Её глазами

В интервью, которых у меня, к счастью, немного, журналисты всегда ждут чего-то тёплого. «Какая она дома?», «Вы гордитесь ей?», «Сложно быть дочерью легенды?». Я обычно отвечаю односложно, и они разочарованно переглядываются. Не та картинка. Не та история. А какой должна быть история? О том, как я росла на скамейке у бортика? О том, как научилась завязывать коньки раньше, чем читать? О том, что мамы всегда было мало — потому что её всегда было много для других? Я не жалуюсь. Правда. Просто учусь рассказывать. Наверное, начать нужно с того, что «Хрустальный» я помню раньше, чем нашу квартиру. Запах льда, резины и кофе — это запах моего детства. Мама за руку ведёт меня через служебный вход, усаживает на лавку, суёт в руки раскраску и говорит: «Сиди тихо, я работаю». Я сижу. Смотрю, как по льду скользят девочки в разноцветных костюмах. Они красивые, быстрые, чужие. Мама среди них своя. Она стоит у бортика, сложив руки на груди, и смотрит так, будто от этого взгляда зависит жизнь. Я тогда не понимала — зависит. Для них зависит. Мне было три, когда я первый раз встала на коньки. Мама сама поставила меня на лёд — не как тренер, как мама. Держала за руки, водила по бортику, говорила: «Не бойся, я рядом». Я не боялась. Я была счастлива — мама рядом, мама смотрит на меня, мама улыбается. — У неё есть способности, — сказал кто-то из тренеров. — Может, пойдёт по твоим стопам. Мама покачала головой. — Посмотрим. Она ещё маленькая. Я росла на льду. К пяти годам уже неплохо каталась, прыгала одинарные, пыталась двойные. Мама иногда занималась со мной — урывками, между тренировками, в те редкие часы, когда «Хрустальный» пустел. — Нога выше, — говорила она. — Спина прямее. Не сутулься. Я старалась. Очень старалась. Я хотела, чтобы она мной гордилась. Чтобы смотрела на меня так же, как на своих звёзд. Но её звёзды были всегда важнее. Девочки менялись. Приходили, уходили, вырастали, исчезали. Я перестала запоминать имена — слишком много. Мама говорила: «Это Настя», «Это Лена», «Это новенькая, её Катя зовут». А через год они куда-то девались, и появлялись новые. Когда мне было пять, в группу пришла Женя. Я не запомнила тот день — тогда никто не казался важным. Мама сказала за ужином: «Новая девочка, Женя. Очень способная». Я кивнула, доедая суп. Новые девочки приходили постоянно. Одни уходили, другие оставались, третьи становились чуть заметнее остальных. Женя стала чуть заметнее. Сначала я не обращала на неё внимания. Ну, Женя и Женя. Худая, острая, с такими серьёзными глазами, что даже мне, ребёнку, становилось не по себе. Она прыгала, падала, вставала, прыгала снова. Как все. Как я. Но мама смотрела на неё иначе. Я замечала это краем глаза. Как мама задерживается у бортика, когда Женя катается. Как поправляет ей плечо чуть дольше, чем другим. Как говорит о ней за ужином — не просто «девочка такая-то», а «Женя сегодня побила свой рекорд», «Женя сделала сложный каскад», «Женя молодец». Я не ревновала. Тогда ещё нет. Я просто думала: она хорошая ученица, мама ею гордится. У меня тоже будут успехи, и мама будет мной гордиться. У меня не было. Я тренировалась. Честно, упорно, каждый день. К девяти годам у меня были двойные прыжки, неплохое вращение, тренеры говорили, что у меня есть данные. Но я не была звездой. Я была просто «дочерью Тутберидзе». Та, на кого смотрят с любопытством, но без восторга. — У неё есть характер, — говорила мама кому-то по телефону. — Но для большого спорта нужно что-то ещё. То, чему не научишь. Я стояла в дверях и слушала. То, чему не научишь. У Жени это было. У меня — нет. Я ушла в свою комнату и долго смотрела в стену. Женя становилась всё заметнее. К её двенадцати годам о ней уже говорили как о вундеркинде. Мама брала её на сборы, на соревнования, возила за границу. Я оставалась дома, с бабушкой или с няней. — Ты понимаешь, — говорила мама, когда я пыталась спросить, почему меня не берут. — Это работа. Жене нужно расти. А ты… ты ещё успеешь. Я не успевала. Я это чувствовала. В одиннадцать я поняла, что большого спорта не будет. Не потому, что я плохая — просто я не горела. Не так, как Женя. Не так, как те, кто потом становился чемпионами. Я каталась хорошо, ровно, стабильно. Но во мне не было того огня, от которого загораются глаза у тренеров и зрителей. Мама никогда не говорила этого вслух. Но я видела, как она смотрит на Женю. Как задерживает взгляд. Как у неё меняется лицо, когда Женя делает что-то невозможное. На меня она так не смотрела никогда. Я не винила её. Правда. Я просто приняла: есть Женя — звезда, а есть я — дочь. У каждого своя роль. Когда мне было двенадцать , я почти перестала тренироваться всерьёз. Оставила пару раз в неделю, для себя. Мама не настаивала — она вообще редко настаивала на чём-то, что касалось меня. У неё были Женя, Алина, другие девочки, у которых «то самое», чему не научишь. Я сидела на скамейке у бортика, смотрела, как Женя раз за разом прыгает свои каскады, и думала: каково это — быть ею? Быть той, ради кого мама готова ночевать в катке? Быть той, на кого смотрят с такой гордостью? — Диана, — позвала мама. — Принеси воду. Я принесла. Она даже не посмотрела на меня — смотрела на Женю. — Молодец, — сказала она. — Ещё раз. Я вернулась на скамейку. И вдруг Женя подъехала к бортику, тяжело дыша, и посмотрела на меня. Прямо так, в глаза. — Ты тоже катаешься? — спросила она. — Немного. — Почему немного? — Не моё, — ответила я. Она кивнула, будто поняла что-то, и уехала обратно на лёд. Я смотрела ей вслед и думала: она даже наверное не знает, кто я. Не знает, что я дочь её тренера. Для неё я просто девчонка на скамейке. Одна из многих. Я не обижалась. Это было правдой. Потом были годы, когда я старалась не думать об этом. Школа, экзамены, свои проблемы. Женя стала чемпионкой мира, мама — ещё более знаменитой, «Хрустальный» — ещё более шумным. Я видела их вместе постоянно. На тренировках, на сборах, на соревнованиях, куда мама иногда брала меня. Они всегда были рядом. Мама у бортика, Женя на льду. Мама поправляет ей руку, Женя слушает. Мама говорит что-то резкое, Женя злится, уходит, потом возвращается. Как свои. Как близкие. Я думала: это спорт. Это работа. Это то, как мама относится к своим звёздам. Я ошибалась. Первый звоночек прозвенел, когда мне было тринадцать . Мы смотрели телевизор — мама редко смотрела со мной, но тут случайно оказалась рядом. Показывали чемпионат Европы, мама не смогла поехать, потому что сильно заболела, а Женя каталась. Мама сидела, сжавшись в комок, и я видела, как у неё дрожат руки. — Мам? — позвала я. — Ты чего? — Ничего, — ответила она, не отрываясь от экрана. — Смотрю. Женя закончила программу. Мама выдохнула. Так, будто сама только что откатала. — Красиво, — сказала я, чтобы что-то сказать. — Да, — ответила мама. И добавила тихо, почти про себя: — Она всегда красивая. Я посмотрела на неё. Она смотрела на экран, где Женя улыбалась в Kiss & Cry, показывала эти свои дурацкие ушки ладошками. И мама улыбалась. Так, как не улыбалась никогда — ни мне, ни кому. Мне стало холодно. Сама не знаю почему. Я не ревновала. Тогда ещё нет. Я просто начала замечать.