Утоли мою боль

Аликс становится еще горячее и она просто обворожительно возбуждена. Фримен отстраняет стринги ловким движением одной руки. И тут Гордон хватает свой член и начинает тереться о ее мокрую киску так, что Аликс начинает стонать, но из-за всех сил пытается себя сдержать. Он входит внутрь, прямо в ее киску. Аликс не в силах больше сдерживаться она стонет так, что начинает быть слышно даже через руку. Но это уже не останавливает Гордона, он начинает медленно заходить и выходить из ее киски. -Ааааххх… Ааааххххх, - издает стоны Аликс, не способная их сдерживать. Гордон слышит эти стоны, но они его уже не пугают, а наоборот возбуждают. Он не может поверить, что трахает ее прямо в киску. Гордон считает, это лучшим моментом среди его постоянного ада. Она является для него лучшим спасителем и той единственной, которая готова его принять таким какой он есть. Гордон желает почувствовать ее сиськи в то время пока чувствует свой член прямо в ней и он залезает ей под футболку и обхватывает ее огромные сиськи обеими руками. Тогда он ускоряет темп и начинает жестко и быстро двигаться прямо в ней. В этом контейнере эхом раздаются хлопки от их мощного траха. Тогда Аликс не в силах больше сдерживаться начинает издавать громкие стоны. Тишина в этом помещении была не просто отсутствием звука. Это была натянутая тетива, готовая выпустить стрелу. Аликс лежала спиной к нему, каждым мускулом ощущая его неподвижное напряжение за своей спиной. Оно висело в воздухе — плотное, грозящее разрядом. Она чувствовала его взгляд на своем затылке, тяжелый и оценивающий. И тогда она выпустила стрелу первой. «Да. Еби меня». Фраза повисла в темноте, грубая и откровенная, как пощечина. Последовала мертвая тишина, в которой его дыхание замерло, а ее собственное сердце колотилось о ребра. Затем — движение. Резкое, хищное. Его рука, лежавшая на талии Аликс, впилась в ее верхнее бедро. Не ласка, не просьба — захват. Гордон грубо, с применением всей своей силы, заломил ее ногу вверх и назад, ломая удобную позу, выворачивая ее тело в более уязвимый, открытый изгиб. Связки натянулись, кость хрустнула, и из горла Аликс вырвался сдавленный, обрывающийся звук «кх-а!». Он не вошел сразу. Гордон приставился, чувствуя ее готовность и шок, и начал входить медленно, с неумолимым, давящим постоянством. Каждый сантиметр был завоеванием. Хлюп. Глухой, мокрый звук заполнения. Ее тело вздрогнуло, а рука вцепилась в его бедро, ногти впились в кожу. «Что?» — его голос прозвучал прямо у уха Аликс, низкий, хриплый от сдерживаемой ярости и дикого, внезапного возбуждения. «Что ты только что сказала, Аликс?» Он начал двигаться. Не просто двигаться. Он утверждал. Тяжелые, глубокие, размеренные толчки. Шлёп. Пауза. Шлёп. Пауза. Каждый удар бедер о ее плоть был пунктуацией в этом немом диалоге. Его рука на ее бедре не просто держала — она фиксировала, лишая ее возможности сомкнуть ноги, уйти, спрятаться. «Повтори», — приказал он, и в его тоне не было просьбы. Она стиснула зубы, отказываясь. Он ответил тем, что сильнее дернул ее ногу, изменив угол, и вошел глубже, болезненнее. «А-а-рх!» — ее стон был вырван силой. «Я сказал — повтори. Ту похабщину, что только что вылетела из твоих всегда таких умных губ». «Еби…» — выдохнула она, уже сдаваясь. «Не слышу». «ЕБИ МЕНЯ!» — крик сорвался с губ Аликс, хриплый, полный ярости и темного, позорного желания. И тут его тон изменился. Гнев сменился чем-то другим — мрачным, одержимым удовлетворением. «Вот. Вот она. Настоящая», — прошипел Гордон, его губы скользнули по ее мочке уха. «Видишь? Вся твоя притворная стойкость… Вся эта независимость, на которую ты тратишь столько сил… А на деле? На деле ты — просто сучка. Сучка, которая лежит, подогнув ногу, и умоляет, чтобы ее трахнули как следует. Чтобы ее использовали. Чтобы сломали эту глупую, ненужную гордыню». Он ускорил ритм, но не потерял глубины. Шлёп-шлёп-шлёп. Звук стал ровнее, неумолимее. Его рука с ее бедра скользнула вверх, к ее груди, сжав ее с такой силой, что ей перехватило дыхание. «И знаешь что самое отвратительное?» — его голос стал тише, интимнее, от этого еще страшнее. «Ты это любишь. Чувствую, как твое тело отзывается. Как сжимаешься вокруг меня. Не от боли. От удовольствия. От того, что наконец-то можешь перестать притворяться сильной. Ты создана для этого. Рождена, чтобы быть моей. Моей грязной, похотливой, идеально подогнанной под меня сучкой». Аликс хотела возразить. Хотела крикнуть, что он неправ. Но ее тело лгало. Каждое его слово, каждый грубый эпитет падал на благодатную почву. Внутри нее что-то таяло, сдавалось, и на смену приходило жгучее, постыдное принятие. Ее стон стал глуше, вибрирующим, когда он специально провел по тому месту внутри, которое сводило ее с ума. «Чья?» — снова спросил Гордон, уже зная ответ. Она молчала, борясь с собой. Он резко вытащился почти полностью, оставив ее пустой, дрожащей, и так же резко вогнал себя обратно до самого основания. «А-А-АХ! ЧЕРТ!» — Аликс закричала. «ЧЬЯ, АЛИКС?!» «Твоя! Боже, твоя, твоя!» — слова выплеснулись, как кровь из раны. Он издал звук, похожий на рычание удовлетворенного зверя. «Верно. Но это еще не все. Ты не просто "моя". Ты — моя похотливая шлюшка. Скажи это». Слезы выступили на ее глазах от бессилия, от унижения, от невероятного, извращенного кайфа. Она качнула головой, отказываясь. Он остановился. Замер. Эта неподвижность в пекле движения была хуже любого толчка. «Скажи. Или я переверну тебя и закончу сейчас же, а ты останешься здесь одна, со своей невысказанной правдой». Угроза сработала. Страшнее, чем боль, было лишиться этого… этого удовольствия вместе с ним. «Я… я твоя похотливая шлюшка», — выдавила Аликс, голос предательски дрогнул. «Умница», — прошептал он, и в этом слове была леденящая нежность палача. Он снова начал двигаться, и теперь его движения приобрели новую, почти ласковую жестокость. Он не просто трахал. Он обладал. Полностью. Ее душа, сломленная признанием, и тело, отдающееся каждым нервом, теперь принадлежали ему безраздельно. Его ритм стал сложнее — серия глубоких толчков, потом коротких, частых, потом снова глубоких, держа ее в постоянном, мучительном ожидании. «Ты даже не представляешь… как ты прекрасна вот так. Сломленная. Искренняя. Наконец-то настоящая», — его слова лились в ее сознание, смешиваясь с гулом крови в ушах. «Вся твоя сила была фальшивкой. А это… эта готовность быть униженной, быть использованной… это и есть твоя самая сильная, самая опасная сторона. И она принадлежит только мне». Гордон чувствовал, как ее внутренности судорожно сжимаются, как она приближается к краю, но он не давал ей кончить. Он замедлялся, когда чувствовал, что ее тело напрягается, продлевая муку, наслаждаясь каждой секундой своей абсолютной власти над ее наслаждением. «Не сейчас», — приказывал он, когда Аликс хрипло стонала, ее пальцы впивались в простыню. «Я решаю, когда. Ты — просто сосуд. Сосуд для моей воли. И ты будешь держаться, пока я не позволю». И она держалась. Сквозь спазмы, сквозь огонь в жилах, сквозь унизительные, сладкие слова, которые Гордон продолжал шептать ей на ухо. Алипс держалась, потому что его воля была теперь сильнее ее собственной. И в этом подчинении была своя, извращенная свобода. Свобода от выбора. Свобода от самой себя.