтобы поймать её взгляд. – Кто тебе сказал, что чтобы быть нужной и любимой, надо выслуживаться, что-то доказывать? – Катя крепче сжимает её руку, поглаживает большим пальцем и прикусывает губу. – Я люблю тебя просто потому, что ты есть. Ты нужна мне. По той же причине. – Она снова прикусывает губу и кивает, будто добавляя молча: «да, это правда». Ксюша сначала не верит и боится оторвать взгляд от пола, но как только заглянула той в глаза, поняла – она тоже ей нужна и любит. Она прижимается лбом ко лбу и качает головой, усмехаясь той дурости, в которую от чего-то поверила. – Боишься ты из Москвы улетать, окей, – Катя пожимает плечом. – Не проблема. Давай начнем с чего-то меньшего. – Коротко целует её в уголок губ и продолжает: – Да, я не собираюсь спрашивать, нужен ли тебе отдых. Нужен. – Давай просто дома закроемся? – Только если ты мне почитаешь что-нибудь, – Катя улыбается так, что на лице у Ксюши тоже появляется улыбка, и она кивает в ответ.