Под сводами Сент‑Брайар

Осень в Сент-Брайар в этом году задержалась. Сентябрь перевалил за середину, а солнце все еще грело почти по-летнему. Плющ на стенах уже начал краснеть. Гермиона ловила себя на том, что все чаще задирает голову к небу, провожая взглядом редкие облака. Там, высоко, было так свободно. Работа в редакции захватила ее с головой. Анджелина оказалась строгим, но справедливым редактором. Она не делала скидок на возраст или статус. «Этот абзац – вода, Грейнджер. Ты можешь лучше», и Гермиона могла. Впервые за долгое время ее хвалили не за то, что она просто есть и соответствует, а за то, что она делает. Ее заметку о библиотеке Анджелина одобрила с минимальными правками, лишь хмыкнув: «А ты умеешь чувствовать, Грейнджер». Джинни светилась от гордости за подругу, хотя и подкалывала её при каждом удобном случае. — Смотри, Миона, — говорила она, закатывая глаза, когда Гермиона в «сотый» раз переписывала абзац. — Если ты будешь так вылизывать каждое слово, к выпуску мы издадим одну‑единственную гениальную статью. Твою. — Зато она будет идеальной, — парировала Гермиона, не отрываясь от блокнота. — Зато она будет одна, — не унималась Джинни. — Анджелина, скажи ей! Анджелина, правившая макет на другом конце стола, подняла голову и серьёзно посмотрела на Гермиону поверх очков. — Не слушай её, Грейнджер. Лучше одна гениальная статья, чем дюжина посредственных. Но если к пятнице не сдашь правки, я тебя лично привяжу к печатной машинке. Гермиона улыбнулась. В этой комнате, пропахшей типографской краской и старой бумагой, она чувствовала себя… живой. Настоящей. Но эта иллюзия свободы была такой сладкой, но хрупкой. Она лопнула в одно мгновение — в субботнее утро. День выдался на редкость погожим. Гермиона сидела на подоконнике в общей гостиной, читая «Над пропастью во ржи». Джинни сказала, что это обязательно, и сунула книгу со словами: «Ты слишком правильная, Миона, тебе полезно почитать про бунтарей», — на что Гермиона лишь закатила глаза, но книгу всё‑таки взяла. За окном стрекотали цикады, и в этом стрекоте низкий урчащий звук мотора прозвучал почти неслышно. Она бы не обратила внимания. Мало ли машин приезжает в Сент‑Брайар? Но что‑то заставило её поднять голову. Чёрный «Кадиллак» с тонированными стёклами, слишком большой для узких школьных дорожек, медленно вполз на парковку и остановился. Сердце Гермионы пропустило удар. А затем рухнуло куда‑то вниз. Она узнала эту машину. — Джинни, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Джинни! — Что? — Джинни лениво жевала яблоко, развалившись в кресле с журналом мод. — Ты чего побелела? — Это… — Гермиона сглотнула, наблюдая, как открывается водительская дверь. — Это отец. Яблоко замерло на полпути ко рту Джинни. Она мгновенно села прямо, журнал упал на пол. — Ты уверена? — уточнила она на всякий случай. — Да. Из машины вышел мужчина. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем тёмно‑синем костюме, несмотря на выходной день и тёплую погоду. Его волосы были аккуратно зачёсаны назад. Он оглядел фасад школы с выражением, которое Гермиона знала слишком хорошо: оценивающим, чуть брезгливым. — Ох, Миона, — выдохнула Джинни. Гермиона уже не слышала её. Она медленно слезла с подоконника. Ноги не слушались, но она заставила их идти. Она знала, что это случится. Письмо не могло остаться без ответа. Правда, она надеялась только, что ответом будет звонок. Крик по телефону, который можно перетерпеть. Но отец приехал сам. В холле первого этажа было прохладно и тихо. Отец стоял у входа, не присаживаясь, не снимая пальто, даже не ослабляя галстука. Рядом с ним, суетливо поправляя очки, стояла мисс Амбридж и что‑то быстро говорила, то и дело подобострастно кивая. Её розовый кардиган смотрелся нелепо на фоне его безупречного чёрного костюма. Увидев дочь, мистер Грейнджер жестом остановил Амбридж на полуслове. Та осеклась, бросив на Гермиону быстрый взгляд. Ох уж эта смесь любопытства и злорадства. Она отступила на шаг, но не ушла, замерев у колонны, сложив руки на груди. — Папа, — голос Гермионы прозвучал тихо, почти жалко. — Ты не предупреждал о своём приезде. — Очевидно. — Он даже не посмотрел на неё. — Пойдём. Нам нужно поговорить. Он развернулся и направился к выходу во внутренний двор, даже не проверив, идёт ли она за ним. Гермиона пошла. Потому что всегда шла. Амбридж проводила их взглядом и, убедившись, что они вышли, быстро засеменила в сторону учительской. Внутренний двор был пуст. Солнце припекало, но Гермионе было холодно. Они остановились у старого фонтана, вода в котором давно не била, только тихо журчала, стекая по замшелым камням. — Я прочитал твоё письмо, — сказал он, не оборачиваясь. — Несколько раз. Пытался понять, откуда это взялось. — Что именно? — тихо спросила Гермиона, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони. — Эта… — он повернулся и посмотрел на неё в упор, — …чувствительность. Мы с матерью дали тебе всё. Лучшее образование. Возможности. Ты должна быть благодарна, а вместо этого… — Вместо этого я хочу заниматься тем, что мне интересно? — Вместо этого ты присылаешь мне письма, полные соплей, — отрезал он. — Ты написала, что хочешь быть собой. А кто ты, интересно? Ты — моя дочь. Ты — Грейнджер. И этого достаточно. Гермиона молчала, только сильнее сжимала кулаки. Кровь выступила на ладонях, но она не чувствовала боли. Только холод. Она смотрела на воду в фонтане и думала о том, что не может объяснить. Слова, которые так легко приходили в письме, застревали в горле. — Я не считаю писательство ерундой, — наконец сказала она. — А я считаю. — Мистер Грейнджер сделал шаг к ней, и она невольно отступила. — Я считаю это блажью. Капризом. Ты решила, что жизнь слишком легка, и надо добавить драмы? Я могу это устроить. — Я… отец… — Я говорил с директором, — продолжил он. — Дамблдор — человек старомодный. Считает, что детям нужно давать свободу самовыражения. — Он скривил губы, будто слово «свобода» было чем‑то запрещённым. — Я объяснил ему, что у нас в семье другие ценности. Что твоё будущее важнее сиюминутных хотелок. — И что он сказал? — спросила Гермиона, хотя уже знала ответ. — Он сказал, что решение за тобой. — В голосе отца прозвучало презрение. — Представляешь? Директор элитной школы считает, что семнадцатилетний ребёнок может решать сам. Я разочарован, но не удивлён. Поэтому я здесь. Чтобы напомнить тебе, кто ты. — Кто я? — Гермиона подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. — Я твоя дочь, которая пытается… — Ты моя дочь, — перебил он жёстко. — И пока ты носишь мою фамилию и живёшь на мои деньги, ты будешь делать то, что я скажу. Ты пойдёшь в медицинский. Ты станешь врачом, как мы с матерью решили. Ты не будешь тратить время на писанину, стишки и прочую чепуху, которая не принесёт тебе ни денег, ни уважения. — Откуда ты знаешь? — выкрикнула Гермиона, и её голос дрогнул, сорвался. — А если я не хочу быть врачом?! Отец замер. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на удивление. Будто его ручная, дрессированная собачонка вдруг огрызнулась. Но удивление быстро сменилось холодной яростью. — Не смей повышать на меня голос, — процедил он сквозь зубы. — Я твой отец. Я дал тебе всё. Лучшую школу, лучших учителей, лучшее будущее. А ты смеешь мне перечить из‑за какой‑то дурацкой газетёнки? — Это не газетёнка! — Гермиона почти кричала, забыв, где находится. — Это… это единственное место, где я чувствую, что я своя! Не просто будущий врач, не просто отличница, не просто твоя… Она не договорила. Отец схватил её за руку выше локтя. Пальцы сжались больно, до синяков. Он притянул её к себе, заставляя смотреть в глаза. — Ты — моя дочь, — сказал он тихо, но так, что каждое слово вбивалось в мозг. — И пока ты ею остаёшься, ты будешь делать так, как я скажу. Ты поняла? — Отпусти, — прошептала Гермиона. Ей было больно, страшно, но главное — стыдно. Стыдно, что это может увидеть кто‑то. Что кто‑то может увидеть её унижение. — Я спрашиваю: ты поняла? — Да, — выдохнула она, глотая слёзы. — Да, папа. Он отпустил. Отступил на шаг, поправил манжеты, будто ничего не произошло. Лицо снова стало спокойным, непроницаемым. — Хорошо. Я рад, что мы пришли к согласию. — Он помолчал, разглядывая её покрасневшее лицо. — Ты вытрешь слёзы и пойдёшь в свою комнату. Будешь учиться. Будешь примерной ученицей. Никаких больше редакций, никаких писем с соплями. Надеюсь, мы поняли друг друга? — Да, — повторила она. Голос был абсолютно пустым, мёртвым. Он кивнул, удовлетворённый, и развернулся, чтобы уйти. Уже у двери остановился, не оборачиваясь. — И запомни, Гермиона. Если я узнаю, что ты меня обманула… ты даже не представляешь, какие последствия тебя ждут. Я позвоню Дамблдору. Я позвоню каждому твоему учителю. Я сделаю так, что у тебя не останется ни одной свободной минуты. Ты будешь учиться, есть и спать. И ничего больше. Это понятно? — Да, — сказала она в спину. Отец ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Чёрный «Кадиллак» через минуту выехал со школьной парковки и скрылся за поворотом. Гермиона стояла у фонтана, глядя на воду. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Она смотрела на свои руки. На ладонях краснели свежие ранки от ногтей, и к ним прилипли мелкие песчинки с камня фонтана. — Мисс Грейнджер. Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась, пытаясь рукавом стереть слёзы с лица. На пороге внутреннего двора стояла Беллатрикс Блэк. На ней было тёмное платье и лёгкое пальто, наброшенное на плечи. Тёмные волосы распущены и слегка растрёпаны ветром. В одной руке была книга, а во второй — чашка кофе. Гермиона с ужасом поняла, что не знает, сколько она здесь стоит. И сколько слышала. — Мисс Блэк, — выдавила Гермиона, чувствуя, как краска стыда заливает шею и щёки. — Я… я не знала, что вы здесь. — Очевидно. — Беллатрикс сделала глоток кофе, не сводя с неё внимательного взгляда. — Жаркий день. Решила почитать в тени. Но, кажется, моё присутствие оказалось невольным вторжением. Прошу прощения. — Всё в порядке, — пробормотала Гермиона, отводя взгляд. — Мне пора. У меня… учёба. — Мисс Грейнджер. — Голос Беллатрикс остановил её. — У вас кровь на руках. Гермиона машинально спрятала ладони за спину, но Беллатрикс уже подошла ближе. Она протянула руку, и Гермиона, сама не зная почему, позволила взять себя за запястье. Пальцы Беллатрикс были прохладными. Она осторожно разжала её кулак, рассматривая свежие ранки. — Глупая привычка, — тихо сказала она. — Но действенная. Боль отвлекает от мыслей. Гермиона подняла глаза. — Я не… — начала Гермиона. — Не нужно, — перебила Беллатрикс. — Я не собираюсь читать вам нотации. И не собираюсь никому рассказывать о том, что здесь произошло. — Она отпустила её руку и достала из кармана пальто чистый платок. — Вот. Вытрите руки. И лицо. А то пойдёте по школе с мокрыми щеками, и мисс Амбридж тут же распустит слухи, что вы плакали из‑за двойки по математике. Гермиона чуть не рассмеялась сквозь слёзы. Она взяла платок. Он пах жасмином — тем самым запахом, который она запомнила с первого урока. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. — Беллатрикс отошла к фонтану, оперлась рукой о край. — Знаете, Гермиона… Можно я буду называть вас по имени? — Да, конечно. — Гермиона. — Она произнесла её имя медленно, будто пробуя на вкус. — Красивое имя. Из греческой мифологии. Дочь Менелая и Елены. Умная, верная, терпеливая. Дождалась своего Ореста, хотя ждать пришлось долго. — Я знаю, — сказала Гермиона, промокая платком глаза. — Отец выбирал. Он хотел, чтобы имя было… значимым. — Отец, — повторила Беллатрикс. В голосе скользнула тень, почти неуловимая. — Сильный мужчина. Властный. Гермиона молчала, не зная, что ответить. — Такие отцы, — продолжила Беллатрикс, глядя на воду в фонтане, — они не терпят возражений. Они знают, как лучше. И часто ломают детей, пытаясь вылепить из них своё подобие. — Она повернула голову и посмотрела на Гермиону в упор. — Но дети, которых ломают, вырастают и мстят. Это печально. — Я не хочу мстить, — тихо сказала Гермиона. — А чего вы хотите? Вопрос повис в воздухе. Тот же самый, что Беллатрикс задала на первом уроке, но теперь он звучал иначе. Гермиона посмотрела на свои руки. Платок впитал кровь, оставив розоватые разводы. — Я хочу… — начала она и запнулась. Слова, которые она писала отцу в письме, вдруг показались недостаточными. — Я хочу, чтобы то, что я делаю, принадлежало мне. Чтобы у меня было что‑то своё. Чтобы меня… замечали. Похоже на детский сад, да? — добавила она с горькой усмешкой. — Нет, — серьёзно ответила Беллатрикс. — Не похоже. Это называется — быть человеком. Желание быть увиденным — одно из самых базовых. Его редко удовлетворяют в детстве. И тогда оно остаётся на всю жизнь, раной, которая не заживает. Гермиона подняла на неё глаза. Беллатрикс смотрела куда‑то вдаль, и лицо её было спокойным, но в уголках губ залегла горькая складка. — Вы знаете, о чём говорите, — тихо сказала Гермиона. Беллатрикс усмехнулась — коротко, без веселья. — Я учитель, Гермиона. Я видела сотни девочек. И у каждой — своя история. Своя боль. Свои отцы и матери, которые любят неправильно. — Она помолчала. — Вопрос не в том, есть ли у вас эта рана. Вопрос в том, что вы с ней делаете. Прячете, чтобы никто не видел, и позволяете ей гноиться? Или вытаскиваете на свет, признаёте её и учитесь с ней жить? — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Это честный ответ, — кивнула Беллатрикс. — Лучше, чем притворство. — Она допила кофе и поставила чашку на край фонтана. — Что вы теперь будете делать? Гермиона поняла, о чём она спрашивает. Не о слезах и не о ранах на ладонях. Об альманахе. — Он запретил, — сказала она. — Сказал, что если узнает, что я ослушалась, он сделает мою жизнь невыносимой. Буквально. — И? — И я… — Гермиона замолчала. Внутри боролись страх и упрямство. — Я не знаю. — Хотите совет? — спросила Беллатрикс, и в голосе её вдруг прорезалась знакомая насмешливость. — От учителя, который и так уже нарушил кучу правил, просто разговаривая с вами здесь? — Хочу. — Тогда слушайте. — Беллатрикс подалась вперёд, понизив голос до шёпота. — Мир делится на два типа людей. Те, кто живёт так, как им велят. И те, кто живёт так, как хотят сами. Первые всегда в безопасности. Вторые всегда рискуют. Но первые никогда не просыпаются утром с чувством, что их жизнь имеет смысл. — Она выдержала паузу. — Я не говорю вам, что делать. Я просто спрашиваю: вы готовы всю жизнь просыпаться с мыслью, что сдались, даже не попробовав? Гермиона молчала. В голове билась одна мысль: она права. Беллатрикс права. — И ещё, — добавила та уже обычным голосом. — Тайны в школе хранить трудно, но можно. Я, например, умею. И если вам вдруг понадобится место, где можно спрятаться от чужих глаз или поработать над… чем‑то важным… — она выразительно посмотрела на неё. — Моя дверь всегда открыта. Для учениц, которым нужен совет. Или просто тишина. Гермиона смотрела на неё, не веря своим ушам. Беллатрикс Блэк, новая учительница, которую все боятся и уважают, только что предложила ей… что? Убежище? — Почему? — выдохнула она. — Почему вы мне помогаете? Беллатрикс улыбнулась. Впервые по‑настоящему — уголки губ дрогнули, глаза потеплели. — Потому что я тоже когда‑то была девочкой, которая сжимала кулаки до крови, чтобы не закричать. И мне никто не предложил тихого места. — Она оттолкнулась от фонтана и подобрала пальто, которое сползло с плеча. — Подумайте над моими словами, Гермиона. И приходите, если решите. Она пошла к выходу, но остановилась на пороге. — И платок оставьте себе. У меня много. Она ушла, оставив Гермиону одну в тишине осеннего двора.

***

Джинни ждала её в комнате. Она металась от окна к двери, как тигр в клетке, и, когда Гермиона вошла, набросилась на неё с вопросами. — Ну? Что он сказал? Ты плакала? Он тебя ударил? Я ему, старому козлу, если что… — Джинни, стоп, — устало сказала Гермиона, опускаясь на кровать. — Всё нормально. Почти. — Нормально? — Джинни села рядом, вглядываясь в её лицо. — Ты выглядишь так, будто тебя переехали, а потом пришли и переехали ещё раз. Давай рассказывай. Гермиона рассказала. Всё. Про разговор у фонтана, про угрозы отца, про свои слёзы и про то, как появилась Беллатрикс. Джинни слушала, и с каждым словом её лицо становилось всё мрачнее, а рыжие брови сходились к переносице. — Мудак, — коротко сказала она, когда Гермиона замолчала. — Твой отец — мудак. Прости, но это так. — Я знаю, — тихо ответила Гермиона. — Но он прав. Если я его ослушаюсь, он сделает всё, что обещал. И даже больше. — И что? Ты сдашься? — Я не знаю, Джинни. — Гермиона сжала в руке платок Беллатрикс. — Она спросила меня, готова ли я просыпаться всю жизнь с мыслью, что сдалась. Я не знаю ответа. Джинни помолчала, глядя на подругу. Потом решительно встала и подошла к своему шкафу. — Ладно, — сказала она, роясь в вещах. — Тогда давай подумаем логически. Что он может сделать конкретно? — Позвонить Дамблдору, — начала перечислять Гермиона, включив свой аналитический ум. — Потребовать, чтобы за мной следили. Отозвать меня из всех кружков. Завалить учёбой так, чтобы у меня не было ни минуты свободного времени. Убедить мать, что я больна и меня нужно забрать из школы. — Убедить мать? — переспросила Джинни, вытаскивая из шкафа какую-то коробку. — А твоя мать на его стороне? — Всегда, — горько ответила Гермиона. — Плохо. — Джинни поставила коробку на кровать и открыла крышку. Внутри лежали старые журналы, конфеты, зажигалка и несколько любовных записок, которые Джинни тут же поспешно прикрыла рукой. — Но! — продолжила она, делая вид, что ничего не произошло. — Чтобы следить за тобой, нужны люди. А люди - не роботы. Мисс Амбридж будет рада донести, но она не может быть везде. Снейпу вообще плевать на твоего отца — он только оценки проверяет. Макгонагалл строгая, но справедливая: она не станет вмешиваться в личную жизнь учениц просто так. — А если отец убедит Дамблдора? — Дамблдор… — Джинни задумалась. — Дамблдор — хитрый лис. Он сделает вид, что согласен, но на деле будет тянуть время. Он же сам тебе сказал: «Решение за тобой». Думаешь, он просто так бросается словами? Гермиона вспомнила мягкий взгляд директора поверх очков. Взгляд, в котором была не только доброта, но и что-то ещё. Мудрость? Хитрость? — Не знаю, — сказала она. — А я знаю, — уверенно заявила Джинни. — Дамблдор на твоей стороне. И эта новенькая, Блэк, тоже, судя по всему. — Она подмигнула. — Кстати, она крутая. Предложила убежище? Это почти как в романах! — Джинни, это серьёзно, — вздохнула Гермиона. — Если меня поймают… — Если тебя поймают, ты скажешь, что просто ходила к учительнице за советом по литературе, — перебила Джинни. — И это будет чистая правда. Кто сказал, что ты не можешь обсуждать с учителем Хемингуэя или… Вордсворта? Гермиона замерла. В голове что-то щёлкнуло. — То есть… если я буду говорить, что хожу к мисс Блэк на дополнительные занятия по литературе… — Именно! — Джинни довольно улыбнулась. — Никто не будет проверять, о чём именно вы там говорите. И никто не узнает, что на самом деле ты правишь статьи для альманаха. — Но… — Гермиона всё ещё сомневалась. — А если отец позвонит ей? Спросит? — А она скажет, что да, занимается с тобой, потому что ты подаёшь большие надежды и она, как ответственный педагог, не может их игнорировать. — Джинни пожала плечами. — Если она правда на твоей стороне, она не сдаст. Гермиона сжала в руке платок. Пахло жасмином. И надеждой. — Думаешь, она согласится? — Есть только один способ узнать, — Джинни взяла её за руку. — Сходи к ней. Сегодня вечером. Спроси. Если откажет — значит, нет. Но если согласится… — она улыбнулась, — у тебя появится тайный штаб. — Тайный штаб, — повторила Гермиона, и впервые за день на её губах появилась слабая улыбка. — Ты с ума сошла. — Ага. Но ты меня за это и любишь. — Джинни встала и подошла к зеркалу, поправляя волосы. — Ладно, я пойду разведаю обстановку. Поболтаю с Лавандой, узнаю, где сейчас Амбридж. А ты сиди и думай. И главное — не реви. Слезами горю не поможешь, а врагов порадуешь. Она выскочила за дверь, оставив Гермиону одну. Гермиона долго сидела на кровати, глядя в одну точку. Потом подошла к столу, достала блокнот и ручку. Открыла чистую страницу. Наверху написала: «Статья для следующего номера. Тема: “Тишина в библиотеке как форма свободы”». Она усмехнулась. Джинни права. Если она сдастся сейчас, то будет жалеть всю жизнь. А если рискнёт… что самое страшное может случиться? Её поймают? Накажут? Заберут из школы? Она переживёт. Она всегда справлялась. Но если она не попробует, предаст ту часть себя, которая только начала просыпаться. Решение пришло неожиданно легко. Вечером, когда школа затихла и коридоры опустели, Гермиона накинула кардиган поверх пижамы и тихо выскользнула из комнаты. Джинни, дежурившая у двери, показала большой палец и прошептала: — Амбридж в своей норе, пьёт чай. Путь чист. Коридоры Сент-Брайар ночью были совсем другими: тихими, чуть пугающими. Лампы горели вполнакала. Гермиона шла быстро, стараясь не шуметь, и через пять минут стояла перед знакомой дверью. Табличка: «Беллатрикс Блэк». Из-под двери пробивался свет. Гермиона подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что, если она ошиблась? Что, если Беллатрикс просто пожалела её, а теперь пожалеет о своей жалости? Что, если она откажет? Стук прозвучал громче, чем она хотела. Сердце ухнуло в пятки. — Войдите, — раздался спокойный голос. Гермиона открыла дверь. Беллатрикс сидела в кресле с книгой, как и в прошлый раз. На ней был длинный халат тёмно-синего шёлка, волосы распущены и падали на плечи. Лампы горели, создавая уютную атмосферу. На столике рядом дымилась чашка чая. — Гермиона, — сказала она без удивления. — Я ждала вас. Проходите. — Вы… ждали? — Конечно. — Беллатрикс отложила книгу и указала на стул. — Садитесь. Чай будете? У меня есть мятный. Успокаивает нервы. — Да, спасибо. Гермиона села и приняла чашку, которую Беллатрикс наполнила из маленького заварочного чайника. Пальцы дрожали, и чашка тихо звенела о блюдце. — Я подумала над вашими словами, — начала Гермиона, глядя в чай. — И… я приняла решение. — Какое? — Я не брошу альманах. — Она подняла глаза, встречая взгляд Беллатрикс. — Я буду продолжать. Тайно. Если получится. Беллатрикс улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которую Гермиона уже видела у фонтана. — Я знала, что вы вернётесь, — сказала она. — Вы не из тех, кто сдаётся. — Откуда вы знаете? — Я же учитель, — усмехнулась Беллатрикс. — Мы, знаете ли, видим учениц насквозь. Особенно таких, как вы. — Она отпила чай. — Но тайна требует осторожности. У вас есть план? — Есть. Гермиона рассказала идею с «дополнительными занятиями». Беллатрикс слушала, кивая. — Умно, — сказала она, когда Гермиона закончила. — Достаточно правдоподобно. Я могу даже давать вам реальные задания по литературе, чтобы было чем отчитаться, если спросят. А в остальное время… — она обвела рукой комнату, — можете работать здесь. У меня тихо. Никто не приходит без стука. И я умею хранить секреты. — Правда? — выдохнула Гермиона. — Вы правда позволите? — Гермиона, — серьёзно сказала Беллатрикс, — я не просто позволяю. Я предлагаю. Потому что, как я уже говорила, мне никто не предложил тихого места в своё время. И я знаю, как это важно — иметь угол, где ты можешь быть собой. Гермиона почувствовала, как глаза снова защипало. Но теперь это были не слёзы отчаяния. Другие. — Спасибо, — сказала она, и это слово было слишком маленьким для того, что она чувствовала. — Я не знаю, как вас благодарить. — Не надо благодарить, — Беллатрикс поднялась и подошла к столу. — Просто работайте. И помните: ваш отец — сильный противник, но он не всесилен. Школа — ваша территория. Здесь вы можете быть умнее его. Если захотите. Она достала из ящика ключ и протянула Гермионе. — Запасной. От моей двери. Мало ли, вдруг меня не будет, а вам понадобится спрятаться. Пользуйтесь. Гермиона взяла ключ, сжимая его в кулаке. Металл холодил ладонь, но внутри разливалось тепло. — Мисс Блэк… я… — Беллатрикс, — поправила та, мягко улыбнувшись. — Хотя бы наедине. Учительница и ученица, которые вместе нарушают правила, могут быть на «ты». Не находите? Гермиона улыбнулась в ответ — впервые за долгое время искренне. — Нахожу, Беллатрикс. — Вот и отлично. — Беллатрикс вернулась в кресло и снова взяла книгу. — А теперь идите спать. Завтра тяжёлый день. И помните: если что-то пойдёт не так, если испугаетесь, если просто захотите поговорить — стучите. Я почти всегда не сплю. Гермиона кивнула, допила чай и направилась к двери. На пороге остановилась. — Беллатрикс? — М-м? — Почему вы мне помогаете? Правда? Беллатрикс помолчала, глядя на огонек свечи на столе. — Потому что я вижу в вас себя, — тихо сказала она. — Не ту себя, какой я стала, а ту, какой могла бы быть, если бы в семнадцать лет у меня был кто-то, кто сказал бы: «Ты не одна». — Она подняла глаза на Гермиону. — Идите, Гермиона. Спасибо, что пришли. Гермиона вышла в коридор и тихо прикрыла дверь. В руке она сжимала ключ. В кармане лежал платок, все еще пахнущий жасмином. В груди поднялось странное чувство. И это чувство было теплее любого чая.

***

Следующие недели превратили жизнь Гермионы в какой-то грёбанный роман. Днем она была примерной ученицей, какой хотел ее видеть отец: сидела на всех уроках, сдавала работы вовремя, не проявляла инициативы в лишних кружках. По вечерам, если не было препятствий, она исчезала. Сначала в комнату Беллатрикс, потом — когда Анджелина согласилась на «конспиративный» график работы — в редакцию, но только в те часы, когда там точно никого не было, кроме проверенных людей. Джинни стала ее главным связным и прикрытием. Она дежурила в коридорах, отвлекала Амбридж разговорами о «сложностях подросткового возраста», прикрывала, если кто-то спрашивал, где Гермиона. Лаванда и Парвати, случайно посвященные в тайну (после того как застали Гермиону выходящей из редакции с пачкой бумаг), поклялись молчать и с тех пор смотрели на нее с восторженным ужасом, будто на героиню детективного романа. — Ты как Джеймс Бонд, только в юбке и с ручкой, — восхищенно шептала Лаванда в столовой, косясь на Амбридж, которая подозрительно вглядывалась в толпу учениц. — Я просто хочу писать, — отмахивалась Гермиона, но в душе ей было приятно. Статья о библиотеке вышла в середине октября. Гермиона держала в руках свежий номер «Сент Брайар Кроникл» и не верила своим глазам. На третьей странице, под заголовком «Тишина, в которой слышно себя», стояло ее имя. Гермиона Грейнджер. Она перечитывала свою статью снова и снова, пока буквы не начинали расплываться. Текст был не идеальным — Анджелина все же заставила ее кое-что сократить, — но это было ЕЕ. Впервые в жизни. В тот же вечер она постучала в дверь Беллатрикс. — Войдите. Беллатрикс, как обычно, сидела с книгой. Увидев в руках Гермионы газету, она улыбнулась. — Поздравляю. Я уже прочитала. Хорошая статья. — Правда? — Гермиона сияла. — Вы так думаете? — Правда. — Беллатрикс отложила книгу и взяла газету, пробегая глазами знакомые строки. — «Библиотека — единственное место в школе, где тишина не давит, а освобождает. Где можно слышать не чужие голоса, а свой собственный». — Она подняла глаза. — Это сильно. Как раз про вас, да? Гермиона кивнула, чувствуя, как краснеет. — Про меня. И про всех, кто... кому нужно иногда прятаться. — Хорошо сказано. — Беллатрикс вернула газету. — Гордитесь? — Очень. — Правильно. Это ваш первый шаг. Но помните: первая публикация — как первая любовь. Забыть невозможно, но впереди будет еще много. Если не остановитесь. — Я не остановлюсь, — твердо сказала Гермиона. — Знаю, — кивнула Беллатрикс. И, помолчав, добавила: — Знаете, Гермиона, я рада, что вы пришли ко мне тогда. Не каждый ученик решается довериться учителю. — Вы не просто учитель, — тихо ответила Гермиона. — Вы... друг. Наверное. Беллатрикс улыбнулась. Улыбка у нее была редкая, но от этого еще более ценная. — Друг, — повторила она. — Приятное слово. Давно меня так никто не называл. — Она встала и подошла к окну, за которым чернела осенняя ночь. — Знаете, в этой школе я чужак. Меня недолюбливают коллеги, побаиваются ученицы, и только вы... вы пришли и остались. — Я тоже чужак, — сказала Гермиона, подходя ближе. — У меня есть Джинни, но... она понимает не все. Она из другой семьи. Из нормальной. — Нормальной, — усмехнулась Беллатрикс. — Что такое нормальная семья? Миф, придуманный для журналов. У каждого свои скелеты в шкафу. — У вас есть скелеты? Беллатрикс повернулась к ней. В темноте ее глаза казалось блестели. — У меня их целый музей, Гермиона. Но это истории не для школьницы. — Я не просто школьница, — возразила Гермиона. — Я... я хочу понять. — Понимать не всегда полезно, — мягко сказала Беллатрикс. — Иногда знание — это груз, который тянет на дно. Я не хочу, чтобы вы тонули. Вы слишком талантливы для этого. — Но вы же не тонете? — Я? — Беллатрикс горько усмехнулась. — Я давно научилась плавать в ледяной воде. Но это не значит, что я хочу учить вас тому же. Они замолчали, глядя на луну, которая висела над верхушками деревьев. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — За все. — Не за что. — Беллатрикс коснулась ее плеча, легко, едва заметно. — Идите спать. Завтра новый день. А новые дни, знаете ли, всегда приносят что-то интересное. Гермиона кивнула и пошла к двери. На пороге оглянулась. Беллатрикс стояла у окна, тонкая, темная фигура на фоне лунного света. — Беллатрикс? — Да? — Я рада, что вы здесь. — Я тоже, Гермиона. Я тоже. Дверь закрылась. Гермиона шла по темному коридору, сжимая в руке газету со своей первой статьей. В груди было тепло и немного щекотно от страха и счастья одновременно. Она нарушила запрет отца. Она обманула его. Она рисковала всем. И она была счастлива как никогда. Впереди было много испытаний. Но теперь у нее была не только Джинни. У нее теперь была Беллатрикс. И это значило больше, чем она могла выразить словами.