Эквус: путь Чёрного Лебедя

С рассветом, когда ещё не рассвело окончательно, а лишь начинало брезжить над соломенными крышами деревни, пропел петух. Пропел не просто — с надрывом, с какой-то отчаянной настойчивостью, будто намеревался разбудить не только местных пони, но и весь этот перевёрнутый мир разом. Саша, однако, лишь перевернулся на другой бок, едва не смахнув на пол аккуратно сложенные накануне китель, фуражку и ремень, и сладко, почти по-детски зевнул. Вставать решительно не хотелось. Тело, измученное неудобными ночами в машине и вчерашним рытьём могилы, требовало пощады, а душа — если она у милиционера вообще предусмотрена — жаждала хотя бы ещё часа покоя. Сквозь тонкую пелену дрёмы он слышал, как в доме началось оживление: тихо скрипнула дверь, мягко процокали копыта по глиняному полу, звякнула посуда. В воздухе растёкся лёгкий аромат травяного отвара. К этому вскоре добавился знакомый стук когтей — Мухтар, разумеется, не мог остаться в стороне и отправился проверять, кто поднялся раньше хозяина и чем занят. Саша улыбнулся сквозь сон. Пёс вёл себя так, будто получил здесь официальную прописку и теперь лично отвечал за порядок в доме. Но свет оказался беспощаден. Он просочился сквозь мутные, промасленные стёкла, лёг на лицо золотистой полосой и с каждой минутой становился всё настойчивее. Саша прикрылся ладонью, потом кителем, но солнце всё равно победило. Пришлось вставать. Он сел на лавке, хрустнул шеей, потёр глаза и медленно — с достоинством человека, вырвавшего у судьбы лишние полчаса сна, — начал одеваться. Китель. Ремень. Фуражка. Всё по порядку. Дверь встретила его прохладой и целым хором утренних запахов: роса, дымок, свежий навоз, тёплый хлеб. Деревня уже жила. Где-то мычали коровы, где-то жеребята с визгом гонялись за курицей, где-то стучал топор. По тропинке от колодца шла Вайт Брэйд. На спине — широкое коромысло с полными вёдрами; вода переливалась через край серебряными каплями и оставляла на земле блестящие следы. Белая грива была распущена и струилась по спине тяжёлым шёлковым водопадом, так ярко переливаясь на солнце, что глазам становилось больно. И, словно завершая картину, позади неё горделиво шагал Мухтар — хвост трубой, уши торчком. Саша стоял на пороге и чувствовал, как внутри всё переворачивается — от нежности и от почти неудержимого смеха. Советский милиционер, служебная овчарка и вороная кобыла с белой гривой, идущие по деревенской улице под утренним солнцем в мире, который… да что там, старожилы любой психбольницы позавидовали бы такому сну. И именно в эту тёплую, почти домашнюю идиллию, будто нарочно, врезался резкий окрик с дальнего конца деревни. Саша обернулся. По тропинке, поднимая пыль, шла группа жеребцов и кобыл — с десяток, не меньше. Оружие самое что ни на есть крестьянское: вилы, топоры, пара старых копий с потемневшими древками. Один тащил косу, лезвием вверх, будто знамя. Впереди шагал рослый бурый жеребец. На спине у него лежало что-то большое, завёрнутое в грубую рогожку. Саша прищурился — и внутри всё похолодело. Из-под ткани торчала серая нога с аккуратной белой косой на хвосте. Та самая. Вайт, услышав топот, поставила вёдра прямо на землю — вода плеснула через край, залив копыта, — и быстрым, почти бегом шагом направилась навстречу. Белая грива развевалась за спиной, как флаг. Мухтар насторожился. Шерсть на загривке встала дыбом, но он остался рядом с Сашей. Только низкий, предупреждающий рык прокатился в горле — пёс явно недолюбливал всех этих деревенских с оружием. Бурый жеребец, заметив Вайт, медленно опустился на передние колени и позволил свёртку мягко соскользнуть на траву. Рогожка чуть разошлась. Саша увидел знакомое серое лицо — уже застывшее, уже без боли, но всё ещё с той самой косой, которую он когда-то машинально набросал в блокноте. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты — будто она собиралась что-то сказать и не успела. Вайт опустилась рядом. Ни крика, ни слёз — только плечи дрогнули один раз, словно внутри что-то оборвалось. Затем она тихо, очень тихо заговорила с бурым жеребцом. Голос дрожал, но слов Саша всё равно не понимал — вслушиваться было бессмысленно. Он стоял на пороге, опираясь плечом о грубый косяк, и смотрел на происходящее, как на замедленный кадр старого фильма с приглушённым звуком. Солнце поднялось выше, золотя соломенные крыши и отбрасывая длинные тени от плетней. Воздух всё ещё оставался прохладным, пропитанным росой и дымком от разгорающихся очагов. А в голове крутились вопросы — словно шестерёнки в перекошенном механизме. Если эти пони — жители деревни — не знали о его появлении из леса, не видели стоянку УАЗика, от которой до той проклятой хижины было рукой подать… то чьи же следы он видел тогда? Маленькие, аккуратные отпечатки копыт, тянувшиеся цепочкой от машины вглубь леса. Они принадлежали таким же существам — пони, или как их тут называть, — но были ли это здешние? Если нет, то кто так точно нашёл то место? Может, при его попадании в этот мир что-то вспыхнуло, грохнуло, как салют? Привлекло внимание? Нет. Бред. Проблема была в другом — слишком мало фактов, слишком много догадок. Он пока ничего не знал об этом мире, чтобы строить выводы. Саша потёр висок. Головная боль пульсировала — то ли от недосыпа, то ли от вчерашней жары, а может, от всего этого безумия сразу. Вайт медленно накрыла серое тело грубой рогожкой — аккуратно, почти ласково, расправляя складки так, чтобы ни одна прядь белой косы не выбивалась наружу. Затем отступила на два шага и замерла, опустив голову. Белая грива упала на глаза, скрыв их, словно занавес. И тогда начала собираться деревня. Сначала подошли двое жеребят — рыжий и голубовато-серый, тонконогие, с большими испуганными глазами. Они не решились приблизиться к телу и остановились метрах в пяти, прижавшись боками друг к другу. Потом появилась пожилая кобыла, почти вся в седине, с мордой, изрезанной морщинами, как старая карта. За ней — ещё трое, потом пятеро, потом уже и не сосчитать. Они выходили из домов, из-за плетней, из-за углов сараев — тихо, без криков и суеты. Копыта мягко ступали по пыли, хвосты едва заметно подрагивали, уши настороженно тянулись вперёд. Саша смотрел и отмечал всё, что мог. Шерсть у них была самых разных оттенков: бурая, как свежая земля; ярко-рыжая, почти медная; зеленоватая, словно мох на старом камне; синеватая, как предгрозовое небо. Одна кобыла выделялась шерстью цвета спелой малины. Гривы у большинства короткие, спутанные, но у некоторых — заплетены в простые косы или перехвачены кожаным шнурком. Украшений почти не было: лишь у пожилой кобылы на шее висела нитка с несколькими мелкими бусинами — кость или дерево, издали не разобрать. Саша молчал и думал. Уезжать нельзя. Ни сейчас, ни, возможно, завтра. УАЗик стоит у дома, но один бак уже наполовину пуст, дорога неизвестна, а главное — он ничего не знает об этом мире. Ни как они живут, ни чем питаются, ни кто здесь главный, ни почему одна из них оказалась связанной и убитой в лесной хижине. Если рвануть вперёд сломя голову — можно угодить в такую беду, из которой уже не выбраться. А он не разведчик и не герой приключенческого романа. Он просто милиционер, который хочет выжить и вернуться домой. Значит, остаётся наблюдать. И собирать информацию. Как можно больше — и как можно тише. И главное — не стрелять. Ни при каких обстоятельствах. Потому что стоит ему выстрелить хоть раз — всё. Он перестанет быть гостем. Станет врагом. А врагов здесь, судя по всему, и без него хватает. Саша смотрел, как пятьдесят — а может, и больше — пони медленно, почти беззвучно сомкнулись в широкий полукруг вокруг накрытого рогожкой тела. Никто не толкался, не кричал, не всхлипывал в голос. Лишь мягкий, едва слышный шорох копыт по сухой земле да редкие, очень тихие вздохи. Процессия двинулась неспешно, но уверенно — полукруг пони вытянулся в длинную, чуть извивающуюся цепочку. Никто не отдавал приказов, не повышал голоса. Просто пожилая седоватая кобыла сделала первый шаг влево, за угол дома, — и остальные потянулись за ней, как нить за иглой. Саша постоял ещё несколько секунд, чувствуя, как в груди перекатывается что-то тяжёлое и вязкое. Затем опустил взгляд. Мухтар сидел рядом — уши торчком, глаза блестят, смотрит туда же, куда и хозяин. Саша коротко хлопнул себя по бедру — привычно, как делал десятки раз прежде. Пёс мгновенно вскочил, коротко мотнул хвостом и прижался к левой ноге. Саша двумя пальцами поправил фуражку, сдвинув её чуть назад, чтобы не давила на лоб, и двинулся следом — не спеша, держась шагов на пятьдесят позади. Достаточно далеко, чтобы не вторгаться. И достаточно близко, чтобы всё видеть. Они шли мимо домов. Брёвна потемнели от времени и дождей, стены местами были обмазаны глиной, крыши просели под тяжестью старой соломы и дёрна. На некоторых уже пробивалась трава — тонкая, ярко-зелёная, словно сама земля понемногу возвращала своё. У одного двора стояла телега с высокими бортами — деревянные колёса без железных ободьев. Рядом — плетёная кормушка, в которой ещё оставалось немного сена. Его сладковатый, чуть прелый запах перебивал прочие, более слабые. Дальше начались огороды. Узкие аккуратные грядки, рыхлая тёмная земля. На одной уже взошла морковная ботва — нежная, почти прозрачная на свету. На другой — молодая капуста, сизые листья в каплях росы. Саша поймал себя на том, что машинально считает грядки: раз, два, три… Интересно, сколько пони может прокормиться с такого клочка? Солнце светило прямо в спину, прогревая лопатки сквозь ткань кителя. Под ногами шуршала пожухлая трава, перекатывались мелкие камешки. Дальше показался хлев. Из щелей в стенах доносилось сонное блеяние овец и тонкое, почти детское меканье коз. Саша замедлил шаг, присматриваясь. Животные были настоящие, земные — только карликовые. Овцы едва доставали ему до колена, козы — чуть выше. Шерсть густая, грязновато-белая, глаза большие, влажные. Одна коза подняла голову, посмотрела на него через щель в плетне — и спокойно опустила морду обратно в кормушку. Обыденно. До дрожи обыденно. «Значит, здесь не только разумные пони», — подумал Саша. — «Есть и обычный скот. Как у нас. Только мельче. Интересно, их доят? Едят мясо — или они полностью травоядные? А может, это табу?» Деревня кончилась резко — словно кто-то провёл невидимую черту. Последний плетень, последняя грядка — и сразу поле. Трава пожухлая, но ещё не выгоревшая; тут и там пробивались одуванчики и мелкие синие цветы, похожие на анютины глазки. Саша вдохнул глубже. Лёгкие наполнились свежим, чуть металлическим воздухом. После душного УАЗика и ночи в чужом доме это ощущалось почти как облегчение. Процессия свернула на едва заметную тропу — узкую, протоптанную, с двумя параллельными бороздками от копыт. Саша шёл по ней же, но чуть в стороне. Мухтар держался рядом, иногда опережал на пару шагов, принюхивался к земле. Пройдя метров триста, они вышли к оврагу. Он был не слишком глубокий — метров пять-шесть внизу, — но широкий, с пологими травянистыми склонами. По краям росли низкие колючие кусты и несколько кривых берёзок; их листья уже начали желтеть по краям. На дне, на ровной площадке, стояло кольцо из невысоких деревянных фигур. Саша прищурился. Фигуры были вырезаны грубо, но узнаваемо — пони. Стоящие, сидящие, с наклонёнными головами. Некоторые держали в передних копытах что-то вроде серпов или колосьев. Дерево потемнело от времени, местами покрылось лишайником, но резьба всё ещё читалась отчётливо. В самом центре кольца уже была сложена большая груда брёвен, веток и пучков сухой травы — пирамидой, с пустым пространством внутри. Саша сразу отметил: земля вокруг кострища утоптана давно, но свежих следов почти нет. Значит, готовили заранее. Ещё до того, как нашли тело. Он остановился на краю оврага, чуть в стороне от остальных. Мухтар сел рядом, прижавшись боком к его ноге. Дышал часто, но тихо. Саша опустил руку и почесал пса за ухом — привычным движением, почти не задумываясь. Шерсть была тёплая, чуть влажная от росы, собранной по траве. «Святилище… Нет, это что-то другое. Мы ведь это проходили в школе», — пытался вспомнить он. — «Кеп… Крап… А, точно — капище. Место с идолами у язычников. Значит, и здесь верят во что-то подобное. Только это их боги — или предки, ставшие чем-то вроде святых?» Он медленно обвёл взглядом склон. Трава здесь была гуще, чем в поле, и местами виднелись небольшие холмики — едва заметные, почти слившиеся с землёй. На некоторых торчали плоские камни или короткие обрубки дерева. Ни имён, ни надписей. Просто метки. Если каждый такой холм — могила, деревня явно не молодая. Лет двести, не меньше. Хотя уверенности не было: в этом милиционер разбирался слабо. Саша перевёл взгляд на пони. Они стояли полукругом вдоль края оврага — не толпились, не толкались. Каждый занимал своё место, будто оно давно определено. Жеребята жались к матерям, старики держались чуть поодаль, молодые жеребцы и кобылы — ближе к центру. Вайт стояла почти посередине. Её белая грива светилась в утреннем солнце, как тонкая серебряная нить. Никто не смотрел на него. Ни один пони. Саша для них сейчас был ничем — случайной деталью пейзажа. «И это хорошо», — решил он. — «Пусть пока так и будет. Чем меньше внимания — тем лучше. Наблюдай. Запоминай. Не суйся.» Он глубоко вдохнул. Воздух пах дымом далёких печей, мокрой травой и чем-то едва уловимым, сладковатым — будто нагретой хвоей. Сердце билось ровно, но чуть быстрее обычного. Не страх. Скорее ощущение, что он стоит на краю чего-то очень большого и совершенно чуждого. Саша чуть сдвинулся влево, чтобы тень от чахлого деревца легла на лицо, и продолжил наблюдать. Четверо жеребцов осторожно спустили тело вниз по склону, не разворачивая рогожку, и уложили свёрток на плоский тёмный камень в центре пирамиды. Камень был гладкий, словно отполированный веками, и уже тёплый от близкого огня. Пони отступили, коротко и почти синхронно поклонились, затем поднялись выше по склону, оставив тело наедине с пламенем. Костёр тем временем разгорался по-настоящему. Сначала пламя лизало нижние ветки — робко, с треском, выбрасывая тонкие языки оранжевого света. Потом огонь добрался до сухой сердцевины, ухватился жадно и рванул вверх, треща всё громче и выбрасывая искры в утреннее небо. Запах горящей смолы, полыни и чего-то терпкого, почти лекарственного, поднялся столбом и пополз по оврагу, смешиваясь с сыростью. Во рту появилась горчинка, в ноздрях защипало. Дым был светлым, почти белым, и быстро растворялся в голубом небе. Вайт шагнула вперёд. Она двигалась медленно, почти танцуя — копыта мягко ложились на землю, хвост с белой косой покачивался в такт шагам. В зубах она держала небольшой холщовый мешочек, перевязанный грубой верёвкой. Подойдя к костру, Вайт начала кружить вокруг него по часовой стрелке — широкими, плавными кругами. Каждый раз, проходя мимо тела, она слегка наклоняла голову и встряхивала мешочек. Из него сыпался тонкий порошок. С такого расстояния Саша не мог различить ни цвета, ни текстуры — лишь лёгкую пыль, которая, едва коснувшись пламени, вспыхивала крошечными искрами и исчезала. Костёр становился ярче. Треск — резче. Дым — гуще и ароматнее. Саша стоял на краю оврага и чувствовал, как тепло долетает даже сюда — слабое, но ощутимое. По коже пробежали мурашки от странного, почти физического ощущения чужого таинства. Он не понимал ни слова из тихого напева пони. Не знал, что означает этот танец, порошок, деревянные фигуры с выжженными глазами. Но понимал другое. Это не просто похороны. Это что-то большее — нить, связывающая их всех в одну цепь: живых и мёртвых. Язычники. В самый напряжённый момент — когда пламя взревело особенно ярко, а Вайт замерла в центре круга, — Мухтар резко дёрнул головой назад. Низкий, утробный рык прокатился в его горле — негромкий, но такой, от которого по коже пробегает холод. Саша мгновенно напрягся. Правая рука сама скользнула к кобуре, пальцы легли на холодную кожу, большой палец нащупал клапан. Он не дёрнулся. Медленно, очень медленно начал оборачиваться — сначала корпус, потом плечи, потом голова. Взгляд скользнул по траве, по кустам, по линии горизонта. И остановился. Молодой жеребец стоял в стороне — метрах в двадцати от края оврага, в неглубокой ложбинке между двумя берёзками. Розовая шерсть — яркая, почти неестественная на фоне пожухлой травы и серо-зелёного утра. Молочно-белая грива — густая, кучерявая, словно нарочно завитая. Он был стройным, поджарым, но не худым — мышцы перекатывались под шкурой, когда он едва заметно переступал с копыта на копыто. Светло-голубые глаза смотрели прямо на Сашу. Не мигая. Не отводя взгляда. Мухтар зарычал снова — тише, но настойчивее. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной. Саша не стал вытаскивать пистолет. Только крепче сжал кобуру, ощущая её вес — чтобы помнить, что оружие при нём. Дыхание стало глубже, ровнее. Старая привычка: когда неясно, кто перед тобой, сначала дыши. Потом думай. И лишь затем действуй. Взгляд жеребца не был любопытным. В нём не было страха. Это был взгляд на угрозу — не на врага, а на того, кто не должен здесь находиться. Жеребец не приближался, но и не отступал. Просто стоял и смотрел — так, будто ему поручено следить за чужаком и не спускать глаз. Уши направлены вперёд, ноздри чуть раздуваются, тело напряжено — готово к рывку. По спине Саши пробежал холодок. Не страх — скорее ощущение, что его взвешивают. Оценивают. Как опасный фактор, который нужно держать под контролем. Он медленно убрал руку с кобуры — без резкости, чтобы не спровоцировать, — и повернулся обратно к оврагу. Спину подставил достаточно открыто, чтобы сказать без слов: я тебя заметил. Но нападать не собираюсь. Мухтар всё ещё рычал — уже почти шёпотом, — но перестал рваться вперёд. В это время Вайт прекратила кружить вокруг костра. Она выпрямилась, замерла на миг, будто прислушиваясь к чему-то внутри, и медленно отступила от пламени. Огонь ревел в полную силу, жадно пожирая брёвна, выбрасывая вверх снопы искр, которые таяли в утреннем небе, как снежинки в жару. Тепло стало ощутимее даже на краю оврага — лёгкий жар касался лица, смешиваясь с прохладным ветром, несущим запах горелой древесины. Саша увидел, как Вайт перехватила в зубы что-то маленькое, блестящее — короткий кинжал с костяной рукоятью. Лезвие тускло сверкнуло в лучах солнца. Она стояла прямо; белая грива чуть растрепалась от ветра, но в движениях не было ни дрожи, ни сомнения. По другую сторону костра шагнула кобыла, которую Саша прежде не замечал. Коричневая, с короткой, почти стриженой гривой цвета ржавчины, крепкая, но не массивная — до этого она просто терялась в толпе. Она приблизилась к огню медленно, так, что копыта будто впечатывались в землю. Остановилась в шаге от пламени — там, где жар уже должен был обжигать шкуру, — но не дрогнула. Лишь ноздри раздулись, втягивая дым. Вайт подошла ближе, опустилась на круп и перехватила кинжал удобнее. Движение точное, уверенное — словно не впервые. Один взмах — быстрый, резкий, — и на правой передней ноге выступил порез. Неглубокий, но достаточный: кровь показалась сразу, ярко-алая, стекла по шерсти тонкой струйкой. У Саши внутри всё сжалось — не от ужаса, скорее от тех же мурашек, что сопровождали обряд с самого начала. Он сглотнул; горло неожиданно пересохло. Но взгляда не отвёл. Коричневая кобыла опустилась на землю, поджав передние ноги, морда склонилась почти к траве. Вайт протянула ей ногу с порезом. Та наклонилась и начала слизывать свежую кровь — медленно, почти благоговейно. Язык мелькал в ритме, который казался частью ритуала. Кровь пачкала морду, но кобыла не морщилась, не отстранялась; глаза её на миг закрылись, будто в сосредоточении. «Ну и дикость», — подумал Саша. В груди шевельнулось отвращение, смешанное с чем-то ещё — странным, почти уважительным признанием. Это был их мир. Их обычай. Жёсткий, чужой — но свой. Как старые сказки о древних народах, где кровь наверняка тоже была частью обряда, просто об этом не любили писать. Он не судил. Просто смотрел. Запоминал. Мухтар у ноги тихо поскуливал, насторожённый. Саша положил ладонь на его загривок, провёл пальцами по жёсткой шерсти — мол, спокойно. Это не наша работа. Обряд продолжался. Огонь гудел, становясь выше и ярче; воздух тяжёлел от дыма и смолы, першило в горле, щипало глаза. Вайт отступила от костра. Коричневая кобыла медленно поднялась во весь рост — голова гордо вскинута, уши вперёд, короткая грива взъерошена жаром. В её глазах блестело что-то напряжённое, почти исступлённое. Но то, что произошло дальше, Саша никак не мог ожидать — это ударило, как пуля в упор. Коричневая кобыла шагнула вперёд, обняла Вайт передними ногами — нежно, почти по-сестрински. Копыта сжались на её плечах, и она поцеловала её в обе щёки — быстро, но с силой, оставляя влажный след на тёмной шерсти. Вайт не отстранилась. Лишь закрыла глаза на миг. Прощание. А затем коричневая кобыла развернулась и шагнула прямо в огонь. Она не вскрикнула и не отпрянула. Просто пошла вперёд. Копыта вошли в раскалённые угли с резким шипением. Пламя мгновенно ухватилось за неё, словно живое. Шерсть вспыхнула, коричневая шкура потемнела, по ней побежали тёмные прожилки. Грива загорелась факелом, пряди скручивались и осыпались пеплом. Тело выгнулось от невыносимого жара. Мышцы дёрнулись, ноги на миг подогнулись — но она ещё держалась, стояла в самом центре пламени, пока огонь поднимался всё выше, обволакивая её полностью. Воздух наполнился тяжёлым, сладковатым запахом горящей шерсти и плоти. Только тогда она рухнула — сначала на колени, с глухим стуком, потом всем телом, исчезая среди раскалённых брёвен. Искры взметнулись вверх, пламя взревело сильнее, будто получило желанную жертву. Тело дёрнулось ещё раз — коротко, судорожно — и затихло. Остался лишь треск. И шипение. Саша почувствовал, как тошнота подступает волной — горячей, липкой. Горло сжалось, в животе всё перевернулось. Он присел, упершись рукой в колено, чтобы не упасть. Дыхание стало рваным, поверхностным. На лбу выступил холодный пот. «Не сейчас», — стиснув зубы, подумал он. — «Не здесь. Держись». Мир качнулся. Дым, огонь, неподвижные силуэты пони на краю оврага — всё смешалось в дрожащем мареве. Он заставил себя выпрямиться. Сглотнул. Во рту стояла горечь. В какой-то момент он не сдержался и негромко, почти шёпотом, бросил в сторону оврага: — Блять, да вы настоящие уроды. Голос вышел хриплым, злым, но тихим — не крик, а выдох, который, возможно, никто из них не услышал за треском огня и напевами. Саша развернулся, не дожидаясь конца: внизу обряд продолжался, пони двигались вокруг костра, что-то делали, но ему уже было наплевать, что именно. Ноги тяжелели с каждым шагом, словно земля сама тянула вниз. Мухтар шёл рядом, прижимаясь боком, тихо поскуливая — будто разделяя тошноту хозяина. Розовый жеребец проводил его взглядом — Саша чувствовал это спиной, как прицел в затылок. Выждав пару секунд, тот двинулся следом, держа ту же дистанцию, копыта ступали мягко по траве, не приближаясь, но и не отставая. Ветер усилился, неся дым от костра, и Саша шёл, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этот запах, но он всё равно лез в ноздри, в лёгкие, в память. Под тяжёлые, вязкие мысли он сам не заметил, как вышел к огородам. Всё вокруг выглядело так же, как и час назад: грядки с молодой ботвой, плетни из ивовых прутьев, сараи с покосившимися крышами. Но взгляд зацепился за движение, которого здесь быть не должно. Саша остановился резко и присмотрелся. Овощи росли. Не медленно, не почти незаметно — а прямо на глазах. Ботва вытягивалась, листья разворачивались, наливались плотной зеленью; земля вспучивалась, словно изнутри её что-то толкало, и корнеплоды поднимали почву буграми. Стебли крепли, становились толще, сочнее. Только что это были тонкие ростки — теперь почти зрелые овощи, готовые к сбору. Воздух над грядками дрожал, как в жару, а сама земля едва заметно шевелилась, будто дышала. Саша медленно выдохнул. Отвращение никуда не делось — но к нему примешалось другое чувство, куда более тяжёлое. Это работало. Саша оглянулся в сторону капища — дым всё ещё поднимался столбом, чёрный и густой, клубясь над оврагом. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали сквозь расстояние, и присел на корточки, опираясь рукой о колено. Шестерёнки в голове крутились лихорадочно, складывая всё в единый пазл: только что было самосожжение в обряде с мертвецом — кровь, огонь, коричневая кобыла, шагнувшая в пламя без крика, — а теперь овощи растут, как на ускоренной съёмке. Но как? Как этой жертвой они заставили землю откликнуться? Неужели… Нет, этого не может быть. Хотя почему не может? С самого начала всё было не так: лес, проглотивший дорогу, говорящие пони, хижина с алтарём и мёртвой. Так почему поклонение идолам не может давать реальный результат? Почему ритуал не может работать как магия? Слово неприятно царапнуло сознание, но подходило слишком точно. Магия. Если это правда, то перед ним не просто средневековье с лошадьми, а мир, где законы куда опаснее привычных. Он поднялся, чувствуя, как хрустнули колени от напряжения. В животе всё ещё бурлило от тошноты, ладони вспотели, рубашка липла к спине. С мыслью о том, что ещё здесь может оказаться возможным, он направился к машине. Летающие пони? Заклинания? Или хуже — они смогут воздействовать и на него? Надо быть осторожнее. Машина — его преимущество. Оружие, техника, Мухтар. Если магия здесь работает, значит, и он должен держаться за то, что понимает. УАЗик стоял там же, где он его оставил: мотор остыл, пыль осела тонким слоем на капоте, мигалка тускло блестела в утреннем свете. Саша открыл водительскую дверь — та скрипнула ржаво — и сел за руль. Сиденье прогнулось под весом, руль оказался холодным в ладонях. Мухтар запрыгнул на заднее сиденье сам, без команды; пёс был насторожен, уши торчком, дыхание частое, но молчал. Руки у Саши слегка дрожали, пальцы не сразу нащупали молнию на кармане. Он достал фляжку с водкой, потёртую, с вмятиной от давнего удара, открутил крышку и сделал жадный глоток. Жидкость обожгла горло и разлилась теплом по груди, оставив кисло-горький привкус, от которого на глаза навернулись слёзы. Он занюхал рукавом кителя, вдохнув запах пота и пыли, и тихо сказал, глядя в лобовое стекло: — К чёрту всё это. Лучше уехать отсюда, пока не стало хуже. Не могут же быть все такими же жестокими дикарями. Должны быть и другие. Те, кто хотя бы не сжигает своих. С таким настроем — злым, решительным, с привкусом водки на губах — Саша повернул ключ в зажигании. Двигатель кашлянул, подёрнулся и заурчал ровно, уверенно. Машина тронулась с места, колёса зашуршали по утоптанной земле. Он поехал к выходу из деревни, не оглядываясь. Тропа вилась между домами, мимо плетней и сараев, где ещё вчера всё казалось почти мирным. Как выяснилось, не все пони ушли на ритуал. У ворот, на небольшой возвышенности у околицы, стояли пятеро или шестеро крепких жеребцов — бурые, серые, с короткими гривами. Они молча провожали машину взглядами; большие глаза блестели в утреннем солнце, а копья в копытах были чуть приподняты — простые, деревянные, с каменными или костяными наконечниками. Саша почувствовал, как по спине пробежало напряжение, но скорости не сбросил. Они не кричали, не бежали следом — только смотрели, переминаясь с копыта на копыто, пока УАЗик не миновал их. Оставив деревню в клубах пыли, он выехал на подобие дороги. Не асфальт — просто широкая утоптанная полоса, разбитая колёсами телег, с выбоинами, где дождь размывал глину. По бокам тянулись поля: пожухлая трава, но уже с молодыми всходами — теми самыми, что выросли у него на глазах. Дорога уходила к горизонту, где холмы сливались с небом. Ветер через приоткрытое окно нёс запах воды или леса — далёкий, свежий, почти обнадёживающий. Саша вдавил газ сильнее. УАЗик зарычал, подпрыгивая на кочках. «Только вперёд. Найду города, дороги, нормальных. Не может быть, чтобы весь этот мир жил кострами и идолами. Должны быть и другие». Мухтар лёг на заднем сиденье, положив морду на лапы, но глаза оставил открытыми — следил за дорогой. Саша бросил взгляд в зеркало заднего вида: пыль медленно оседала, деревня растворялась в мареве. И всё же ему показалось, что среди клубов мелькнула розовая фигура. «Пусть», — подумал он. — «Я уехал. А они остаются со своим огнём». Дорога тянулась вперёд. Холмы, поля, небо без единого облака. Простор казался бесконечным. И именно поэтому в этой тишине было что-то тревожное.