Эквус: путь Чёрного Лебедя

Милиционер шагнул вперёд и остановился прямо на пороге. Из проёма дохнуло спёртым, затхлым воздухом, от которого он машинально поморщился — запах был густой, тяжёлый, словно в этой хижине не проветривали месяцами. Он прижал пистолет к груди и медленно двинулся внутрь. Доски пола жалобно застонали под сапогами, хоть он и старался ступать мягко. Глаза постепенно различили детали: низкий потолок, перекосившийся от времени, стены, увешанные чем-то вроде пучков трав, но уже высохших и почти трухлявых. Они свисали длинными космами, напоминая седые волосы, и источали терпкий, горьковатый запах, от которого у Саши засвербело в носу. Вдоль стены стоял массивный сундук с облупившейся краской. Крышка его была чуть приоткрыта, но разобрать чем он был наполнен не выходило. Человек на секунду зажал губы и с усилием проглотил скопившуюся в горле горькую слюну, чтобы не выругаться в полный голос. В углу стояла лавка, заваленная всяким хламом: кости неопределённого происхождения, пустые глиняные кувшины, половина ржавой пилы. В одном из углублений стены висел старый кожаный мешок, явно давно не тронутый руками. Саша сделал ещё шаг, держа пистолет наготове, и прошёл взглядом по каждому углу, по каждому закутку. Сердце громко билось, и он всё время прислушивался, не послышались ли ему чей-то шорох или движение. Но, кроме его собственного дыхания и тихого постанывания старого пола, внутри царила тишина. Его взгляд оказался прикован к двери в одну из комнат — низкой, узкой, в противоположной стене. Оттуда, казалось, тянуло ещё более густым, тягучим запахом сырости и чего-то мясного. Милиционер поднял пистолет и морщась от вони, медленно направился к ней. Он без промедления толкнул дверь и, когда та с тихим скрипом поддалась, сразу ощутил, что запах стал гуще, тяжелее. Его чуть не вывернуло — резкий дух застоявшейся крови смешивался с тухлой сыростью и гарью, будто здесь когда-то что-то жгли и не проветривали. На пороге он замер. Глаза уткнулись в то, что врезалось в память мгновенно и намертво: в конце тесной комнатушки стоял каменный алтарь. Сырая плита с неровно сбитыми краями, вся покрытая пятнами тёмно-бурой засохшей крови. На её поверхности местами блестели застывшие капли, а по бокам, словно ручейки, тянулись давно высохшие полосы, потёки. Саша сглотнул — горло пересохло, будто он неделю провёл в степи без воды. Рука с пистолетом задрожала, но он всё же заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Казалось, ноги налились свинцом, но он упорно приближался. Чем ближе он подходил, тем отчётливее видел всё вокруг: пол вокруг алтаря был усыпан обрывками тряпок, будто кто-то вытирал ими кровь, а потом бросал. В углах стояли глиняные миски с засохшими чёрными комками внутри. На стенах угадывались странные рисунки — выцарапанные острым предметом круги, пересечённые крестами и треугольники, напоминающие символы на побрякушках оленя. Саша остановился в двух шагах от алтаря. Пахло так сильно, что глаза заслезились. Он морщился, попытался дышать ртом, но это лишь делало вкус вони ещё ощутимее. Саша уже собрался было обойти алтарь, когда вдруг в тишине послышался шорох. Тихий, но такой отчётливый, что кровь мгновенно похолодела в жилах. Звук исходил из тёмного угла комнаты, будто там кто-то зашевелился в куче тряпья. Саша дёрнулся, рефлекторно вскинул пистолет и резко повернулся на звук. Его дыхание сбилось, губы сжались в тонкую линию, а мышцы напряглись так, что скулы заныли. — Стоять! — выкрикнул он, но тут же понял, что прозвучал намного тише, чем бы ему хотелось. Милиционер застыл, держа пистолет на вытянутых руках. Его пальцы побелели от напряжения, дыхание стало коротким и хриплым. В полумраке большие красные глаза смотрели прямо на него, не мигая. Они были через чур крупными, чтобы принадлежать человеку или какому либо животному. Шорох стих, но сердце у Саши продолжало колотиться так, будто грозилось пробить рёбра. Женский голос с хрипотцой, словно надорванный, раздался из того самого угла. Слова были неразборчивыми, чуждыми, будто из какого-то несуществующего языка. — Не д-двигаться! Это милиция! Я готов стрелять на поражение! — выкрикнул он, но голос предательски дрогнул и зазвучал не угрожающе, а почти умоляюще. Существо в углу не двинулось, лишь глаза продолжали смотреть прямо в него, отчего по спине у милиционера пробежал ледяной холодок. — Так… Спокойно… Всё под контролем, — бормотал он себе под нос, пытаясь удержать руки от дрожи. Шаг за шагом он продвигался вперёд, держа на мушке эти алые глаза. Под ногами хрустели тряпки и что-то твёрдое, от чего в голове звенело ещё громче. И вот, когда расстояние сократилось до пяти шагов, Саша наконец смог рассмотреть существо. На куче тряпья, среди обрывков верёвок и пятен засохшей крови, лежало нечто отдалённо напоминающее лошадь — или скорее пони. Небольшая, пепельно-серого окраса, кобыла была крепко связана грубыми верёвками по всем ногам. Её бок тяжело поднимался и опускался, а из-под спутанной гривы тянулась тёмная полоса запёкшейся крови. Видать, что кто-то ударил её чем-то тяжёлым по виску, оставив глубокую рану. Саша сглотнул, невольно опустив пистолет чуть ниже. Он всё ещё не решался подойти ближе. А пони в это время снова зашевелилась. Из горла вырвался хриплый, надорванный звук — то ли стон, то ли какое-то уродливое бормотание. Она будто пыталась говорить, но язык её не слушался: звуки рвались отрывками, сипло, с натугой, словно сквозь рваное горло. — Гх… хр-а… шш… ррх… «Почему я? Почему это со мной происходит? Вчера Дима… А сейчас вот это?! Неужели я тоже умру? Нет, нет. Этого просто не может быть, это всё бред сивой кобылы, белая горячка, глупый и несуразный кошмар!» Хрип повторился — громче, настойчивее. Саша закрыл глаза и судорожно вдохнул. В висках загудело. Казалось, череп вот-вот лопнет. В голове будто открылась трещина, и из неё хлынуло всё сразу — страх, усталость, бессонница, воспоминания последних суток. Единственный человек качнулся, стиснув голову руками. Пальцы ослабли. Пистолет выскользнул и с грохотом ударился о пол. Звук рванул по нервам, как выстрел. — Нет, нет, нет… Не надо… Не могу… Хватит! — прошептал Саша, пятясь. Человек вскрикнул, рванулся к двери, но почти сразу споткнулся, едва не растянувшись на полу. Инстинкт заставил его обернуться и он вспомнил — пистолет! Саша резко развернулся и зацепил рукой что-то острое, почувствовав, как кожа лопнула и ладонь залила липкая кровь. Не обращая внимания на это, милиционер схватил оружие, рывком поднялся, чуть не сбив плечом косяк, и, запнувшись о порог, вылетел из хижины. Холодный воздух хлестнул по лицу, обжёг лёгкие. Он бежал, не разбирая дороги, ломясь сквозь ветки, и только метров через тридцать понял, что больше не в силах сдерживать крик. — Пожалуйста! Кто-нибудь слышит меня?! Помогите! Эхо прокатилось по тёмному лесу, разбиваясь о деревья. В ответ — тишина. Только ветер шевелил ветви, будто кто-то тихо шептал в ответ из самой тьмы пленнику страха и отчаяния — жалкому в этот миг двадцатитрёхлетнему лейтенанту милиции Александру Лебедеву.

***

Саша сидел, уронив голову на руль, и сжимал его так, что побелели костяшки пальцев. Пластмасса под ладонями была холодной и чуть влажной — от пота, а может и от тумана, пробравшегося в салон через приоткрытое окно. Он дышал часто, рывками, будто не мог надышаться. Но не от усталости — ноги уже не болели, дыхание не сбивалось. Страх. Вот что сжимало грудь, будто кто-то изнутри залил его свинцом. Он пытался выровнять дыхание, но в голове всё ещё метались обрывки — глаза, алтарь, запах крови, голос. — Что это было? — прошептал он сам себе, не поднимая головы. Ответа не последовало. Только собственный хриплый выдох ударился о холодное стекло и вернулся назад эхом. Минуты тянулись вязко, одна за другой. Он смутно помнил, как сел в машину, как добрался до неё — просто шёл, как во сне, а потом оказался здесь, за рулём, будто кто-то подвёл и усадил. Мотор молчал, только лёгкий ветер гонял по дороге сухие листья. Внутри царила такая тишина, что он слышал, как где-то в глубине кузова потрескивает остывший металл. Пальцы всё ещё дрожали. Он разжал их, откинулся на спинку сиденья и, зажмурившись, вжал виски в ладони. Хотелось закрыться от всего — от этого леса, от воспоминаний, от самого себя. Но тело не отпускало. В груди что-то сжималось, а в животе — противный, почти физический голод. Желудок подал о себе глухим урчанием. Саша поморщился. — Да чтоб тебя… — пробормотал он, глядя на приборную панель. Он потянулся к бардачку. Внутри — старый фонарик, какие-то бумаги, протоколы, да пара карамелек-рачков. — Прекрасно, — выдохнул он. — Просто идеально. Сухость во рту стала невыносимой. Язык будто прилип к нёбу. Он сглотнул — безрезультатно. Тело требовало хоть чего-то: глотка воды, хлеба, любого ощущения нормальности. Он даже был готов снова закурить, хоть и бросил после армии эту вредную привычку. «Дыши. Просто дыши. Ты жив… Пока жив». — Саша закрыл глаза, пытаясь собраться. Голод накатил с новой силой, и сухость во рту стала почти невыносимой. Саша поморщился, пытаясь вспомнить, что у него есть с собой. И тут его осенило — консервы! Тушёнка, вода, аптечки, что он забрал у тех бандитов в лесу. Всё это лежало на заднем сиденье, рядом с авоськой, рядом с… Телом Димы. Он сглотнул, подавляя тошноту от этой мысли, и медленно откинулся на спинку сиденья. Надо было поесть, хоть что-то сделать, чтобы вернуть себе контроль. Он потянулся к заднему сиденью, стараясь не думать об этом сейчас, и нашарил сумку. Пальцы нащупали холодную банку тушёнки и алюминиевую фляжку с водой. Саша вытащил их, поставил на приборную панель и замер, глядя на мутную этикетку. «Говядина тушёная, ГОСТ». Обычная, знакомая вещь. Что-то из той, нормальной жизни, где не было ни говорящих лошадей, ни алтарей с кровью, ни бесконечного леса. Он уже потянулся, чтобы найти нож или ещё что-то и вскрыть банку, как вдруг что-то кольнуло в груди. Не голод, не страх — что-то другое. Тишина. Она была слишком густой, слишком… Неправильной. Саша нахмурился, прислушиваясь. Лес вокруг молчал — ни шороха ветра, ни далёкого треска сучьев, ни птичьего крика. Но чего-то ещё не хватало. Чего-то привычного, живого. И тут его будто током ударило. — Мухтар, — выдохнул он, резко выпрямляясь. Сердце заколотилось быстрее. Он крутанул головой, оглядывая салон, будто пёс мог каким-то образом оказаться внутри. Пусто. Саша повернулся к окну, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Тени деревьев вытянулись, сливаясь в сплошную тьму, но нигде — ни у машины, ни в зарослях — не было видно знакомой фигуры овчарки. Ни блеска шерсти, ни жёлтых глаз, ни торчащих ушей. — Мухтар! — позвал он, толкнув дверь и вываливаясь из УАЗика. Холодный воздух хлестнул по лицу, но он не обратил внимания. — Мухтар, ко мне! Голос его раскатился по лесу, но ответа не последовало. Только эхо, глухое и короткое, вернулось обратно. Саша обошёл машину, вглядываясь в каждый куст, в каждую тень. Ничего. Пёс исчез, будто растворился в воздухе. Он замер, пытаясь восстановить в памяти последние минуты. Хижина, алтарь, те глаза, его бегство… Он приказал Мухтару сидеть у двери. Точно приказал. И пёс был там — сидел, настороженно глядя на вход, когда Саша шагнул внутрь. Но потом… Бежал ли Мухтар за ним, когда он, обезумев от страха, рванул из хижины? Саша закрыл глаза, сжимая виски. Картины в голове путались, но он был почти уверен — пёс не бежал за ним. Он не слышал лая, не чувствовал тёплого бока рядом, когда ломился через кусты. Мухтар остался там, у порога. Или… Его там уже не было? Мысль ударила, как выстрел. А если он ошибся? Если пёс ушёл раньше? Или… Его неведанная голодная тварь утащила? — Нет, нет, нет, — пробормотал Саша, качая головой. — Этого не может быть. Он бы лаял, он бы… Он бы дал знать. Но лес молчал, и эта тишина была хуже любого шороха. Саша вернулся к машине, прислонился к капоту и сжал кулаки. Пальцы всё ещё дрожали, а ладонь, порезанная в хижине, саднила, напоминая о том кошмаре. Он заставил себя дышать медленнее, глубже, пытаясь прогнать панику. Мухтар — тренированная собака, он не мог просто так пропасть. Может, учуял что-то и пошёл по следу? Или… Саша сглотнул, отгоняя мысль, что кто-то — или что-то — могло забрать пса. Он снова обошёл машину, вглядываясь в землю. Следов не было — ни отпечатков лап, ни примятой травы. Будто Мухтар испарился. Саша присел на корточки, вглядываясь в тёмную землю, и вдруг заметил кое-что. У самого колеса, в грязи, виднелся слабый отпечаток — не лапы, а чего-то другого. Копыта. Маленького, аккуратного, совсем не похожего на след того оленя. Сердце снова заколотилось. Он провёл пальцем по отпечатку, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Это что ещё за чертовщина? — прошептал он, поднимая взгляд к лесу. Тишина давила, но теперь она казалась не просто пустой — она была живой, будто кто-то затаился в тенях, наблюдая. Саша медленно поднялся, сжимая автомат, который всё ещё висел на шее. Надо было возвращаться к хижине. Если Мухтар там, если он ушёл по следу или… Если его забрали, ответы должны быть там. Но одна мысль о том, чтобы снова шагнуть в тот полумрак, к алтарю и тем глазам, заставляла желудок сжиматься. — Мухтар, — тихо позвал он ещё раз, почти без надежды. Лес ответил лишь шорохом ветра. Саша стиснул зубы, чувствуя, как решимость борется со страхом. Он не мог бросить пса. Не после Димы. Не после всего. Быстро схватив фонарик из бордочка, да проверив пистолет в кобуре и, бросив последний взгляд на УАЗик, двинулся обратно к хижине, вглубь этого проклятого леса, где, казалось, сама реальность трещала по швам. Саша шагал быстро, иногда переходя на бег, когда страх подгонял, а лес вокруг сгущался в тёмный лабиринт. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за форму, но он не останавливался. Фонарик в кармане глухо постукивал о бедро, напоминая о своей тяжести. Лес был всё тем же — густым, непроницаемым, с запахом хвои и сырости, но теперь он казался ещё более чужим. Тени сосен и берёз сплетались в причудливые узоры, и каждый шорох заставлял Сашу вздрагивать, сжимая автомат сильнее. Он пробежал ещё метров сто, когда впереди мелькнула рыжая вспышка. Саша замер, вскинув оружие, но тут же опустил его, выдохнув с облегчением. Лиса. Самая обычная, с пушистым хвостом и острой мордочкой. Она остановилась в десятке метров, уставившись на него блестящими глазами, словно оценивая. Саша смотрел на неё, чувствуя, как сердце постепенно замедляется. Лиса была настоящей, живой — не как тот странный олень с побрякушками. Она фыркнула, мотнула головой и скрылась в кустах, оставив лишь лёгкий шорох. — Ну хоть ты нормальная, — пробормотал Саша, вытирая пот со лба. Он двинулся дальше, стараясь держать ритм. Шаг, бег, снова шаг. Лес, казалось, дышал вместе с ним, но не помогал — каждая тропка вела в никуда, каждый поворот выглядел одинаково. Саша ориентировался по памяти, надеясь, что идёт в правильном направлении. Хижина не могла быть далеко — он бежал от неё не больше получаса назад. Наконец, сквозь просвет в деревьях показались знакомые очертания. Хижина стояла там же, между двух старых сосен, укрытая кустами сирени. Но теперь, в сгустившейся тьме, она выглядела ещё зловещее. Брёвна, почерневшие от времени, казались обугленными, будто после пожара. Мутное окно отражало слабый свет луны, превращая его в тусклый, мертвенный отблеск. Живые ветви, оплетающие стены, шевелились на ветру, словно пальцы, тянущиеся к незваному гостю. Саша почувствовал, как волосы на затылке шевелятся, но сжал челюсти и шагнул ближе. — Мухтар, — тихо позвал он, надеясь, что пёс где-то рядом. Тишина. Только ветер посвистывал в кронах. Саша остановился у порога. Дверь была открыта — тяжёлая, из грубых досок, она слегка покачивалась, поскрипывая на ржавых петлях. Внутри зияла тьма, густая, как дёготь, и оттуда тянуло тем же затхлым запахом — сыростью, гнилью и чем-то мясным. Он сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм. Войти туда снова? К алтарю, к тем глазам? Нет, только не это. Не сейчас. Он заставил себя отвести взгляд от дверного проёма и медленно двинулся вокруг хижины, держа автомат наготове. Фонарик он достал из кармана, щёлкнул кнопкой — жёлтый луч вырвался вперёд, выхватывая из темноты детали. Стены, покрытые мхом и лишайником, казались живыми, будто дышали. Саша водил лучом по брёвнам, по кривой раме окна, по кустам, которые цеплялись за его форму. Каждый шаг отдавался в ушах, как удар молота, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он обошёл угол хижины, внимательно осматривая каждый сантиметр. Земля под ногами была влажной, усыпанной жёлтыми иглами и листьями. Следов Мухтара не было — ни отпечатков лап, ни примятой травы. Саша стиснул зубы, стараясь не поддаваться панике. Он обогнул заднюю стену, где кусты росли гуще, почти сливаясь с брёвнами. Луч фонаря скользнул по земле, и вдруг что-то заставило его замереть. Яма. Небольшая, но с отвесными краями, вырытая так аккуратно, что казалась была рукотворной. Саша был уверен — её не было, когда он выбегал из хижины. Он бы заметил. Или… Память снова подводила? Он шагнул ближе, чувствуя, как холод пробирает до костей. Луч фонаря нырнул в яму, и Саша замер, будто громом поражённый. На дне, в грязи и листьях, лежал Мухтар. Пёс был неподвижен, его шерсть слиплась от сырости, а глаза — закрыты. Лапы были странно подогнуты, будто он пытался выбраться, но не смог. Яма была слишком глубокой — не меньше двух метров, с гладкими стенами, из которых даже тренированная овчарка не выбралась бы. Саша сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм. Мухтар был жив — грудь его едва заметно поднималась, но дыхание было слабым, еле уловимым. — Мухтар! — выкрикнул Саша, падая на колени у края ямы. — Держись, старик, я тебя вытащу! Голос его дрогнул, но пёс, услышав его, внезапно шевельнулся. Мухтар поднял голову, его жёлтые глаза блеснули в свете фонаря, и он тихо, радостно поскулил, слабо махнув хвостом. Это был не просто звук — в этом поскуливании было столько облегчения, столько веры в то, что хозяин вернулся за ним, что Саша почувствовал, как в груди защемило. Мухтар смотрел на него, и в его взгляде читалась надежда, будто он знал, что его не бросят. — Я здесь, я здесь, — пробормотал Саша, лихорадочно оглядываясь. Надо было вытащить пса, и быстро. Гладкие стены ямы не давали шанса выбраться самостоятельно — слишком отвесные, слишком глубокие для дикого зверя, попавшего в ловушку. Он попытался прикинуть, чем можно помочь, и тут его осенило — верёвки! Те самые грубые путы, которыми была связана та… Лошадь в хижине. Они были крепкими, толстыми, их точно хватило бы, чтобы вытащить Мухтара. А может, в глубине хижины найдётся ещё что-то подходящее — моток верёвки, канат, что угодно. Саша поднялся, сжав фонарик так, что пальцы побелели. Он бросил взгляд на Мухтара, который снова тихо поскулил, будто подбадривая. — Потерпи, старик, я сейчас, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал. Хижина стояла в нескольких шагах, чёрная и зловещая, словно вырезанная из ночного кошмара. Её почерневшие брёвна казались ещё темнее в лунном свете, а кусты вокруг шевелились, будто живые. Саша сглотнул, чувствуя, как страх снова подкатывает к горлу, но мысль о Мухтаре, о его доверчивых глазах, заставила стиснуть зубы. Он должен был это сделать. Ради пса, ради себя самого, чтобы не потерять ещё одного друга в этом проклятом лесу. Саша шагнул к открытой двери хижины. Она всё ещё покачивалась на ржавых петлях, поскрипывая, как стон какого-то древнего существа. Внутри зияла тьма, густая и непроницаемая, пахнущая сыростью и кровью. Он щёлкнул фонариком, луч выхватил знакомые очертания — низкий потолок, пучки сухих трав, сундук с облупившейся краской. Но Саша не стал задерживаться. Его взгляд сразу метнулся к узкой двери в противоположной стене, той самой, за которой он видел ту… Лошадь. Пепельно-серую, связанную, с кровавой раной на виске. Те самые верёвки, которыми она была стянута, должны быть там. Он глубоко вдохнул, стараясь не думать о тех алых глазах, о хриплом голосе, о том, что эта тварь могла быть всё ещё там. Пистолет в кобуре холодил бедро, автомат висел на груди, но Саша знал — оружие уже не спасёт потрёпанную психику. Он шагнул к двери, держа фонарик перед собой, как щит. Луч света дрожал, отбрасывая длинные тени, которые плясали на стенах, словно насмехаясь. Запах крови и гнили ударил в ноздри, заставив желудок сжаться, но Саша заставил себя двигаться дальше. Он толкнул дверь, и она поддалась с тем же скрипом, открывая тёмный проход к комнате с алтарём — и к той самой связанной лошади, чьи глаза всё ещё горели в его памяти, как угли. Саша шагнул в тесную комнатушку, и луч фонарика, дрожащий в его руке, выхватил из тьмы знакомый каменный алтарь. Запах крови и гнили ударил в ноздри с новой силой, заставляя горло сжиматься, но он стиснул зубы и направил свет прямо в угол, где в прошлый раз видел ту… Кобылу. Она была там — пепельно-серая, всё ещё связанная грубыми верёвками, лежала на куче тряпья, среди обрывков и пятен засохшей крови. Её голова была чуть наклонена, спутанная грива свисала, закрывая рану на виске. Саша замер, держа фонарик и пистолет наготове. Луч света дрожал, выхватывая её неподвижную фигуру. Глаза, те самые алые глаза, что так напугали его в прошлый раз, были закрыты. Он сделал осторожный шаг вперёд, прислушиваясь к каждому звуку. Тишина была гнетущей, нарушаемой лишь его собственным дыханием и скрипом половиц под сапогами. Кобыла не шевелилась. Ни звука, ни движения — ничего. Он подошёл ближе, сокращая расстояние до пары метров, затем до метра. Сердце колотилось, отдаваясь в висках, но он заставил себя двигаться. Луч фонарика скользнул по её телу, по спутанной гриве, по верёвкам, туго стягивающим её ноги. Саша пригляделся, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни. Грудь кобылы не поднималась. Ни вдоха, ни выдоха. Он остановился в полуметре от неё, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Что-то подсказывало ему, что она не просто спит. Саша сглотнул, подавляя желание развернуться и бежать. Он опустился на одно колено, не отводя луча фонарика от её морды. Теперь он ясно видел — глаза закрыты, но веки не дрожали, как у спящего. Её морда была неподвижной, словно высеченной из камня. Он протянул дрожащую руку, всё ещё сжимая пистолет в другой, и осторожно коснулся её шеи, чуть ниже гривы. Она была холодной. Пульса не было. Ни малейшего намёка на жизнь. Кобыла была мертва. Саша отдёрнул руку, будто обжёгся. В груди заклокотало, смесь страха и облегчения боролась с тошнотворным чувством, что он стоит рядом с ещё одним мёртвым телом. «Наверное, от этой травмы», — мелькнула мысль. Та рана на виске, глубокая, с запёкшейся кровью, выглядела смертельной. Может, она истекла кровью, пока он метался по лесу. Или кто-то… Что-то добило её. Он сглотнул, отгоняя эту мысль, но она упрямо лезла в голову. Он посветил фонариком на верёвки, которые всё ещё стягивали её ноги. Они были толстыми, грубыми, с узлами, завязанными с какой-то звериной силой. Достаточно крепкими, чтобы спустится по ним и вытащить Мухтара из ямы. Саша стиснул зубы, стараясь не смотреть на мёртвую кобылу. Надо было взять эти верёвки и уйти. Ради Мухтара. Он не мог позволить себе снова поддаться панике. Саша осторожно потянулся к путам, стараясь не касаться холодной шкуры. Пальцы дрожали, но он заставил себя сосредоточиться. Один узел, другой — верёвки поддавались неохотно, но он всё же начал их развязывать, стараясь не думать о том, что лежит перед ним. Запах смерти, смешанный с сыростью и кровью, давил на виски, но он упрямо продолжал. Мухтар ждал. Это было важнее всего. Саша, стиснув зубы, продолжал развязывать грубые верёвки, стараясь не смотреть на неподвижное тело кобылы. Пальцы скользили по шершавым узлам, липким от грязи и засохшей крови. Каждый раз, когда его рука случайно касалась холодной шкуры, по спине пробегал озноб, но он заставлял себя продолжать. Мухтар ждал. Это было единственное, что держало его в этом проклятом месте. Наконец, последний узел поддался, и верёвки, тяжёлые и влажные, оказались у него в руках. Он отступил на шаг, держа путы в одной руке, а фонарик — в другой. Луч света скользнул по верёвкам, и Саша быстро осмотрел их. Они были длинными — метра по три с половиной, а то и больше, крепкими, хоть и грубо сплетёнными. Должно хватить, чтобы привязать к дереву и спуститься в яму. Он сглотнул, бросив последний взгляд на мёртвую кобылу. Её закрытые глаза и застывшая морда казались ещё более зловещими в тусклом свете фонаря. Саша повернулся и, не оглядываясь, поспешил к выходу из хижины. Холодный воздух леса ударил в лицо, когда он выбрался наружу. Тьма сгустилась ещё сильнее, и хижина теперь выглядела как чёрный силуэт, растворяющийся в тенях сосен. Саша крепче сжал верёвки и фонарик, чувствуя, как сердце колотится от смеси страха и решимости. Он быстро добрался до ямы, где всё ещё лежал Мухтар. Пёс, увидев его, снова тихо поскулил, слабо махнув хвостом. Его жёлтые глаза блестели в луче фонаря, полные доверия, и это придало Саше сил. — Сейчас, Мухтарчик, сейчас, — пробормотал он, опускаясь на колени у края ямы. Саша огляделся, выбирая ближайшее дерево — крепкую сосну с толстым стволом, стоявшую в метре от ямы. Он обмотал верёвку вокруг ствола, затянув узел так крепко, как только мог. Проверил — держит. Затем сбросил свободный конец в яму, прикинув, что длины хватит, чтобы достать до дна. Глубина была приличной, но верёвка, к счастью, оказалась достаточно длинной. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. Страх, что кто-то — или что-то — нападёт, пока он будет в яме, сжимал грудь. Лес вокруг был слишком тихим, и эта тишина казалась живой, подстерегающей. Саша бросил взгляд по сторонам, водя фонариком по кустам и деревьям. Ничего. Только тени и слабый шорох ветра. Он сжал автомат, висевший на груди, и начал осторожно спускаться. Верёвка скрипела под его весом, грубые волокна впивались в ладони, но Саша двигался медленно, упираясь сапогами в гладкие стены ямы. Каждый шорох, каждый скрип заставлял его замирать, ожидая нападения, но лес молчал. Достигнув дна, он опустился рядом с Мухтаром. Пёс, почувствовав его близость, снова поскулил, слабо ткнувшись мордой в его руку. Шерсть была влажной, липкой от грязи, но тепло живого тела придало Саше уверенности. — Ну, давай, старик, — тихо сказал он, обвязывая верёвку вокруг груди Мухтара, стараясь не затянуть слишком сильно. Пёс был тяжёлым, ослабевшим, но не сопротивлялся, доверчиво глядя на него. Саша закрепил узел, проверил, чтобы он не соскользнул, и начал медленно тянуть, придерживая Мухтара за ошейник. Подъём был мучительно медленным. Саша карабкался по верёвке, упираясь ногами в стену, одновременно подтягивая пса. Мухтар слабо перебирал лапами, помогая, но сил у него почти не осталось. Саша чувствовал, как пот стекает по спине, а мышцы дрожат от напряжения. Каждый раз, когда верёвка скрипела или земля осыпалась под сапогами, он замирал, ожидая, что сейчас из тьмы выскочит что-то ужасное. Но ничего не происходило. Лес оставался безмолвным, словно затаился, наблюдая. Наконец, после бесконечных минут, Саша выбрался на край ямы, вытаскивая Мухтара за собой. Пёс тяжело дышал, но, оказавшись на твёрдой земле, тут же попытался встать, слабо виляя хвостом. Саша рухнул на колени, переводя дух. Его руки дрожали, ладони горели от верёвки, но облегчение накатило, как тёплая волна. Мухтар был жив. Он справился. — Молодец, старик, — прошептал Саша, поглаживая пса по загривку. Мухтар лизнул его руку, и этот простой жест чуть не заставил его глаза защипать от слёз. Он не мог потерять ещё одного друга. Не здесь, не в этом проклятом месте. Саша поднялся, помогая Мухтару встать. Пёс был слаб, но держался на ногах, упрямо прижимаясь к его ноге. Саша бросил взгляд на хижину — чёрный силуэт, всё ещё зловещий, но теперь казавшийся чуть менее пугающим. Он сделал своё дело. Верёвки, яма, Мухтар — всё позади. Пора было уходить. Он подхватил фонарик, проверил автомат и, поддерживая Мухтара, медленно двинулся к УАЗику. Лес вокруг был всё таким же тёмным, тени сосен шевелились, словно живые, но Саша старался не смотреть по сторонам. Шаг за шагом, с псом, тяжело дышащим рядом, он пробирался через заросли, ориентируясь на смутные воспоминания о тропе. Мухтар ковылял, но не отставал, его присутствие было единственным, что удерживало Сашу от того, чтобы снова поддаться панике. Машина была где-то там, впереди, и он должен был до неё добраться. Он должен был выбраться из этого леса… Нет, они — Саша и Мухтар. Саша и Мухтар медленно пробирались через тёмный лес, шаги гулко отдавались в тишине. Мухтар ковылял рядом, тяжело дыша, но упрямо держался близко к ноге, словно боялся снова потеряться. Саша то и дело оглядывался, водя фонариком по теням, ожидая, что из мрака вот-вот выскочит что-то — или кто-то. Но лес оставался безмолвным, только слабый ветер шуршал в кронах, да изредка хрустела ветка под сапогами. Автомат оттягивал плечо, а порезанная ладонь саднила, но Саша стиснул зубы, сосредоточившись на одном — дойти до УАЗика. Наконец, сквозь заросли мелькнул знакомый силуэт машины. Саша выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение чуть отпускает грудь. Машина стояла там же, где он её и оставил, покрытой тонким слоем росы, блестевшей в лунном свете. Он открыл водительскую дверь, помог Мухтару забраться на заднее сиденье, где пёс тут же свернулся, уткнувшись носом в лапы. Его шерсть всё ещё была влажной от грязи, но он выглядел спокойнее, чем час назад. Саша забрался в салон, бросил автомат на пассажирское сиденье и полез за оставленным хлебом. Рядом лежала фляга с водой, холодная и тяжёлая. Он отломил кусок хлеба, чёрствого, но всё ещё мягкого внутри, и откусил, почти не чувствуя вкуса. Хлеб скрипел на зубах, но желудок благодарно заурчал, принимая хоть какую-то еду. Саша отвинтил крышку фляги, сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как холодная вода смывает сухость из горла. Он протянул флягу Мухтару, плеснув немного воды в ладонь. Пёс лениво лизнул, но больше смотрел на него, чем пил, будто проверяя, не уйдёт ли хозяин снова. — Всё, Мухтар, мы на месте, — тихо сказал Саша, поглаживая пса по загривку. Мухтар слабо вильнул хвостом и уложил морду на лапы, закрыв глаза. Саша откинулся на сиденье, чувствуя, как усталость наваливается, словно тяжёлый тулуп. Глаза слипались, тело ныло от напряжения, а разум всё ещё цеплялся за образы — яма, хижина, мёртвая кобыла с закрытыми глазами. Он попытался отогнать эти мысли, сосредоточившись на дыхании Мухтара, на слабом поскрипывании остывающего металла машины. Лес снаружи молчал, и эта тишина, хоть и зловещая, сейчас казалась почти убаюкивающей. Он потянулся к фляге, сделал ещё один глоток и убрал её вместе с остатками хлеба. Потом поправил фуражку, сдвинув её на затылок, и закрыл глаза. Надо было поспать. Хоть пару часов. Может, утро принесёт ясность, дорогу, спасение. Или хотя бы силы, чтобы продолжать. Мухтар рядом тихо посапывал, и этот звук был единственным, что удерживало Сашу от того, чтобы окончательно провалиться в панику. — Спокойной ночи, старик, — прошептал он, не открывая глаз. Сон накатил быстро, тяжёлый и вязкий, как лесной туман. Саша провалился в него, пока Мухтар, свернувшись рядом, дышал ровно, словно напоминая, что они всё ещё вместе.