Малыш Чарли | Pit Babe 1,2,3,4,5

POV Ким Я думал, что покинуть привычный дом и стать гонщиком в чужой стране, а затем перейти в команду соперника всего спустя один сезон соревнований – это самое странное, что могло произойти в моей жизни. Я не предполагал, что существует какая-то развилка, которая могла бы сделать мою жизнь ещё более абсурдной. Пока я не взял к себе «кота». Честно говоря, первое впечатление от этого «кота» было совсем не запоминающимся. Он был подозрительным существом, притворявшимся злобной породистой собакой и исполнявшим роль служебной собаки для моего бывшего спонсора по имени Тони. Впервые встретившись, мы не обменялись ни словом. Он не посмотрел мне в глаза, а стоял, сложив руки и опустив голову, рядом с Тони, произнося только «да» и «Кхун». В тот момент я не обращал на него внимания. Единственное впечатление, которое у меня сложилось: этот парень выглядел покорным и подавленным. Этого «кота» звали Кента. Когда рядом был Тони, он избегал моего взгляда, но стоило хозяину отвернуться – он тут же начинал следить за мной, словно камера слежения. Я думал, что он, наверное, привык шпионить, выполняя роль глаз и ушей Тони. Тогда мы считались союзниками, но он всё равно не доверял мне. Я чувствовал, что он никому не доверял. Даже Тони, которому он поклонялся как родному отцу, он тайно противостоял – в глубине глаз скрывался отблеск сопротивления. Я был уверен, что этот отблеск был настолько глубок, что сам Тони так и не заметил его. Я решил, что мне не по душе этот парень, едва познакомившись с ним. Мне не нравилось, что он не отвечал на проявленную от меня доброту. Не нравилось его бесстрастное выражение лица, когда он говорил. Не нравился его голос – словно он обязан был произносить слова, но в них не было никакого смысла… Каждое слово, вышедшее из его уст, было частью данных, вбитых ему Тони. Он говорил так, как приказывал Тони, думал так, как приказывал Тони, но при этом тайно прятал в щели своего омертвевшего сердца маленькое бунтарское чувство. Я не понимал, как он мог делать это, не испытывая отвращения к самому себе. Покорность и преданность Кенты по отношению к Тони два года назад всё больше и больше раздражали меня, пока я не начал его ненавидеть. Чем больше я узнавал о гнилой подоплёке того дома, тем сильнее ощущал к нему отвращение. Я не понимал, как он мог терпеть такое существование. Как он мог жить в огромном особняке, построенном на трупах и криках страдания, с хозяином, который в любой момент мог его растоптать и плюнуть в лицо? Временами у меня на мгновение возникало желание понять его, но в итоге у меня ничего не получалось. Я ненавидел людей, которые знали, что поступают неправильно, но всё равно продолжали это делать. А ещё больше я ненавидел тех, кто чётко осознавал, что его угнетают, но не пытался подняться и сопротивляться. Даже животные умеют защищать себя, так почему же существо, что является венцом творения, позволяет унижать себя? При одной только мысли об этом мне хотелось вырвать его сердце. Кента два года назад был для меня глупцом. Его глупость привела его к гибельному пути, заставила совершить столько подлых поступков, что прощать их было невозможно. Он причинил вред как знакомым, так и незнакомым людям, предал тех, кого сам отверг, предал меня, а также самого себя – человека, которого, казалось бы, следовало пощадить в первую очередь. Но Кента всё равно нанёс удар по самому себе. Я не думал, что когда-либо изменю своё мнение о Кенте, пока однажды он не вонзил нож прямо в сердце своего любимого отчима. Тогда у меня в голове пронеслось: «Идиотом был ты сам». И я согласился... Да, я был самым большим идиотом. Я видел в его глазах признаки бунта, но самонадеянно решил, что покорная собачка никогда не осмелится на такой поступок. Но я забыл об одном очень важном факте. Кента – не собака…Он был котом. Он не был бездумным – он наблюдал и выжидал подходящего момента. Причём не просто подходящего момента для успешной атаки, а такого, когда он будет в безопасности, когда покинет своё укрытие. Совершая великое дело, хочешь сам увидеть результат, иначе в этом не было никакого смысла. Конечно, одного проявленного мужества было недостаточно, чтобы изменить всё. Хотя это изменило моё мнение о нём, но не могло изменить факта, что ради достижения своей цели он использовал других людей как жертвоприношения бесчисленное количество раз. Сам Кента понимал это. Поэтому он никогда не просил понимания, не молил о прощении, не стремился вступить в союз с кем-либо. Он выбрал путь одиночной борьбы, двигался со своей скоростью и использовал методы, в которых был истинным мастером. Но именно я вмешался в его одиночество. В тот день в автосалоне у Алана, когда я впервые увидел его, вместо того чтобы подумать: «Ага, преступник», я обратил внимание на мелкие раны, рассеянные по его телу и лицу. Они выглядели старыми, но не были должным образом вылечены. На лице, шее и руках у него были синяки – это было то, что я увидел. По характеру повреждений я был уверен, что они не могли появиться в бытовых условиях. Сначала я решил, что это следы от драк с другими заключёнными. Я смотрел фильмы о жизни в тюрьме, и мне казалось, что там часто происходили рукопашные столкновения. Хотя Кента был мастером ближнего боя, он не был тем, кто вступал в группы. Находясь там, он, скорее всего, держался особняком, отгораживался от большинства. Поэтому было не удивительным, если бы он стал мишенью для тюремных головорезов и получил синяки в качестве «подарка». Но когда я набрался смелости и спросил, ответ оказался совсем не таким, как я ожидал. Кента сказал, что его жизнь в тюрьме была довольно спокойной (хотя, конечно, «спокойной» в понимании тюремной среды). Никто особо не приставал к нему, кроме тех, кого он уже знал, – Винера и Дина. Он думал, что проведёт там остаток жизни и умрёт в одиночестве, если бы кое-какая сволочь не вытащила его оттуда. Тони вытащил Кенту из тюрьмы самым своим привычным способом – через связи. Кента сказал, что он не особенно радовался своей свободе, но у него не было выбора, кроме как подчиниться приказам Тони, включая принятие наказания за предательство – от руки (и ноги) отчима. Тони избивал Кенту так, будто именно ради этого и вытащил своего близкого сына из тюрьмы. После двух лет отдыха, которые ему дали, Кента склонил голову перед решением и наказанием своего хозяина, потому что его держали в тисках условий, крепких, как кандалы, которых и в тюрьме не увидишь. Кента мог жить как обычный человек только под управлением Тони. Если бы он начал сопротивляться, отказываться или выступать против, его статус немедленно превратился бы в статус беглого заключённого. Именно поэтому Кента должен был продолжать служить Тони, хотя в душе ненавидел его, как гадюку или червя. Думаю, у подонка Тони точно циркулирует какая-то психическая болезнь. Я не видел его два последних года, и чувствовал, что он потерял доверие и привязанность к Кенте. И при этом, вместо того чтобы избавиться от предателя – выбросить его из своей орбиты или уничтожить – он решил держать его рядом, словно мусор под ногами. А тот был вынужден постоянно быть настороже, поскольку сам завёл червя в свой дом. Если бы я сидел на месте Тони, я бы сразу же расправился с Кентой – чтобы не беспокоиться о разглашении секретов и чтобы отомстить за жестокое предательство. Я бы ни за что не поступил так, как Тони. Ненавидит, но и не отпускает… Именно поэтому я и говорю, что он псих. Однако забота о бездомном коте изначально не входила в мои планы, особенно о коте со скверным характером, который раньше кусал меня до крови. Но в тот день… его взгляд был другим. Будто он сбросил все когти и клыки. Кот не подошёл, чтобы потереться о мою ногу и попросить взять его домой, но взгляд, которым он смотрел на меня, заставил почувствовать, что передо мной – пустое тело с хрупкой внешней оболочкой, внутри же которого была пустота, жаждущая наполнения. Я был уверен, что никогда раньше не видел Кенту таким. После этого всё происходило словно на ускоренной перемотке. Моргнув несколько раз, я обнаружил, что личные вещи Кенты лежали в каждом уголке моей квартиры. Его стакан стоял рядом с моим стаканом, его зубная щётка висела рядом с моей. Всё, что раньше было в единственном экземпляре, удвоилось, будто на всю квартиру подействовала волшебная сила Дораэмона*. (Р/Р: * Дораэмон – вымышленный персонаж, реализованный в одноимённой манге в 1969 году, чрезвычайно популярный в Японии, главный герой одноимённых манга-сериала, аниме-сериала, а также нескольких полно- и короткометражных мультфильмов и множества компьютерных игр для различных платформ. Представляет собой котоподобного робота, который был создан в XXII веке и переместился во времени во вторую половину XX века, чтобы помогать школьнику по имени Нобита Ноби.) Когда я опомнился, моя книжная полка была заполнена кулинарными книгами разных стран. Потому что этот кот сказал: – Я никогда не знал, как пахнет домашняя еда. Я не знал, как пахнет дом, но догадался, что он хотел есть пищу, приготовленную с заботой, а не просто с приправами. – Сегодня можно поесть фаршированных яиц? - спросил кот, недавно получивший статус домашнего питомца. – Вчера же только готовил, - нахмурился я, не понимая. Кента вернулся с каких-то дел снаружи (наверняка снова к Тони, как обычно) и ещё не успел поставить сумку – прошло не больше трёх секунд, – а он уже стоял позади дивана, опираясь руками на мою голову и спрашивал про блюдо, которое я приготовил вчера. Остатки нарезанной моркови лежали в холодильнике. – Ну и что? Кента моргнул глазами, совершенно не раздражаясь. Он выглядел так, будто искренне не понимал, почему я веду себя так, будто есть одно и то же блюдо два дня подряд – это странно. Хотя, в общем-то, странного-то и не было, но… не знаю. Зачем он так упорно ест одни и те же блюда? Тогда зачем мне учиться готовить новые? – Можно же повторить? – Ну, никто ведь не запрещает, - ответил я равнодушно. – Странно, тебе не надоедает? – Не надоедает. С каких это пор у него такой наивный вид? Почему я раньше не замечал? – Правда хочешь ещё раз? - переспросил я, чувствуя какое-то щемящее чувство внутри. – Я умею готовить и другие блюда. – А какие ещё умеешь? – Ну вот, не очень-то и хочешь снова то же блюдо, да? Я прищурился и ткнул в него пальцем, как будто поймал на месте преступления. Я думал, что он вовсе не обожает фаршированное яйцо настолько, чтобы просить его снова и снова. Он, наверное, решил, что я умею готовить только несколько блюд. – Не то чтобы… - мягко возразил Кента, – Спросил, потому что хотел узнать, чему ты ещё научился. – Много чему, - гордо ответил я. – Например? – Кимчи-пхат. – Это же блюдо из твоего дома? – Ну да, я сам никогда не готовил. Кента молча смотрел на меня. Он будто взвешивал, говорить дальше или нет. Ну, говори же… Я смотрел на него в ожидании. Мы так и стояли, глядя друг на друга, несколько секунд, пока Кента первым не отвёл взгляд. Он тихо вздохнул и спокойно произнёс: – Давай с этого момента будем по очереди готовить. – Почему? - это было предложение, которого я никак не ожидал от Кенты, особенно после того, как он сам говорил, что хотел попробовать пищу, приготовленную кем-то другим с заботой. – Я что, так плохо готовлю? – Нет, - он слегка толкнул меня в голову. – Тогда почему? – Почему бы и нет? - когда я продолжал настаивать, Кента слегка раздражённо начал терять терпение. Он смотрел на меня несколько секунд, после чего схватил моё запястье и поднял вверх. – Посмотри на это. Я посмотрел на свою руку, которую он поднял. Признаюсь, пластыри делали мои руки не очень привлекательными. Состояние было хуже, чем во время тренировок за рулём. Гонщики всегда носят перчатки, а вот любитель-повар не может надеть перчатки – ножи и огонь приходится встречать голыми руками. Вот почему мои руки выглядели не очень. Но я ручаюсь, что это – раны настоящего воина. – Что ж тут странного? Работать с ножами и огнём – и не получить ни царапины? - спросил я. – Ничего странного, если время от времени получать пару ран. Но на тебе уже нет места, чтобы приклеить ещё один пластырь, - тряхнул моей рукой Кента, будто гирляндой на празднике и он был недоволен, порезы-то были на моих руках, а не на его голове. – Давай будем по очереди. Дай ранам время зажить, не получая новые каждый раз. – Ты так говоришь, будто я специально их получаю, эти раны. – Я знаю, что не специально. Поэтому и говорю – давай по очереди. – А у тебя, когда есть время взяться за готовку? Твой «отец» ведь тебя постоянно вызывает. – Найду способ, - упрямо стоял на своём Кента. Я и не думал, что мои порезы от готовки могут его так раздражать. Похоже, он не может смотреть, когда кто-то неуклюже себя вёл. – Он не зовёт меня так часто, как раньше. В последнее время, наверное, снова что-то замышляет. Слишком долгое затишье. – Ты думаешь, он что-то задумал? - не удержался я, чтобы не вмешаться, ведь речь шла о Тони. Это было неизбежно, каждое движение этого старого пса было связано с чьей-то жизнью или смертью. – Может, это связано с «The One»? – Наверное, - ответил Кента. – Учёные, кажется, получили какие-то данные. Должно быть, что-то очень важное. Иначе он бы не изолировал меня. – Ты должен разузнать. Не позволяй ему снова что-то делать за спиной. – Знаю. И стараюсь. – Предупреди Бэйба. Кента замолчал. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах стоял испуг. Он, похоже, был потрясён, что я вдруг заговорил о Бэйбе, после того как всё это время притворялся, что ничего не замечаю, всякий раз, когда они тайком встречались. – Ты знаешь? - спросил Кента. Он держал лицо под контролем. – Не знаю. – Не ври. – Правда не знаю, - настаивал я, глядя прямо. – Я не знаю, что вы с Бэйбом затеваете. Но знаю, что что-то точно происходит. Потому что вы двое – ужасные лжецы. Кента глубоко вздохнул. Не знаю, от раздражения он это сделал или от облегчения. Я не хотел показывать, что что-то знаю. Но раз мы проводим каждый день вместе, я не мог промолчать. Если однажды случится что-то ужасное, я не хотел бы потом корить себя за то, что не сказал всё, что мог. Самое ненавистное чувство вины – это чувство, которое приходит, когда уже ничего нельзя изменить. – Я не хотел скрывать от тебя… – Я знаю, - перебил я, потому что не любил видеть вину на лице Кенты, особенно в этом случае, ведь он ничего плохого не сделал. Я думал, он уже не раз извинялся за то, в чём не был виноват, когда был с Тони. Поэтому я не хотел, чтобы он чувствовал то же самое рядом со мной. – В некоторых делах чем больше людей в курсе, тем больше риск. Это я понимаю. Я говорил спокойно, не желая, чтобы Кента чувствовал, будто разговоры на такие темы с моей стороны – это что-то серьёзное. Конечно, всё было очень серьёзно. – Но я хочу, чтобы ты наконец привык… к тому, что теперь ты не один. Это я хотел сказать ему давно. Я всё время колебался – как лучше выразиться, как сказать, чтобы он не почувствовал, будто я вторгаюсь в его тихое убежище, как войти в его одиночный мир, не вызвав у него страха. Он не любил одиночество… Он слишком привык к нему. Он не ненавидел людей. Но… всегда верил, что люди ненавидели его. Он не родился жестоким. Мир был к нему жесток больше, чем к кому-либо. Он не хотел тащить весь мир на своих плечах. Никто никогда не учил его просить о помощи. – Если не хочешь рассказывать – не рассказывай. Я не буду тебя допрашивать. Но если захочешь – говори не колеблясь. Не думай за меня, не решай сам, буду ли я раздражён или расстроен. Потребуется ещё немало времени, прежде чем бездомный кот привыкнет быть домашним. Он знал, когда ему дадут еду и кто будет насыпать её в миску. А дальше нам нужно тренироваться вместе, пока наши сердца не соединятся. Пока между нами не вырастет крепкое доверие. И когда наступит тот день, я не буду тем, кто только наливает воду и кладёт еду, а стану его первым и самым безопасным «домом». – Может быть, тебе пока и непривычно, но друзья так и поступают. – Друзья… Кента повторил произнесенное слово, будто ребёнок, который впервые в жизни услышал это слово. – Да, друзья, - улыбнулся я, твёрдо подтверждая свои слова. – Если пока не понимаешь – ничего страшного. Я научу тебя, что значит быть друзьями и что для этого нужно делать. Кента смотрел на меня, словно только что встретился взглядом с Медузой Горгоной. Он будто понимал и не понимал одновременно. Что ж, странного ничего не было – он вырос в мире приказов. Больше, чем любовь, – вот оно. В жестоком мире реальности он был мальчиком, чей возраст остановился на месте. Тело выросло, а мозг принуждали работать, пропуская этапы развития. Его душа заморожена, а чувства были ограничены. Поэтому у него никогда не было шанса узнать, насколько велик потенциал его сердца. – Я знаю, что такое друг, - сказал он уверенно. – Отлично. Тогда на практическом занятии не запутаешься, - ответил я с улыбкой. – Ммм… POV Бэйб Это было самое странное расставание из всех, что я когда-либо испытывал. – Ха-ха, папочка, что ты делаешь? Конечно, расставание с Чарли стало для меня первым и единственным опытом разрыва с партнёром. Но при этом всё происходило чертовски странно. – Целую твой маленький животик, - ответил он совершенно спокойным тоном, будто это было самым обычным делом проводить время в ожидании результатов последнего эксперимента, валяясь на узкой кровати в спальне исследователя (которая раньше была спальней Чарли), прижимаясь лицом к моему животу с таким довольным видом, словно нежно втирался в живот котёнка. Чарли не подумал сесть и обсудить миллион проблем с командой, как обычно делал. Такое поведение было на него совсем не похоже. Но мне не на что было жаловаться – напротив, это было чудом, что Чарли выбрал меня, а не тех занудных ботаников. – Какой ещё животик? - сжал я его мягкие волосы в кулаке, наказывая за наглость оскорбить мой живот, который я так усердно и терпеливо берёг. – Так не называют живот. – А почему нельзя? Милый же. – Милый? – Да, милый, - настаивал он с невинным выражением лица. Казалось, он искренне так считал. Его полное серьёзности, лишённое насмешки поведение заставило меня задуматься и чуть-чуть изменить своё мнение о животе. Если он считает его милым… тогда пусть будет милым. – Сколько времени осталось? - спросил я. Чарли мельком взглянул на часы на стене, после чего прижал щёку к моему животу и ответил спокойно: – Семь минут. – Должно хватить. – На что хватить? - поднял голову Чарли и спросил. Я знал, что он нарочно притворяется глупым, будто не понимает, о чём я. Будто он не тот человек, который знает меня лучше всех на свете. – На… вот это! - пропел я жеманным голосом и тут же резко потянулся рукой к таинственной зоне в штанах Чарли. Тот тут же отпрянул, пытаясь схватить мою руку и сковать её, чтобы я не смог добиться успеха в атаке на его стратегически важный участок. На первый взгляд, мы напоминали борцов на самом маленьком в мире ринге, но при этом ни один из нас не рычал и не скрипел зубами. Вместо этого мы оба смеялись, наслаждаясь упорством друг друга, ни за что не желая сдаваться и уступать. – Стоп-стоп-стоп! - крепко обхватил меня ногами Чарли, а мои руки оказались скованными, точно у преступника в объятиях полицейского. По логике, такое сравнение должно было вызвать у меня чувство вины и страх перед законом, но, подумав, что полицейский – это Чарли, я захотел стать преступником. В параллельной вселенной, где Чарли – полицейский, я наверняка был бы мелким нарушителем, совершающим правонарушения каждый день и самым частым гостем в участке за всю историю. – Знал бы ты, что чем больше сопротивляешься, тем больше теряешь времени, - говорил я, тяжело дыша, и снова бросил взгляд на часы. – Осталось пять минут. – Уже не семь минут, не хватит же, верно? – Ещё как хватит, если постараться. – Чем больше стараешься, тем меньше получается. – Ну и жалкий же ты, честное слово. – Не будь таким эгоистичным, - произнёс Чарли медленно. Его объятия ослабли, давая возможность дышать, но не отпускали полностью. Он посадил меня верхом на себя, положив руки на бёдра привычным жестом. Он смотрел на меня, будто победитель, хотя я сдался первым. – Я же сказал, что здесь нельзя. – Почему? – Потому что потом будет, как в прошлый раз, когда Пи Алан вошёл и застал Бэйба, сидящего на мне… в этой самой позе. Я понимал риски, о которых говорил Чарли. Но если честно, в том случае, где была наша вина? Самым неправильным поведением отличался тот, кто вдруг ворвался, открыв дверь без стука и тот, кто солгал, будто Чарли болен. Я, который получил пинок и упал с кровати, был невинной жертвой. Так почему в итоге виноватым оказался я? – В этот раз закроем дверь на замок. – Закрыта дверь или нет – всё равно не следует. Это же рабочее место, а не наш дом. – Ой! Будто раньше мы занимались этим только дома. Остался, наверное, только Марс, где мы ещё не пробовали. – Бэйб… – Осталась всего три минуты! Чарли тихо рассмеялся и притянул меня к себе в объятия. Я хотел немного посопротивляться, чтобы отомстить за то, что он не поддался моим желаниям, но, почувствовав его тёплые объятия, я словно опьянел и забыл о желании победить. Раньше я думал, что полностью поддался Чарли. Но наше новое сближение словно открыло для меня новый уровень. Одной улыбки или мягкого голоса было достаточно, чтобы я растаял. Не знаю, то ли Чарли тренировал своё обаяние годами, то ли моё сопротивление с каждым днём становилось всё слабее. – Ты такой милый, я сейчас умру. – Прямо до такой степени? - надулся я. Хотя я обожал такие нежные слова, всё равно злился, что Чарли делал вид, будто его холодность ко мне в прошлом времени – иллюзия. – Ну давай, умри, покажи мне. – Серьёзно? Его серьёзное выражение лица разозлило меня. Умный-то он умный, но разве его мозг не может понять, что это была шутка? – Если я скажу, что серьёзно, ты это сделаешь? – Да… Ой! Не успел он договорить, как получил лёгкий шлепок. И до сих пор не верится, что Чарли не понимает, что моё самое сильное чувство страха – это… – Когда ты наконец перестанешь вести себя так? – Как именно? – Всё время говоришь о смерти как о шутке. То и дело: «Я умру», «Я умру». Ты думаешь, смерть – это так просто? Люди не овощи, в конце концов. – Ну это же естественно. Кто не умрёт? Ты что, собираешься подпирать небо вечно? – Я знаю, что однажды умру. Но ты ведёшь себя так, будто тебе вообще не страшна смерть. – А я и правда не боюсь. – А ты не боишься, что мне будет больно? Не знаю, как мы вдруг оказались на этой теме. Разговор плавно скользил без направления, и первая тема не имела ничего общего с последней. Возможно, именно поэтому мы постоянно ссорились. Иногда казалось, что мы понимали друг друга, а иногда спорили до хрипоты. Сначала я не любил такие споры – ненавидел ощущение поражения и раздражался на Чарли, который всегда побеждал, словно мы участвовали в дебатах. Но после нескольких раундов я понял, что споры – это один из самых важных способов, позволяющих нам увидеть друг друга по-настоящему. – Если ты поверишь, что смерть – это естественное явление, то, когда наступит время уйти, тебе будет легче смириться, - использовал тот самый тон Чарли, которым он всегда пытался что-то объяснить. Мягкий, медленный, спокойный. Он медленно сел, я соскользнул с его живота на колени, а затем ещё немного – пока ягодицы не коснулись постели. Мы сидели лицом друг к другу, а мои ноги лежали на его бедрах. – Конечно, будет больно. Но если ты поймёшь, Бэйб, ты быстрее оправишься. – Так ты хочешь, чтобы я привык к смерти? – Разве это плохо? - Чарли нежно поправил прядь волос у меня на лбу. Тепло его пальцев лёгким прикосновением скользнуло по моему лбу. В этот момент я совершенно не представлял, как смогу жить дальше, если снова потеряю это тепло. – Я хочу, чтобы ты был сильным. Даже когда меня не будет рядом. – Что это… завещание? – Не настолько серьёзно, - улыбнулся Чарли. – Я хотел, чтобы ты понял. Но если хочешь считать это завещанием – пожалуйста. – Ну теперь я точно верю, что ты постоянно готовишься к смерти. – Ты тоже должен быть готов. – Нет уж, - тут же отмахнулся я. Я примерно понимал, что он пытался сказать. Но, к сожалению, не мог поверить в это так, как он хотел. – Когда приходит время умирать – умираешь. Умершему не больно. Жалко тех, кто остаётся. – Вот именно. Поэтому и нужно привыкать к смерти заранее. – А если я умру первым, ты сможешь смириться? Мне не следовало радоваться, увидев боль в глазах Чарли. Я должен был испытывать тревогу и сочувствие, должен был успокаивать его, снимать напряжение перед лицом ещё не наступившей, но неизбежной реальности. Но поскольку я не был хорошим человеком, поскольку я был эгоистичным и мелочным, моё сердце вдруг стало тёплым и ярким, когда я увидел, как сильно он боялся потерять меня. Мне казалось, будто он кричит мне о любви, хотя между нами была тишина. – Смогу, - ответил Чарли, немного помолчав. Он всегда говорил со мной таким тихим, но твёрдым голосом, когда хотел убедить меня в чём-то. – Может быть, не за один-два дня, не за месяц или два. Но однажды я обязательно смогу. – А сколько времени? – Что? – Сколько пройдёт, пока ты забудешь меня. – Я никогда не забуду тебя. Теперь я задрожал. Наше поведение было похоже на поведение влюблённых, вновь помирившихся, по статусу наши отношения оставались неопределёнными. Я не знал, кем мы станем дальше. Я боялся спросить об этом, потому что боялся, что его ответ окажется иным, чем мой. Я боялся, что наша хрупкая связь снова разрушится, если я попробую потребовать ясности. Но когда Чарли смотрел мне прямо в глаза и говорил так, я почувствовал, как во мне самопроизвольно возникла безумная мысль. – Я не забуду тебя ни при каких обстоятельствах. Будем мы вместе или никогда не увидимся. Он протягивал мне ясность сквозь туман неопределённости, заставляя меня мечтать о том, о чём мечтать не следовало. – Я хочу, чтобы ты знал, Бэйб, что для меня ты – не просто первая любовь или первый парень. И я тоже хотел, чтобы он знал: мне совершенно не важны «первая любовь» или «первый парень». Он – нечто большее. В моём узком и бедном мире он был единственным большим деревом, чьи корни держали всю землю. Он был началом и концом, ночью и днём, мечтой и реальностью, любовью и ненавистью, творческой и разрушительной силой, одиночеством и связью – всё это принадлежало ему. Мир принадлежал мне. Но он был единственным, кто заставлял этот мир продолжать вращаться, когда мои силы угасали со временем. Оттенки цвета неба пришли из взгляда, которым он смотрел на меня. – Ты будешь занимать своё место в моей жизни, как и с самого первого дня, будем мы парой или нет. И будешь занимать его всегда. – А если будем парой? Если бы каждое его слово не значило больше, чем просто слово «люблю», я бы не посмел задать этот вопрос. – Бэйб, ты хочешь быть моим парнем? - спросил Чарли в ответ. Уголки его губ приподнялись в улыбке, но в глазах читалась насмешка. Только не в мою сторону. Он насмехался над собой. – Я знаю, что без статуса пары я буду самым важным в твоей жизни. Но у нас есть причины не возвращаться к этому? Я отбрасывал свою гордость в сторону снова и снова, отбрасывал все приличия, достоинство и уважение, оставался перед ним полностью обнажённым, без стыда. Потому что я хотел быть честным с самим собой. Я хотел говорить «хочу», когда действительно хотел, просить, когда нужно просить. Я не хотел терять шанс только потому, что слишком крепко держался за свою гордость. Я не умолял его полюбить меня. Потому что я уже знал, что он любит меня, я пытался ответить на его любовь по-своему. – Я не знаю, как смотреть тебе в глаза, не чувствуя вины, - поднял ладонь Чарли и нежно прикоснулся к моей щеке. Он касался меня так осторожно, будто боялся, что я исчезну. Совершенно иначе, чем во время нашей страстной близости. – Я говорил, что сделаю всё ради тебя. Но у меня нет сил сделать так, чтобы ты не страдал. Если мы будем парой, я всё равно буду плохим парнем. – Мне всё равно. Для меня ты – лучший. – Невозможно. Как я могу быть лучшим? – Ну я сказал, что лучший, значит, и есть лучший. Опять будешь думать за меня? Чарли особенно чувствителен к слову «думать за». Это одна из его неприятных черт, которую он сам знал. Он всегда говорил, что верил в равенство и свободу, но, когда речь заходила обо мне, эти принципы тут же забывались. Он погружался в свои мысли, искал решения, которые, по его мнению, были наилучшими и тайно решал всё за моей спиной, считая, что защита важнее моего мнения. Мне не нравилось это в нём. Чарли тоже не любит это в себе. Я чувствовал, что он хотел измениться, но по какой-то причине не делал этого. – Как насчёт такого? - наконец сказал Чарли, помолчав и поразмыслив. Я верю, что мой вопрос изменил что-то в его сердце, пусть и немного. – Давай пока не будем говорить о статусе. Что бы ты ни хотел делать, какими бы ты ни хотел нас видеть – делай, как хочешь. Прошу только об одном: позволь мне закончить мою работу. Чем больше мы поднимали эту тему, чем больше пытались договориться, идти на компромисс, тем больше я постепенно понимал Чарли. Сначала я злился и раздражался из-за его упрямства, ненавидел, что он выбирал что-то другое, а не меня. Но эти чувства исчезли… Вместо них – грусть. Я пытался проникнуть в его душу, понять хаос, который он скрывал внутри. Я хотел понять, что заставляло Чарли идти на такие жертвы. Его идеалы важнее меня? Ответ на этот вопрос становился всё более размытым и сомнительным. – Когда всё закончится, если ты всё ещё будешь считать, что я достоин быть твоим парнем, тогда я попрошу тебя стать моим парнем снова. Я не уверен, насколько справедливо это предложение. Единственное, в чём я был уверен, – я больше не боялся ждать. Потому что ожидание имело чёткую цель, и я больше не тревожился понапрасну. Сейчас или потом – мой ответ никогда не изменится. – Бэйб, тебе так подходит? – Подходит, - ответил я мгновенно. – Может, подумаешь сначала? - улыбнулся Чарли. – Не обязательно сразу отвечать. – Отвечаю сейчас, - настаивал я. – Давай так, как ты сказал. – Ты уверен? – Уверен. – Тогда поцелуй меня один раз. Поцелуй…? Нет причин медлить. Я быстро наклонился и прижался губами к губам Чарли. Хитрец улыбнулся с удовольствием... Он притворялся, будто хотел, чтобы я подумал, спрашивал снова, будто ждал, что я передумаю. Но он был счастлив больше всего на свете, что я выбирал ждать его, хотя ничто не гарантировало, что его работа когда-либо закончится. Если бы я мог быть чуть сильнее, мы могли бы вернуться друг к другу немного быстрее. – Ещё раз можно? - игриво улыбнулся Чарли. – В прошлый раз было слишком быстро. Я давно вычеркнул слово «медлить» из своего словаря. Стоило ему попросить – я тут же бросился целовать его снова. На этот раз я задержался дольше, мягко двигая губами, слегка прикусывая, чтобы он не говорил, что было слишком быстро. Потом медленно отстранился – нежно, оставляя после себя сладостное томление. – Приятно, - широко улыбнулся хитрец, после чего бросился целовать мои щёки, накапливая это чувство надолго. – Самое приятное. – Насытился? - удержал я его лицо, пока он не съел мою щёку целиком. – Нравится, когда я потакаю тебе? – Нравится. – Нравится? – Нравится, - улыбнулся я, довольный правильным ответом. Больше всего мне нравилось, когда Чарли говорил со мной ласково. Конечно, грубость тоже была допустимым исключением в определённых случаях. – Потакай мне ещё больше, - сказал Чарли. В этот момент он был чертовски мил. Такой же милый, как в самом начале, когда мы только познакомились, когда наша любовь была ещё сладкой. Мы лежали и разговаривали, забывая о времени. И я никогда не думал, что после расставания время в нашем с ним мире будет идти с той же скоростью, что и раньше. – Конечно, - ответил я. – Вообще-то, можно сказать – балуй. – Прям так сильно? – Я слышал, что сейчас у тебя есть одна вещь, которую ты очень хочешь сделать, но не можешь. Чарли приподнял бровь, выглядел растерянным – не понял, о чём я. Но мне не хотелось объяснять. Настоящее удовольствие – это его лицо, когда он увидит мой подарок. – Раз уж мы снова начали хорошо общаться, сегодня вечером я побалую тебя. Сердце моё не билось так сильно уже давно. Это был ритм и частота, намного быстрее обычного, но совершенно отличные от волнения, которое я испытывал, когда был рядом с Чарли. Это было другое волнение, незнакомое... Я осознал это в тот момент, когда мне пришлось отпустить его. POV Чарли Рёв двигателя для меня не отличался от симфонии. По его звуку можно было понять, насколько хорошо отлажен двигатель той или иной машины. У одних он был тяжёлым и агрессивным, у других – звонким и высоким, у третьих – неровным, вызывающим беспокойство. Но именно в этом и заключалась прелесть уличных гонок. И, если честно, я считал, что звук на уличных заездах, был намного более захватывающий, чем на трассе в «Де Холлоу». Помимо рёва двигателей, не менее горячей была и атмосфера вокруг. Гремела песня Бэд Банни – пуэрто-риканского рэпера. Я не помнил названия песни, потому что она была на испанском, но один её фрагмент, не припев, а именно вставная строчка, запомнилась мне особенно хорошо: в ней перечислялись женские имена – Габриэлла, Патрисия, Николь, София, Мария, Талия. Эти имена напомнили мне красивых девушек-пит-бэйбах в обтягивающих комбинезонах, в минимальной одежде, бродивших вокруг старта. Кто-то уже имел хозяина, кто-то надеялся найти его той ночью. Было немало и юных парней с миловидными лицами. Кажется, их было больше, чем обычно. Многих я не знал – и это неудивительно, я давно не появлялся здесь. Похоже, появилось немало новых гонщиков. – Чёрт, сегодня тут настоящие знаменитости собрались! Тот, кто обратился ко мне, когда я с Бэйбом вошёл в круг ставок, был Рики. Он был главной фигурой в организации уличных гонок. Рики – молодой парень смешанного доминиканского происхождения, не очень высокий, но мускулистый, с тёмной кожей, типичной для латиноса. Его акцент был немного странным, будто он постоянно говорил на испанском, но я понимал каждое слово, кроме тех случаев, когда он переключался на чистый испанский с друзьями. И его главным собеседником всегда был Бэйб. – Первый заезд ещё не заполнен? - дружески ударил Бэйб Рики по плечу и они заговорили на испанском, который я частично понимал – слушал Бэйба достаточно часто, чтобы кое-что запомнить. – Ещё нет, осталось одно место, - ответил Рики, поднимая пачку денег и размахивая ею, будто веером, намекая, что ставки были особенно высоки. Вероятно, потому, что несколько топовых гонщиков случайно оказались здесь одновременно, не договариваясь заранее. – А два места не найдётся? – Извини, амиго, сегодня – никак, - ухмыльнулся Рики, блеснув золотыми зубами. Он называл меня «амиго» – «друг», как и раньше. Каждый раз, когда он открывал рот, он энергично размахивал руками. – Сегодня гонщиков – полный комплект. Если хочешь участвовать дважды, придётся разделять заезды. – Я хочу гонять с бойфрендом. – No can`t do*, - покачал пальцем из стороны в сторону Рики, говоря по-английски с игривым тоном. (Р/Р: *Ничем не могу помочь.) Я думал, он один из немногих, кто может раздражать, но не получить от Бэйба тумака. Возможно, потому что он вёл себя так со всеми, и это не выглядело так раздражающе, как у других. – Одно место – значит, одно место. Пусть новичок сначала поучаствует в первом заезде, а потом уже во втором погоняет с ветеранами. Рики любил называть меня «el novio*», когда разговаривал с Бэйбом. Бэйб сказал, что это означает «молодой парень» или «бойфренд». Я не стал поправлять его, хотя между мной и Бэйбом уже не было отношений, которые позволяли бы так меня называть. А вот насчёт того, что Бэйб назвал меня «бойфрендом» – это мы ещё обсудим дома. – Тогда я поеду первым, - повернулся ко мне Бэйб. – Ты же вернулся после долгого перерыва, хочешь погоняться с топовыми, верно? – Ага… да, - ответил я, оглядываясь по сторонам. В эту ночь я видел много серьёзных гонщиков. С некоторыми из них мы уже гонялись, с другими – ещё не было случая. Похоже, все они участвовали в одном заезде. Одна только мысль об этом заставляла сердце биться с бешеной скоростью. – Но ты сам хочешь участвовать, Бэйб? – Мне всё равно, - пожал плечами безразлично Бэйб. – Я уже со всеми гонялся. Да и сегодня – твой вечер. Не парься обо мне. – Тогда пусть будет так, - ответил я. Сердце бешено колотилось. Одно только возвращение на трассу уже радовало до дрожи. А тут ещё и возможность погоняться с лучшими! Я точно не ошибся, придя сюда сегодня. – Эй, извини, что вмешиваюсь, но случайно услышал, - вклинился между мной и Бэйбом Рики, глаза его горели – то ли от азарта, то ли от очередной дозы алкоголя, как обычно. – Я понимаю, что хочется пустить Чарли сразу в топовый заезд. Думаю, будет интересно. Но поверь мне хотя бы раз – пусть он поедет в первом. – Ты чего пристал? - нахмурился Бэйб. Он начал раздражаться из-за вмешательства Рики. – Эй, спокойно, бонита*. (П/П:* bonito (а) – красавчик, красавица…) Не уверен, что обращение к Бэйбу как к «красавчику» улучшит его настроение. Вряд ли кто-то, кроме меня, может называть его так и остаться в живых. – Я советую. И думаю, что в первом заезде будет больше тех, с кем этот guapo* захочет погонять. (Р/Р: *Красавчик) Кроме того, что он назвал меня «красавчиком», я ничего из его слов не понял. – Кто именно? - спросил я. – Ну тот парень, Бланко... «Бланко» означает «белый». Я думал, Рики имел в виду белых, европейцев. Но не успел он закончить фразу, как сзади раздался голос: – О-о-о! Пи Бэйб! Не было необходимости оборачиваться. Стоило только услышать голос, как я сразу понял, кто это. – И Чарли с тобой?.. Дружба бывших, да? Бланко, о котором говорил Рики… это был Вилли.