этот глупый свин

Задаваться вопросом, на что Леви рассчитывал, импульсивно соглашаясь на импульсивное предложение Ханджи, — практика, приводящая к слабоумию: Леви ни на что не рассчитывал, положив трубку, он как в бреду пролежал на кровати небольшую вечность (как ему показалось, хотя на деле не прошло и десяти минут), думая, что если игнорировать проблему, она исчезнет сама собой, но никакого чуда, где он за полчаса изобретает машину времени, возвращается в прошлое и отказывается от её приглашения, не произошло. Зомби-апокалипсис не начался, великаны из Ётунхейма не напали на человечество, не случилось никакой катастрофы, что изменила Венеру, вывернув её наизнанку. Зато эта учесть почти настигла его желудок, когда в воображении всплыла картина собственной гостиной и себя, выходящего за дверь на улицу, с осознанием, что не так много осталось до воплощения этого образа в реальности, что чуть не вынудило мозг по чертежам Ханджи заскулить: «не хочу, не буду, не пойду». За ночь Денвер непривычно завалило снегом — выглядит как блевота падшего ангела. После тёплых и мягких зим в последние несколько лет, месяцев и недель, Леви оказывается совершенно не готов ни к минусовой температуре, ни к заснеженным улицам, ни к тому, что сраный таксист высадит его не доехав даже до парковки. Леви очень сильно жалеет, что отказался поехать на своей «импале», Леви пишет онемевшими от холода пальцами «я подъехал», Леви скользит по грязному подтаявшему снегу и радуется хотя бы тому, что все предыдущие эмоции в нём заглушила животная злость. очкастая🖤: леви подожди, я сейчас выйду! очкастая🖤: у меня не работает приложение, не получается открыть тебе дверь Настоящая первобытная ярость. вы: здесь пиздец холодно, не выходи раздетой. «Дерьмово приходить к Ханджи с пустыми руками», — думает Леви, пытаясь отвлечься от холода с помощью мышления, поднимает воротник парки до самого носа, натягивает капюшон на голову и переступает с ноги на ногу. Хотя что он мог взять: в доме нет ничего без пометки «для быстрого приготовления», а из круглосуточного только палатка с буррито в четырёх кварталах от дома. Буррито там, кстати, отменный. Леви всё ещё не думает, что приходить к Ханджи вообще было хорошей идеей, но теперь причина другая — Ханджи заслуживает рядом с собой кого-то получше, чем он, а из него даже друг дерьмовый: Эрвин наверняка догадался бы заехать в её любимую кофейню, а даже если она закрыта нашёл бы способ «решить по-мужски проблемку» и достать ей матча латте, который она притворяется, что любит. Леви догадался бы только взять себе латте с двумя порциями карамели и взбитыми сливками, чтобы она потом незаметно с ним поменялась, не растеряв репутации, но его напитки всё ещё воображаемые, и если он предложит Ханджи воображаемый кофе — на настоящий у него больше не будет шансов. Разочарованный и полный ненависти к себе, он чуть не пропускает Ханджи, выскальзывающую из парадной в ярко-оранжевом пуховике до колен и — к ужасу Леви — домашних тапочках на босу ногу.       — Срань господня, — говорит Леви, заталкивая её обратно внутрь на случай, если она додумается выйти наружу. — Ты забыла, что я сказал, пока натягивала куртку? Ты, блять, рыбка? Говоришь, ты же просто открыть дверь? Леви качает головой, проходя в холл, трёт подошву о коврик на входе. У лифта Ханджи бросает на него скептичный взгляд.       — А сам-то? Это что, осенняя парка? Чем ты думал? У Эрвина, вон, вчера от холода дома лопнули трубы! Леви давит в себе злую улыбку, мысль «так ему и надо» блаженно растекается по сознанию, согревая лучше тёплой постели и горячего душа, злопамятно бросает: «Я же на машине». Они заходят в лифт, и Ханджи не выдерживает его молчания — Ханджи не выдерживает никогда, сражаясь с тишиной любым доступным оружием, будто тишина — один из апостолов, от которого она поклялась избавиться.       — «Пиздец холодно», кстати, было и вчера, Леви. Позавчера тоже было «пиздец холодно», как и всю неделю. Когда ты последний раз выходил из дома? Леви не говорит: «Ой, отъебись», хотя очень хочется: это намного проще, чем объяснить все глубины собственной ущербности и придумывать оправдания — Кенни говорил: «Если твой мозг заставляет тебя бояться, выброси его на помойку», потом Кенни добавлял, что так написано через пророка. Кенни нужно слушаться, но Леви никогда не был послушным ребёнком, и сейчас точно не время им становиться — за всю свою жизнь Кенни не сказал ничего, что хотелось бы осознанно запомнить. «В этом нет ничего плохого, просто так устроено» — в хорошие дни, хотя вчерашний — сегодняшний — день трудно назвать хорошим. «Хуже быть не может даже смерть» — в плохие.       — Спасибо огромное за идею, но я рот всего этого ебал, — говорит, демонстративно стряхивая с волос остатки снега. — Можем обсудить это ещё раз в конце мая. Шутка не работает как планировалось — Ханджи не верит ни единому слову, недвусмысленно вздёргивая брови и щуря глаза: «да что ты» читается в них, будто сказано вслух, но вслух она соглашается на уход от темы:       — Надеюсь ты не думаешь, что к концу мая я об этом забуду? Ты не сможешь отказаться от похода на Cinco de drinko.       — Приемлемо. Когда они наконец выходят из лифта, Леви с жалостью смотрит на несчастный бежевый ковролин, на котором он оставляет грязевые разводы, будто кучи дерьма из задницы сатаны. Его передёргивает сразу от двух вещей: от мысли загадить пол и от идеи снять сапоги и дойти до квартиры в носках — ментальная ловушка, которая сводит с ума его проклятые мозги и заставляет дёргаться глаз. «Небеса не упадут тебе на голову, просто иди», — повторяет он про себя напоминание, от которого не начинает меньше чесаться под кожей, не пропадает желание расчесать её до сукровицы. «Не думай о слоне в комнате, просто иди».       — Ты наверное голодный? — спрашивает Ханджи, открывая дверь в квартиру. Ответа она не дожидается — скидывает куртку, вешая на крючок за капюшон — даже не за петельку, — и убегает на кухню, пока Леви перевешивает её в массивный шкаф вместе со своей и снимает обувь, чисто для души закатывая глаза и обводя показательным взглядом потолок гостиной. На Ханджи обтягивающие спортивные штаны светло-серого света (его любимые) и безразмерный тёмно-синий лонгслив с логотипом университетской спортивной команды (не его любимый). Он ожидал увидеть в квартире привычный бардак, возникающий рядом с ней, как природная аномалия, но всё — на удивление — почти прибрано; почти прибрано даже в ванной, где Леви видит только себя в качестве единственного въевшегося пятна, с насмешкой смотрит на него в отражение.       — Помочь? — кричит Леви в сторону Ханджи, проходя через арку на кухню. Его встречает густой запах жарящегося масла, в глаза бросается склад скорлупы на кухонной тумбе, принадлежащий как минимум семи яйцам. В руках у Ханджи новое. — Эй, очкастая, что тут происходит? Она разбивает его в миску, растерянно смотрит и шепчет: «Вот же задница». Леви подходит, заглядывает через её плечо, тяжело вздыхая:       — Это просто зародыш, Ханджи, не переводи яйца.       — Они же магазинные, откуда в них ему взяться, — отвечает она, пытаясь перелить яйцо в другую миску к «непригодным», пока Леви не перехватывает её руку. Смотря в лицо, окрашенное лёгкой паникой, ему абсурдно сильно хочется обнять Ханджи со спины и уткнуться в лопатки, спрятав улыбку у неё на теле, может, немного укусить за плечо. — Я не хочу это трогать.       — Значит просто лопнувший кровеносный сосуд. — Ханджи это не успокаивает, даже ещё хуже — пугает: она неуверенно делает несколько шагов назад, пока не упирается ему в грудь. Леви не уверен, что не разучился сглатывать незаметно, а ещё больше — что со стороны не слышно подскочивший бешенный пульс. В голову врезается новая навязчивая идея, с каждой секундой теряя по пункту из графы «против» — плюнуть на всё и действительно обнять её, прижать изо всех сил к себе, вдохнуть запах кожи, проследить носом позвоночника путь. Леви отрешённо смотрит в стену напротив, пытается сформировать в мыслях что-то помимо «боже», и всё же осторожно кладёт на её плечо подбородок.       — Что ты хотела сделать? Давай я. Займись чем-то другим.       — Французские тосты, — говорит Ханджи, медленно выдыхая. — Ну я что, даже это приготовить не способна?       — Ты сочетаешься с едой хуже, чем цианистый калий, — отвечает Леви голосом Гордона Рамзи. Голос Гордона Рамзи получается плохо, если из горла выходят только хриплые и сиплые звуки, но Ханджи прыскает, не удержавшись от смеха. Он с сожалением отодвигается, напоследок прижавшись щекой к её шее, надеясь, что это выглядело случайно, и похлопывает её по плечу. — Иди, я всё сделаю. Меня это не ебёт так сильно. Ханджи слушается, и слава богу. Я, говорит, пока пойду найду Альберта и Чикачирони, и разворачивается к Леви лицом, заглядывая в глаза. (Альберт и Чикачирони — её маленькие толстые крысы, отличающиеся некоторой туповатостью). Они стоят всё ещё мучительно близко — Леви может рассмотреть тень от её пушистых ресниц и искусанные узоры на губах, по которым так и хочется провести пальцем. Ханджи слушается — и слава богу, в том числе для него самого: от недостатка сна Леви соображает с каждой секундой всё хуже и хуже, реальность меньше и меньше походит на настоящую, а всё происходящее кажется сном — это как попасть в симуляцию, которая постепенно избавляется от исходников; в симуляции можно делать что угодно, не думая о последствиях, даже признаваться в любви, и Ханджи лучше уйти, пока мозг окончательно не принял эту идею за здравую. Леви кажется, что его глаза должны выдавать сокрытое в нём безумие и отчаяние. «Боже», — всё же срывается с языка, когда Ханджи уходит в гостиную, а Леви, опираясь костяшками на тумбу, старается выровнять дыхание. От попытки представить, как это выглядело с её стороны, лицо принимает весьма скверное кислое выражение, впрочем, она не смотрела после в ответ как-то странно — в конце концов, до Ханджи Леви общался в живую с людьми дай бог несколько раз за год, может, всё было нормально, откуда ему, чёрт возьми, знать это. Запутавшись в собственных мыслях, Леви выполняет все действия невольно-автоматически: бездумно вливает молоко в яйца, чуть не забыв перед этим поменять подгоревшее масло, слепо перемешивает вилкой льезон — как ему кажется целую вечность, что в реальности значило несколько минут, — и вымачивает в нём хлеб, после кидая на сковородку тосты. Когда Леви заходит в гостиную, Ханджи сидит на диване, подтянув под себя одну ногу, и что-то печатает в ноутбуке, нервно прикусывая губу. «Наверное, всё-таки расстроилась из-за тостов», — думает Леви, на кофейный столик ставя тарелки.       — Хватит себя накручивать, — говорит, присаживаясь рядом. — Нашла крыс?       — Да вон они, валяются в гамаке, — отвечает Ханджи, кивая в сторону распахнутой клетки. — С чего ты вообще взял, что я себя накручиваю? Я похожа на человека, который может себя накрутить? Леви кидает на неё скептичный взгляд, красноречиво демонстрируя уровень доверия к её словами, и раскладывает тосты им по тарелкам, а Ханджи, тем временем, фыркает, выглядя позабавленной.       — Я уже знаю, что ты думаешь, — говорит Леви, разламывая вилкой тост на несколько кусков и накалывая один из них на неё. — Ты как батрак из третьего варкрафта. На тебя кликаешь, и ты такая: «Я проебалась».       — Там было «опять работать», — поправляет Ханджи. — И батрак был у орды, а «опять работать» у альянса. Леви на это закатывает глаза, пытается сдержать улыбку, но безуспешно. Однажды она чуть не расплакалась, когда её убили в видеоигре, а потом потратила почти сутки изучая гайды и больше ни разу в неё не зашла. Они играли тогда первый раз. И последний.       — Наверное, сейчас это прозвучит странно, но тебе необязательно быть удобной, — говорит Леви, откладывая вилку, и внимательно разглядывает свои носки. — И я не считаю проблемой то, что ты считаешь проблемой. Когда, не дождавшись ответа, Леви наконец смотрит ей в глаза, то видит настолько испуганный взгляд, что с трудом подавляет желание повеситься на собственном языке. Разговаривать с людьми, проспавши шесть часов за два дня, у него выходит дерьмово. Разговаривать с людьми в принципе у него дерьмово выходит.       — Что? — осторожно спрашивает, тут же переводя взгляд на её пальцы, прокручивающие кольцо на указательном.       — К чему ты ведёшь?       — Ты знаешь к чему, — упрямо отвечает Леви.       — Не знаю.       — Знаешь.       — Не знаю.       — Господи, Ханджи, — выдыхает он, — хватит. Ханджи ничего не отвечает, потому что «Ханджи» Леви называет её в исключительных случаях и на ночь — «daisy» стало говорить слишком неловко, когда осознал, что влюбился, а имени он долго не знал, — и она тут же это схватывает. Леви возвращает глаза к её лицу — Ханджи больше не смотрит на него, делает вид, что внимательно разглядывает крыс в клетке, которых отсюда даже не видно — и продолжает:       — Тебе не обязательно отвечать, просто… Я хочу, чтобы ты это запомнила, — говорит Леви, снова возвращаясь к тостам. — Ты хотела что-то включить? — И указывает вилкой в сторону ноутбука, когда она наконец поворачивается. Должно существовать какое-то слово, способное описать хотя бы часть из спектра эмоций, отразившихся на лице Ханджи, — агрессивный перелом бровей, сходящийся на переносице, с настолько ожидаемым «да ты, блять, издеваешься», что Леви почти слышит его озвученным, хотя её губы не сдвинулись ни на миллиметр, — после которых следует медленный глубокий вдох, сопровождающийся закрытием глаз, и такой же медленный и тяжёлый выдох. Скорее всего, Ханджи считает в уме до десяти на всех языках, на которых умеет, чтобы не послать его нахуй. На всякий случай, Леви готовится к любому исходу.       — Хотела, — бесцветно тянет Ханджи. Впервые с момента знакомства Леви видит её настолько уязвлённой, хотя множество раз слышал уязвимой и представлял, что когда окажется рядом, сможет это исправить, а не станет причиной. «Ты действительно не благородный рыцарь, Леви, — думает, — и даже не рыцарь в чёрном», только у него нет оправдания в виде одержимости воспоминаниями об умерших — он мудак по собственной воле. — Только не решила что именно. — А после, выдержав небольшую паузу, добавляет, угрожающее выставив перед ним палец: — Только не предлагай что-нибудь наугад выбрать. Договорить «С чего ты взяла, что собирался?» у него не выходит — слова теряют звучание в момент осознания, что да, вообще-то собирался. Ханджи говорит: «Я умею читать мысли», и пожимает плечами. На тот единственный ошеломляющий миг, где Леви допускает, что вероятность правдивости этого абсурдного утверждения не равна нулю, а лишь стремится, его внутренности замораживаются к чёртовой матери, а сердце пытается выбраться наружу, упасть прямо к ногам Ханджи и просить прощения, клятвенно утверждая, что оно не имеет ничего общего ни с этим мозгом, ни с телом. Они сидят у неё на диване в гостиной, Ханджи, не меняясь в лице жуёт тост, и больше всего на свете Леви хочет, чтобы это была шутка, даже зная, что это шутка и была. Ему нужно словесное подтверждение. Ханджи говорит, что это шутка, и даже показательно смеётся (выглядит вполне искренне, длится очень долго, видимо, она догадалась, что он всерьёз задумался), но этого, оказывается, недостаточно: Леви всё равно не верит — кажется, он никогда больше не будет уверен, что подобного быть не может, не допуская предательское «а что если», возвращаясь к этой мысли в самые неудачные и неподходящие моменты времени.       — Впрочем, — начинает он, но Ханджи внезапно перебивает.       — Ты плохо себя чувствуешь?       — Что? — Леви переводит на неё непонимающий взгляд и ловит в ответ действительно взволнованный.       — Ты резко вспотел. — Ханджи откладывает тосты, и встаёт с дивана. — И побледнел. У тебя температура? Голова кружится? Леви, совершенно дезориентированный в происходящем, ещё раз говорит: «Что?», и, будто в замедленной съёмке, наблюдает, как Ханджи идёт в его сторону.       — Что? — повторяет в третий раз и растерянно проводит рукой по взмокшим вискам. — У тебя просто жарко. Говорю, впрочем… На этот раз Леви перебивает её рука, оказавшаяся на лбу. Ханджи, стоя у него между колен, задумчиво закусывает нижнюю губу, а потом говорит: «Да вроде холодный…», зачем-то зачёсывая его чёлку наверх, как обычно он делает сам, при этом не убирая руку, — так, наверное, поглаживают лабрадоров, когда за них волнуются, и если Ханджи сейчас скажет: «Я люблю собак». Он загавкает, не задавая лишних вопросов. Сейчас хочется откинуться на спинку дивана, и, положив руки ей на талию, потянуть на себя, и усадить на колени, и спрятать лицо у неё на груди, но Леви берёт её запястье и отцепляет от своего лба.       — Жарко, говорю же, — повторяет он, звуча совершенно неправдоподобно, — у Ханджи хоть и не так холодно, как у него в доме, но отопление включается случайным образом, а переносной обогреватель стоит в комнате. — Я пытался сказать, что не вижу ничего плохого в том, чтобы выбрать что-то рандомно. Леви не сразу замечает, что продолжает держать её за руку, — стараясь выглядеть максимально расслабленным, он кивает в сторону ноутбука, — а когда замечает — у него сбивается дыхание в который раз за последние минуты. Это выглядит завораживающе — ладонь Ханджи в его ладони, то, как непроизвольно он оглаживает пальцем её костяшки, и — в первую очередь — то, что она позволяет это делать. Если бы Кенни видел его сейчас, он бы, усмехаясь, сказал что-то вроде: «Какая же ты тряпка, раз так сходишь с ума от случайных прикосновений», и Леви — наверное впервые — думает: «К чёрту Кенни».       — Есть вероятность, что тогда ты умрёшь от скуки, — говорит Ханджи, смотрит своими гипнотизирующими глазами, кроме которых, кажется, больше вообще ничего не существует. Она смотрит ужасно нежно, а ужасно нежно Ханджи смотрит обычно на вещи, которые её забавляют. — У меня, знаешь ли, не самые интересные рекомендации. «Мне похер», — хочет сказать Леви, но на самом деле отвечает:       — Вот и проверим. С сожалением Леви отпускает её руку, провожает взглядом спину, когда Ханджи отходит, а Ханджи, совершенно не подозревая о порождённом ей же хаосе в его голове, забирается с ногами на диван, поправляя свой безразмерный лонгслив, и ставит ноутбук на колени.       — Только иди сюда, — говорит, — мне будет оттуда плохо видно. Господи, помоги мне. Почему-то сейчас даже простое «сесть рядом» ощущается чрезмерно интимным. Леви двигается к ней вплотную, и Ханджи тут же, показательно закрывая глаза ладонью, скроллит ленту ютуба вверх-вниз и открывает случайное видео. Они смотрят лекцию по аналитической химии, и первые секунд десять Леви едва сдерживает смех — Ханджи, впрочем, делает тоже самое, только не настолько умело. Впрочем, ещё через десять она уже выглядит по-настоящему увлечённой, а Леви теперь не сдерживает улыбку: он нихрена не понимает в химии, но многое понимает в Ханджи — ей тяжело отвлечься, если что-то её сильно заинтересует, зато в такие моменты она кажется действительно счастливой. Когда Леви последний раз был у неё — где-то в начале января, — они смотрели фильм с Игги Попом на её кровати (Леви старался не думать по чьему, скорее всего, совету), Ханджи комментировала чуть ли не каждое предложение (совершенно очаровательно портя всё впечатление, что его однако не злило), одновременно с этим рассказывая собственные истории, а после включила один из его альбомов (его худший альбом, по мнению Леви, под который когда-то повесился Йен Кёртис), и они молча лежали рядом, слушая музыку и разглядывая потолок, который тогда казался ему красивее любого звёздного неба. Тогда он тоже чувствовал себя почти счастливым, а ещё чувствовал, будто он дома — чего он никогда не ощущал ни в доме Кенни, ни когда дом Кенни стал его собственным. Совершенно неожиданным образом сейчас он чувствует что-то похожее — под тихий голос лектора, зачарованный взгляд Ханджи на экран и тепло её тела в местах, где они периодически соприкасаются: почти-счастье и осторожная мысль, что он, вероятно, ещё не совсем всё испортил, и даже, может быть, не так плохо смотрится рядом — или он банально сходит с ума, но в конце концов — «я тоже просто хочу быть счастливым», и нет никакой мечты, что была бы сильнее чем эта. Ханджи тогда говорила:       — Включить что-то другое? А он отвечает:       — Сиреневый, — на что она смеётся восторженным и ласковым смехом, снова зачёсывая ему волосы. Леви открывает глаза, с ужасом находя свою голову у неё на плече, и нелепо моргает, пытаясь прийти в себя.       — Включить, говорю, что-то другое? — продолжает смеяться Ханджи, неся победоносное выражение на лице. — Или можешь пойти нормально спать на кровати.       — Мне, вообще-то, было интересно, — говорит Леви, выпрямляясь, и виновато отодвигается. — Особенно вот… — он пытается вспомнить хоть слово, — …про кислоту, да.       — Леви, ты уснул, — протестует она сквозь смех, и после, безуспешно пытаясь выглядеть серьёзной, уточняет: — Соляную, да?       — Ага. И про троглодический анализ. Теперь Ханджи смеётся настолько безумно, что ему даже не жаль выглядеть идиотом, хоть и хочется кинуть в неё подушку.       — Титриметрический, Леви, боже, — поправляет Ханджи, не переставая улыбаться. — Но всё-таки…       — Нет, я серьёзно, — перебивает Леви, скрещивая руки на груди. — Давай смотреть дальше. Если бы кто-то когда-то сказал ему, что он будет сидеть и настаивать на просмотре лекций по химии, он бы едва ли поверил, а если говорить более точно — не допустил бы подобную мысль. С трудом верится и в это ощущение почти-счастья или, хотя бы, спокойствия, можно сказать, умиротворения, в котором забывается даже безразличие вселенной и ворох других проблем, а усталость кажется почти блаженной, по-доброму обволакивающей и утягивающей в сон. Сердце бессовестно выстукивает «дом, дом, дом» и замедляется, когда Ханджи снимает видео с паузы и пододвигается к нему обратно. Леви, разумеется, засыпает снова, как только перестаёт бороться с тяжестью век, и, разумеется, снова роняет голову ей на плечо, на грани бодрствования ощущая, как Ханджи прижимает её ближе к себе, а запах духов от её шеи уничтожает любые шансы противиться этому искушению.