Биение тьмы

Тот факт, что у них большие проблемы, Беккет осознал почти сразу. Сразу же, как только они очутились в просторном зале, и он услышал это. Шёпот. Словно бы из ниоткуда, но — отовсюду одновременно. Невнятный, едва ощутимый. Наполняющий воздух. Проникающий под кожу. Беккет замер, прислушиваясь. Взглянул в сторону Линнеи, встревоженно озиравшейся по сторонам. — Это то, о чём ты говорила? То, как «поёт» саркофаг? — спросил он без особой надежды. Он уже знал, каким будет ответ. — Нет. Это… — она тяжело сглотнула. — Что-то другое. Словно чьё-то присутствие. Их много. И им… больно? Я чувствую это будто… внутри себя. Это призраки? Беккет мрачно качнул головой. Наивно было рассчитывать, что это окажется не той жуткой некромантской чертовщиной, которой так гордились Джованни. Куда более жуткой, чем ожившие мертвецы. — Хуже, — отозвался он. — Ду́хи. — А… — Хочешь знать, в чём разница? Она весьма существенна. Призраки — сущности, застрявшие между миром реальным и потусторонним. Чаще всего привязаны к месту и обстоятельствам собственной гибели. Переживают её вновь и вновь. Как зацикленные кадры киноплёнки. Духи же — или души, если угодно, терминология не так принципиальна, — это те, кто благополучно ушёл в посмертие. Ну, или не очень благополучно. Их появление по эту сторону реальности всегда насильственно. И однозначно им не нравится. Те, которые здесь? Вероятно, призваны Джованни посредством некромантии. Он много болтает? Да, он всегда много болтает, когда нервничает. Чувства путались, обманывая друг друга: глаза не видели опасности, но перед внутренним взором то и дело тускло вспыхивали смутные образы. Слух не улавливал звуков, кроме их собственных шагов и шороха одежды, но в то же самое время в голове почти гудело от наслаивающихся друг на друга невнятных слов и обрывков фраз. — Это может быть опасно? — Линнея ощутимо поёжилась. — Почти наверняка да. Я несколько раз сталкивался с подобными… сущностями. И даже присутствие одной такой в непосредственной близости способно… хм… неестественным образом влиять на восприятие реальности, — он запустил руку в волосы, взъерошивая их без всякой надобности. — А тут их явно больше одного. И они, мягко скажем, недовольны оказаться здесь. — Назад? — Линнея обхватила себя руками, словно замёрзла. — Поздно. Они нас заметили. Ты же слышишь? Беккет был бы счастлив не слышать. Потому что шёпот становился всё более громким. Теперь можно было различить слова, но Беккет по-прежнему не понимал их, словно не знал языка. Словно вместо слов вообще было что-то иное. Нечто, поднимающее с глубин давно забытое, ещё человеческое чувство бегущих вдоль хребта мурашек. — Да, — её голос прозвучал неожиданно надломлено. — Беккет, мне… не по себе. Как будто случилось что-то непоправимое. Как будто… — она стиснула виски пальцами. — Как будто это я во всём виновата… — Не слушай, — перебил Беккет. — Не слушай их. Они лгут. Это не твои сожаления и не твой страх. Идём. Постараемся пройти этот зал как можно скорее. Идём же! Он хотел взять её за руку, но она отшатнулась. Беккет не стал выяснять почему. Лишь двинулся вперёд — туда, где в дальнем конце зала темнел выход. Обернулся, убедившись, что Линнея идёт следом. Но далеко уйти не получилось. Каждый шаг будто бы начал даваться тяжелее. Этот шёпот… Он не стал яснее, но стал… больнее. Он бил по нервам хлыстом, он оглушал, он распирал изнутри, как приливная волна распирает трещащую по швам прогнившую плотину. Ужас. Ярость. Безысходность. Будто ввинчиваясь прямо под под веки, прямо под черепную коробку, духи заполняли собою всё пространство, по-прежнему оставаясь незримыми. Обрушиваясь хлещущим потоком своего исступлённого отчаянья — такого всеобъемлющего, что вскоре Беккет перестал понимать, где заканчиваются его собственные мысли и начинается чуждое вмешательство. Их становилось больше. Они вились вокруг, будто голодные стервятники, украдкой отщипывая по кусочку и выжидая, пока жертва ослабнет. Воздух будто бы становился плотнее, давя на грудь, несмотря на отсутствие потребности в дыхании. Беккет снова коротко оглянулся на Линнею и постарался идти быстрее, но вскоре с ужасом осознал, что топчется почти на месте. И это была последняя его связная мысль, прежде чем его захлестнуло лавиной парализующего, безысходного ужаса. Разочарование. Бешенство. Бессилие. Боль, разрывающая сердце. Это были уже не их чувства. Его, вырываемые незримыми призрачными когтями с самых глубин его собственной души. Беккет в ужасе распахнул невидящие глаза, непритворно задыхаясь, будто смертный с петлёй на шее. Воспоминания — старые, давно заросшие пеплом, — накатывали волна за волной: ярко, остро, будто полосуя грудную клетку изнутри тысячами острых лезвий. Заставляя вновь захлёбываться ядом предательства. Леденеть от ужаса непоправимой ошибки. Разрываться на куски от невыносимой боли потери. Неслышимые голоса раздирали барабанные перепонки: крича, обвиняя, умоляя, проклиная. Вынуждая вспомнить всё, что он не успел, всё, что потерял в безумной гонке за своими ответами, всех, кого подвёл, кого не смог защитить… Затягивая всё глубже в пучину безысходного отчаянья — до тех пор, пока в этой ревущей какофонии не осталось ничего, кроме его имени. Беккет — презрительным змеиным шипением вокруг его горла. Беккет — воющим страхом, ломающим рёбра. Беккет — ожогами, пылающими на обугливающейся коже. Беккет, Беккет, Беккет — до тех пор, пока он не возненавидел сам звук этого имени. До тех пор, пока не возжелал отречься от себя самого, лишь бы это прекратилось, прекратилось, прекратилось… — Катберт… Нет! Они не не знают! Не должны знать!.. — Катберт! Очнись! Он распахнул глаза, ошалело озираясь. Стены склепа. Пол, неожиданно ставший ближе. Он упал? Нет, полусидит, привалившись к стене буквально в трёх шагах от выхода. Линнея. Стоит на коленях. Стиснула его плечи так сильно, что Беккет невольно поморщился от боли. — Я же просил, — он дёрнул щекой, остстранённо подивившись хрипяще-слабому звучанию собственного голоса. — Не надо меня так называть. — Ты не откликался, — в её тоне, как и в выражении лица, натянутой струной вибрировала непривычная напряжённая жёсткость. — Долго. Она выпустила его плечи и отстранилась. Поднялась с пола. — Что ж, — он скривил губы. Часто заморгал, пытаясь вернуть себе сосредоточенность. Выходило скверно: ощущение было такое, будто ему вынули мозг через нос, набив освободившееся пространство ватой. На которую прежде кто-то справил малую нужду. Духи были всё ещё здесь. Всё ещё вились вокруг, звеня осколками своего отчаянья. Но больше не нападали. Будто бы ни он, ни Линнея вовсе и не были их целью. Будто бы просто очутились у них на пути — как щепки в потоке бушующей стихии. — И как же вышло так, что лишь я один оказался в столь позорном положении? — Беккет сел прямо, машинально проверяя, на месте ли сумка и дневник в кармане пальто. — Тебе повезло и тебя они просто проигнорировали? — Нет, — на её лицо легла тёмная тень. — Хм? И как ты смогла справиться? — Как-то не до этого было, — Линнея поджала губы. — О, боже, — Беккет фыркнул, криво усмехнувшись. — Неужели я выглядел настолько жалким, что теперь заслуживаю столь жёсткого порицания в твоём тоне? — Нет. Я просто очень испугалась, — Линнея отвернулась. И раньше, чем Беккет успел придумать что-нибудь остроумное о том, как сам едва не свихнулся от ужаса, тихо добавила: — За тебя. Слова повисли в воздухе, неожиданно остро уколов куда-то в область солнечного сплетения. Как предательский стилет, нашедший щель в почти монолитных доспехах. Как тонкий клин, вбитый в трещину каменной кладки. Беккет медленно поднялся с пола. — Выходит, мне чертовски повезло, — его губы вновь изогнулись в усмешке, — что рядом со мной оказался кто-то, кто накопил меньше трёх веков сожалений. Иначе мы благополучно корчились бы здесь вдвоём. К вящей радости гостеприимных хозяев особняка, надо полагать. Пойдём. Не доставим им такого удовольствия. Линнея кивнула, не глядя на него, и они двинулись дальше. Проход вывел их на очередную лестницу вниз. Дальше — вновь в коридор, по которому они шли настолько долго, что Беккет успел худо-бедно привести в порядок мысли. Ну, или хотя бы в какое-то подобие порядка. Голоса духов утихли, оставшись позади, но что-то словно всё ещё продолжало отвлекать. Незримо давить на чувства. И Беккет затруднялся сказать, на какие именно. Коридор глотал их шаги, словно бездонная пасть. Вокруг снова стало тихо: настолько, что, казалось, каждое их движение эхом отдавалось в тесноте каменных стен. Воздух будто бы стал ещё гуще, чем раньше, — холодный, с привкусом плесени и ржавчины, оседающей в горле. Беккет шёл на шаг позади Линнеи, то и дело скользя взглядом по её спине, по открытым плечам: напряжённым настолько, что это почти доставляло дискомфорт ему самому. Что духи показали ей? Какие кошмары вытащили из глубин её разума? Вряд ли она расскажет. Вряд ли он и в самом деле хочет это знать. Но эти её плечи… Проклятье, зачем она выбрала такое платье? На них невозможно смотреть. На них невозможно не смотреть. Беккет часто заморгал, с недоумением обнаружив, что коридор вокруг неожиданно превратился в широкую галерею. Когда успел? Он что, совсем не следил за дорогой? Беккет ускорил шаг, поравнявшись с Линнеей. — Ты была права. Мы близко, — он кивнул на стены, начавшие напоминать выставку археологических запасников. В выдолбленных в камне углублениях будто на полках лежали черепа людей, животных и каких-то иных существ, не являвшихся ни теми, ни другими. Осколки каменных и металлических табличек — в иной ситуации Беккет не пожалел бы времени, чтобы как следует разглядеть их. Но не теперь. Да и вряд ли Джованни стали бы оставлять что-то по-настоящему ценное фактически на самом пороге своего хранилища. Однако, чем дальше они продвигались, тем более любопытные экспонаты попадались на их пути. Кандалы, выглядевшие старше, чем руины рухнувших цивилизаций, но при этом не тронутые даже намёком на ржавчину. Мутное зеркало в потемневшей от времени раме — несомненно проклятое. Пыточные инструменты — Беккет не удивился бы, окажись, что они принадлежали какому-нибудь Торквемаде или Беллармино. Кинжал для жертвоприношений, явно выполненный в излюбленном стиле Тремер. Старинный фиал с чьим-то сердцем в зеленовато-мутной жидкости — наверняка трофей, а не лабораторный образец, раз хранится здесь. Снова таблички. Кованые гвозди, подозрительно похожие на те, что минимум десяток музеев мира выдавал за подлинные гвозди с креста Иисуса Христа. Беловатые кристаллы, внутри которых будто бы пульсировало что-то живое, а от попыток вглядеться внимательнее начинало жечь глаза. — Обрати внимание, — Беккет кивнул Линнее на один особенно крупный экземпляр. — Это так называемые вместилища душ — очередное изобретение Джованни. Хотя по факту, скорее, тюремные камеры. — Зачем они нужны? — Линнея попробовала было приглядеться, но тут же часто заморгала, будто от попавшего в глаза дыма. — Чтобы издеваться над врагами и после их смерти, например? — уголки его губ презрительно вздрогнули. — Или если призванный дух силён, а заклинатель — не особенно искусен. Или если нужно заключить много сущностей в одном месте, чтобы, скажем, выпустить в нужный момент? Подозреваю, что даже для Джованни затруднительно ходить всюду со связкой душ на поводке. Да и представь: насколько сущности, запертые на годы или даже столетия, могут быть злее чем те, с которыми мы уже столкнулись? Линнея поёжилась. — Словом, не те вещицы, которые лишний раз стоит даже брать в руки. Иначе рискуем испытать крайне скверное дежавю с выворачиванием мозга наизнанку. Ещё полсотни шагов — и они практически прошли галерею насквозь. Перед проходом в её конце Линнея остановилась, будто к чему-то прислушиваясь. Настороженная. Напряжённая. Такая неожиданно хрупкая посреди давящей тяжести этого затхлого каменного мешка. Такая интригующе взвинченная. Такая… Хм. О чём он думает? Нужно сосредоточиться на поисках саркофага. На том, чтобы не пропустить какую-нибудь новую чёртову угрозу, а не на… На чём?.. Беккет поравнялся с ней, остановившись в полушаге. Вновь скользнул глазами по её плечам. Поднял взгляд выше. Мысль промелькнула неожиданно, как невнятная тень на периферии зрения: интересно, каково бы это было — приблизиться настолько, чтобы коснутся её губ? Приблизиться медленно, чтобы она успела полностью осознать и прочувствовать его намерение, чтобы у неё была возможность отстраниться. Но она не отстранилась бы, нет. Возможно, даже чуть подалась бы навстречу? Тогда можно было бы всё так же медленно и вдумчиво углубить поцелуй, коснуться языком языка, сплести их в чувственном изучении друг друга. Он и в самом деле этого хочет? Да. Определённо да. Но не станет. Это ни к чему. Вернее — не приведёт ни к чему хорошему. В конце всегда остаётся только пепел и пустота. Хм. К чему бы ему вообще пришла в голову подобная идея? Чертовски неуместно. Что в нынешних обстоятельствах, что в принципе. — Что-то не так? — Линнея чуть неуверенно повернулась в его сторону. От неё явно не ускользнуло его слишком долгое внимание. Беккет уже собирался было привычно отшутиться, ничем не выдав собственного замешательства, но вдруг заметил, что что-то и впрямь не так. Зрачки Линнеи были расширены, кожа приобрела более живой оттенок, чем обычно. И пахло от неё чем-то… тяжёлым. Неправильным. Но в то же время неуловимо интригующим. Беккет быстро протянул руку, коснувшись её руки. — Ты вся горишь, — он озадаченно приподнял бровь. — Знаешь, когда в прошлый раз я говорил тебе, что ты можешь «поэкспериментировать» с действием всяческих посторонних веществ на кровь, я не имел в виду, что тебе следует заниматься этим посреди особняка, кишащего недружественным тебе Сородичами! — сарказму не до конца удалось скрыть промелькнувшее в его голосе беспокойство. — Поэкспериментировать? — Линнея непонимающе нахмурилась. — О чём ты… Ох… — она отдёрнула руку и испуганно отшатнулась. — Бокал! Там было что-то странное, не просто кровь! Почти незаметно, но… — И у тебя хватило глупости пить? — А что мне оставалось делать?! — она взволнованно обхватила плечи руками. — Тот тип произнёс тост и так пялился на меня, пока мы разговаривали — это было бы слишком подозрительно, если бы я демонстративно не стала пить! Меня… отравили? Что мне теперь делать? Беккет снова потянул носом воздух. Да. Этот запах, навязчивое присутствие которого он ощутил ещё давно, исходил именно от неё. И словно бы усилился. Горячее железо и озон. И ещё что-то: тягучее, вязкое. Опутывающее ласково, но неумолимо: как невесомая паутина, с каждой новой нитью превращающаяся в смертельные объятия непробиваемого кокона. Беккет с усилием тряхнул головой. — Возможно, что-то наркотическое. Не знаю, что именно. Чувствуешь что-нибудь странное? Собственный вопрос неожиданно показался ему очень смешным. Потому что странное чувствовал он. Что-то было не так. Очень сильно не так. Кажется, он был… голоден? Словно бы и не выходил на охоту лишь сегодняшним вечером. Словно бы сдерживал голод по меньшей мере сотню ночей. Глаза Линнеи внезапно расширились в замешательстве. — Беккет, что ты дел… Она не договорила. И Беккет не сразу понял, что произошло, с недоумением разглядывая свою руку, стиснувшую её горло. Впившуюся когтями в светлую кожу: ещё чуть сильнее — и выступит кровь. Любопытно. Язык скользнул по её шее, пробуя кожу на вкус, очерчивая линию от острой ключицы до мочки уха. И ещё раз — так приятно, так правильно. Клыки царапнули кожу, пока ещё не смыкаясь, лишь примеряясь. Зачем он это делает? Странный вопрос. Он не должен его себе задавать. Просто он может. Может прижать её к стене всем телом. Может стиснуть руку крепче, с любопытством наблюдая, как когти сильнее натягивают мягкую кожу — такую нежную, такую идеальную, чтобы разорвать её. Будет приятно почувствовать кровь под пальцами. Увидеть её оттенок. Ощутить запах. Жажда. Ослепляющая, всепоглощающая. Неистовое желание. Не просто насытиться, нет. Осушить. Поглотить. Впиться в мягкую податливую плоть, растерзать на куски. Но нет, не сразу. Сейчас ему хотелось поиграть. Почему? Разве он всегда делает так с жертвами? Кажется… нет? Но сейчас — хочется. Ощутить страх и трепет. Прочувствовать дрожь и пульс. Пульс?.. Нет. Под его пальцами не угадывается ни малейшего биения. Разве так должно быть у жертвы? Какая разница. Зато она не сопротивлялась, замерев, будто в оцепенении. И это было правильно. Или нет? Ведь так было бы интереснее играть. Вторая рука скользнула по обнажённой коже плеча, по ключице — почти нежно, если бы не когти, оставляющие за собой алые полосы. В затуманенный жаждой мозг навязчиво толкалась какая-то мысль. Какой-то странный набор звуков, кажется, имеющих для него значение. Или когда-то имевших? Она пахнет неправильно. Не так. Не так, как он хочет. Это всё — не так, как он хочет. Или так?.. Присвоить, сделать частью себя, слиться. Да? Нет? Широко распахнутые глаза смотрят на него почти остекленело, как у оленя в свете фар. В них плещется ужас. Боль. Агония. Как будто бы он уже рвёт её на части, хотя он даже не начал. Но даже если и так — разве это должно его волновать? Она — всего лишь жертва. Она — всего лишь… Линнея. Это её имя. Как северный цветок с нежно-розовыми соцветиями-колокольчиками. Как тяжесть головы, склонившейся к его плечу. Как едва уловимый сладко-горький запах жжёной карамели и миндаля, оставшийся на подкладке его пальто. Как вибрация на губах, произносящих «Катберт». Как зачарованные отблески в глазах цвета расплавленной меди. В глазах, в которых сейчас отражается… Беккет резко отшатнулся, хватая ртом воздух, будто бы всё ещё нуждался в дыхании. Чёрт, что… что он только что собирался сделать?! Он ошарашенно вскинул взгляд на Линнею, неподвижно замершую у стены, будто в оцепенении. Проклятье, лучше бы он этого не делал… Её запах… Озон и железо, кровь из свежих царапин… Невыносимый. Притягательный. Будто вкрадчиво нашёптывающий: «возьми, сломай, убей»… — Нет… — прохрипел он, отступая. — Нет, я… — О, вы ещё не закончили? Прошу прощения, я зайду позже. Беккет резко обернулся, заметив тёмную фигуру, небрежно прислонившуюся к стене неподалёку. И сквозь муть и туман в голове всё же смог узнать в ней того самого типа, что говорил с Линнеей на приёме, Закари Джованни. Как долго он уже стоял здесь? И какого чёрта происходит?! — Хотя, пожалуй, нет, — Джованни холодно усмехнулся. — На правах хозяина я всё же задержусь, чтобы посмотреть. — Посмотреть? — хрипло выдавил Беккет. Ослепшие инстинкты мешали сосредоточится, но Зверь внутри ощетинился, безошибочно распознав угрозу. — Какой дрянью ты её накачал? — Занятный коктейль, правда? — Закари держался подчёркнуто спокойно, почти расслабленно. — Особый токсин, направленный на то, чтобы немного подстегнуть инстинкты. Наша собственная разработка. Интересна тем, что действует через чужую кровь. И тем, что набирает силу настолько постепенно, что не распознаешь, пока не станет поздно. Беккет вновь бросил быстрый взгляд на Линнею, всё ещё стоявшую неподвижно. К горлу опять подкатила горячая волна, и он поспешно заставил себя отвернуться, сосредоточившись на Джованни. — Что с ней? — Тебе должно быть виднее, — Закари безразлично пожал плечами. — Токсин должен действовать только на тебя. Я вижу, ты удивлён? Напрасно. Или ты и в самом деле думал, что твоё появление здесь останется незамеченным? Che cavolata. Духи наводняют каждое место, где может спрятаться вампир. А Джованни умеют заставлять духов говорить. Ты ведь и сам хорошо знаешь, как это бывает, — об его улыбку можно было порезаться. — Как мне поведал один из моих небезызвестных тебе братьев — ты крайне неохотно расстаёшься с привязанностями. И на этом можно играть до скончания веков. Шантаж — развлечение, которое никогда не наскучивает. — Избавь меня от подробностей «развлечений» вашей семейки, пока меня не вырвало, как смертного, — Беккет ответил кривой усмешкой. Кончики пальцев чесались от желания выпустить когти. — Кстати, я слышал, что духи не способны соврать. А вот лживые некроманты — очень даже да. Так что не трать красноречие понапрасну. Чего ты хочешь? — Странный вопрос от того, кто проник в мой дом с целью ограбить меня, — Джованни вновь пожал плечами в наигранно-человеческом жесте. — Но если ты настаиваешь на ответе: у тебя много врагов. И в принципе, и конкретно здесь. Новый епископ Шабаша — весьма ценный союзник, надо признать, — аффилирован с одним твоим давним знакомым цимисхи. Который передаёт привет. А вместе с приветом — несколько капель твоей крови, которую он раздобыл в одной из ваших прошлых стычек. И которая и сделала возможным приготовить такой замечательный эликсир: он должен был идеально подействовать на тебя через эту маленькую посыльную Камарильи. Но кто-то, видимо, неверно рассчитал дозировку, раз она всё ещё жива. Такая досада. Было бы крайне занятно посмотреть, как ты сожрёшь её прежде, чем осознаешь, что произошло. Непременно найду и накажу всех, кто виновен в лишении меня подобного зрелища. — Столько усилий исключительно ради зрелища? — Беккет стиснул зубы. — Нет конечно же! — Закари взмахнул кистью, будто бы раздражённый столь глупым предположением. — Это была почти идеальная партия: всем хорошо известный охотник за древними артефактами устраняет на своём пути мелкую, но надоедливую пешку Камарильи, которая уже слишком во многие дела успела сунуть свой вездесущий нос. Устраняет с особой жестокостью: прямо как демонстративная пощёчина Камарилье, о которой охотник так часто и во всеуслышание отзывался с пренебрежением. Думается, князь ЛаКруа был бы недоволен этим, верно? И, должно быть, весьма быстро нашёл бы виновного в исчезновении своего драгоценного саркофага. И перестал бы искать его здесь, вместо этого бросив все силы на поимку охотника. По мере того, как он говорил, туманная пелена на глазах как будто бы постепенно истаивала. А неестественная ярость и животная жажда схлынывали, сменяясь холодным осмысленным бешенством. — А где в твоём малоувлекательном рассказе та часть, где охотник за артефактами делает из тебя наглядное пособие для ваших некрофильских фетишей? Вот этим настенным факелом в самом неожиданном месте. Как тебе понравится такое «зрелище», fottuto pezzo di merda? — Это вряд ли, — Закари брезгливо скривил губы. — Если бы всё пошло по плану, я бы и в самом деле позволил тебе уйти. Погоня за тобой надолго отвлекла бы внимание князя. Но теперь об этом не может идти и речи. Вы не выйдете отсюда живыми. Правда, это повлечёт за собой некоторые сложности с разыгрыванием для князя имитации твоего побега… — О, я весь — внимание, расскажи подробнее, как ты это устроишь! Но к сведению — ты тут единственный, кто упивается звуком собственного тошнотворного голоса, — Беккет оскалился в ухмылке, одновременно с этим судорожно перебирая в голове варианты бегства. И все они как один были писаны вилами по воде. Потому что этот ублюдок вряд ли был бы столь демонстративно спокоен, если бы где-нибудь за потайной дверью не скрывался его личный карательный отряд. — Я даже не подумаю обременять себя подобной досадной мелочью, — Джованни презрительно приподнял бровь. — Представлением для князя займутся мои союзники. — Шабаш? Вряд ли Камарилья перестанет закрывать глаза на ваши грязные дела, когда узнает о твоём союзе с ними. Краем глаза Беккет заметил, как Линнея наконец-то отлипла от стены, часто заморгала, приходя в себя. — Но Камарилья не узнает, — Закари вновь холодно улыбнулся. — К тому же, я говорил не о Шабаше. В рядах самой Камарильи немало тех, кому она не по душе. И кто заинтересован, чтобы Анкарский Саркофаг был открыт. И вовсе не князем ЛаКруа, а тем, кому предначертано открыть эти врата. Трёхглазым Драконом, о возвращении которого шепчутся духи. Но это уже тебя не касается. Ты умрёшь в неведении относительно того, какую роль сыграл. Прими только, что она была крайне незначительна. Спрошу лишь напоследок: как ты сумел преодолеть действие токсина? Мне нужно знать, чтобы улучшить формулу в будущем. — О, есть один хитрый трюк, — Беккет криво усмехнулся. — Называется «не быть конченым чудовищем». Хотя, ты вряд ли слышал о чём-то подобном. А теперь, раз ты так настаиваешь, чтобы я непременно пустил здесь кому-то кровь, можно я уже располосую тебе глотку? — Мне? Что за глупость. С вами разберётся охрана. Мне же пора возвращаться к гостям — невежливо так надолго оставлять их без внимания, — он шагнул к стене, провёл холёными пальцами по гладкому камню, и кладка расступилась. — Не прощаюсь: возможно, ты ещё понадобишься Джованни — в менее материальном и более сговорчивом виде. Buona morte finale. Закари шагнул в проход, и стена за ним закрылась. Беккет рванулся было следом в надежде, что сумеет повторить этот трюк, но не успел: из такого же прохода в противоположной стене вышло шестеро вооружённых людей в современной тактической броне. И — не людей, конечно же. Сородичей. Вооружены они были, правда, не более уместным для их вида огнестрельным оружием, а длинными клинками: ублюдок-Джованни явно радел за свою коллекцию, не желая повредить экспонаты случайной пулей. Беккет невольно сделал шаг назад, лихорадочно прикидывая шансы. Про кольт можно было забыть: он их даже не поцарапает. Выйти с голыми руками против шестерых? Ну ладно, не совсем голыми. Но это не отменяет факта, что его покрошат на куски прежде, чем он приблизится на расстояние удара. И не только его. Он коротко обернулся на Линнею, напряжённо замершую в трёх шагах от него. И — судя по её отчаянно мечущемуся взгляду — точно так же пытавшуюся сейчас найти для них возможность спастись. Неестественный румянец на её щеках исчез и сейчас она выглядела даже бледнее, чем обычно. Однако, осторожно потянув носом воздух, Беккет вынужден был стиснуть зубы, мгновенно ощутив, что отрава в её крови всё ещё искажает его восприятие. Всё ещё заставляет язык прилипать к нёбу от навязчивых мыслей о вкусе её крови. Однако холодный гнев и угроза смерти позволили оттеснить это чувство, осознанно сдерживать его. Но вот о том, чтобы обратиться волком и устроить здесь отменный переполох, не могло идти и речи. Контролировать инстинкты в звериной форме слишком сложно. Он не станет так рисковать. — Кристаллы, — вдруг шепнула Линнея еле слышно. — Разбить. Внутри всё мгновенно смёрзлось от ужаса, когда Беккет понял, что она имеет в виду. От одной только мысли, что эти бесплотные беснующиеся твари вновь залезут ему в голову, на шее будто бы снова затянулась удавка. По сравнению с этим даже перспектива проверить на своей шкуре, насколько остро эти хмурые ублюдки наточили клинки, уже не казалась такой отталкивающей. Но Беккет лишь отрывисто кивнул в ответ. — Да. Я отвлеку, — идея была ужасной, но никакой другой в голову сходу не приходило. — Ты — прорвёшься и швырнёшь им под ноги. Ты сможешь? Ты… — он невольно запнулся. — Я в порядке, — перебила Линнея. — Я сделаю. Зудящие кончики пальцев укололо болью удлинняющихся когтей, когда Беккет вновь повернулся к противникам, медленно берущим их в полукольцо. — И, Линнея? — он не удержался от кривой усмешки. — Постарайся не целиться в меня. Хотя бы — намеренно. Потому что если ты собираешься настаивать на сатисфакции — я предпочёл бы что-нибудь менее унизительное, чем окоченеть от ужаса внутри собственного разума. Беккет не стал ждать, пока охрана сомкнёт кольцо. С низким рыком он рванулся вперёд, подныривая под руку первого противника. Когти мелькнули в воздухе, оставив глубокие царапины на броне, но не сумев продрать до плоти. На Беккета бросилось ещё двое, но он успел отскочить. Атаковал снова, стараясь, чтобы это выглядело как можно более яростно и отчаянно. Чтобы у врагов не осталось сомнений, что именно он — наиболее опасный противник, и что его нужно уничтожить первым. Он не пытался убивать — пока. Вместо этого он кружил, уклоняясь от ударов, как тень в тумане. Беккет был старше и быстрее, но на их стороне было неоспоримое численное превосходство. Один из охранников сумел обойти его сбоку и, скаля клыки, коротко ткнул клинком в шею. Попал. Почти. Беккет уклонился в последнее мгновение, почувствовав, как сталь обожгла ему кожу, пройдя по касательной. Удар когтями по глазам — и противник, воя, отшатнулся в сторону. Кровь подозрительно быстро начала заливать рубашку. Наверняка лезвие было смазано ещё какой-нибудь отравляющей дрянью. Ещё один замахнулся сзади, и Беккет развернулся, блокируя удар предплечьем. Кость подалась с отвратительным хрустом, предплечье изогнулось под неестественным углом, будто в нём внезапно появился дополнительный сустав. Беккет зарычал сквозь зубы, но не остановился, позволив взвывшему от боли и ярости Зверю на краткий миг перехватить контроль. Жажда крови нашла выход, нашла себе цель, когда когти располосовали высокий защитный воротник брони, а вместе с ним порвали горло врага в кровавые ошмётки. Тут же Беккет отскочил назад, краем глаза заметив, как Линнея рванулась вдоль стены. Как наперерез ей прыгнул один из охранников, целя клинком в грудь. Но та резко подкатилась ему под ноги, ударив в голень — тот же трюк, что использовал Беккет, когда они удирали от оживших мертвецов. Сломать не сломала, но противник потерял равновесие, и Линнея успела проскочить мимо. Быстро перекувырнулась по земле, вскакивая. Не затормаживая, схватила с ближайшей полки кристалл. Вскрикнула, словно он ожёг ей руку. И со всей силы швырнула об пол. Кажется, потянулась за следующим — Беккет уже не видел, потому что воздух в галерее будто бы сгустился, как перед бурей. В горле ледяным комом встала паника, когда слуха коснулись первые шёпоты, но Беккет лишь крепче стиснул зубы. Он уже знает, чего ожидать. Он не поддастся. Нет. Только не ещё раз. Противник перед Беккетом внезапно затормозил замах оружия, изумлённо распахнув рот. Беккет воспользовался секундой, чтобы выбить у него нож и с силой вогнать ему в сердце — недостаточно, чтобы убить, но довольно, чтобы парализовать. Голоса духов взорвались в голове, вонзились в мозг ледяными когтями, и Беккет вновь зарычал, чувствуя, как глаза снова застилает пелена отчаянья. Он видел, как пошатнулась Линнея. Очередной кристалл просто выпал из её разжавшейся руки, покатился по полу, не разбившись. Охранник, за мгновение до этого пытавшийся напасть на неё, рухнул на колени, принявшись с исступлённым воем царапать собственное лицо, будто пытаясь избавиться от облепивших его невидимых насекомых. Ещё один схватится за голову, другой в панике озирался по сторонам. Дезориентация делала их лёгкой добычей, но Беккет не стал тратить время, чувствуя, что ещё немного — и он сломается сам. Подскочив к Линнее, он схватил её за руку и рванулся к выходу. Ноги путались, будто у стреноженной лошади, в ушах шумело, а сердце, хоть оно давно уже и не билось, кажется, готово было разорваться от напряжения. Но чем дальше они бежали по коридору, тем легче становилось. Сломанная рука болталась, будто повисшая верёвка, и Беккет сконцентрировал все силы — насколько это было возможно на бегу — чтобы хотя бы заставить кость встать на место и соединить осколки. Срастить её по-настоящему потребует куда больше времени и сил, но сейчас сойдёт и так. Пробежав сквозь массивную дверь, они остановились, чтобы заблокировать её за собой. Никаких замков или запорных механизмов обнаружить не удалось, так что Беккет попросту обмотал дверные ручки верёвкой, которую достал из сумки. У каждого уважающего себя археолога должна быть верёвка. И не одна. — Ты весь в крови, — Линнея встревоженно оглядела его. Беккет поморщился. На то, чтобы затянуть порез не шее, у него ушло ещё больше сил, чем на сломанную руку. — Потом, — отмахнулся он. И невольно вздохнул от облегчения, осознав, что наконец-таки не ощущает в себе никакого постороннего воздействия. Духи остались позади. А токсин — если он и должен был продолжать своё действие — выжегся из крови яростью, болью и страхом. Они продолжили путь, и, миновав ещё одну дверь, оказались в полукруглом зале. У дальней стены на невысоком постаменте стоял Анкарский Саркофаг. Кровь, которая покрывала его на «Элизабет Дейн», уже отмыли, и теперь его барельефы выделялись резкими тенями в чуть подрагивающем свете факелов. О том, чтобы хотя бы бегло осмотреть его, не могло идти и речи — нужно было убираться отсюда как можно скорее. Беккет вновь заблокировал дверь тем же способом. Что, впрочем, не гарантировало, что в стенах не обнаружится ещё с десяток потайных. В том числе — и та, которую они планировали найти с самого начала. Зал выглядел явно тупиковым, а саркофаг точно не мог попасть сюда тем же путём, каким прошли они сами: через винтовые лестницы, тесные коридоры и десятки узких проходов. Его должны были притащить снаружи. Значит, тот выход на поверхность, что они искали, был где-то рядом. Линнея активировала передатчик, и они принялись обшаривать стены в поисках механизма, который мог бы открыть проход. Тот обнаружился довольно быстро: один из камней вдавился при нажатии, и обширная часть стены позади саркофага начала с хрустом отъезжать в сторону. Команда князя тоже сработала на диво оперативно: не прошло и десяти минут, как из уводящего от прохода тёмного коридора появились двое Сородичей и один гуль с гидравлической тележкой. Ничего не говоря и не задавая вопросов, они быстро погрузили на неё саркофаг и бегом направились к выходу. Последовали за ними и Беккет с Линнеей. Коридор резко уводил наверх: не минуло и двух сотен шагов, как они очутились на поверхности. Кажется — на небольшом частном кладбище минимум в миле от особняка Джованни. Недалеко от прохода был припаркован фургон с логотипом электроремонтной службы, в который подручные князя сноровисто загрузили саркофаг. Гуль — мужчина лет сорока на вид с лицом прожжёного шулера, сел за руль. — Тебя подбросить? — повернулся он к Линнее. — Князь будет так счастлив получить свою игрушку, что если ты вручишь её лично — наверняка расщедрится на внушительную награду. Запрыгивай. Эй, парни, раздвиньтесь, пустите её в середину! Вампиры потеснились, освобождая крошечное местечко, в которое Линнее предполагалось втиснуться, проведя всю дорогу зажатой их телами с обеих сторон. Беккет явственно видел, как её почти передёрнуло от подобной перспективы. — Спасибо, Меркурио, я доберусь сама, — она покачала головой. — Приду к князю сразу же, как только смогу. Так и передай. — Ну как знаешь, — пожал плечами тот. Он захлопнул дверь, и фургон тронулся. Беккет проводил его взглядом со смесью усталости и раздражения: теперь чтобы добраться до саркофага, придётся идти на поклон к князю. Не то чтобы Беккет не предугадывал подобного варианта: в конце концов, он не собирался переходить дорогу ЛаКруа. Просто наивно рассчитывал, что сможет свести контакты с ним к минимуму. Линнея продолжала смотреть вслед уехавшему грудовику, зябко обхватив себя за плечи. — Идём, — проговорил Беккет, поворачиваясь к ней. — Я отвезу. Она помедлила. Настолько явственно, что Беккет решил, что ему она откажет тоже. Но, спустя полминуты молчания, она кивнула. К счастью, снова обходить особняк к риском попасться кому-нибудь на глаза, не пришлось: машина оказалась припаркована совсем не далеко, не больше полумили от кладбища. Беккет сел за руль и завёл мотор. Тронулся, выруливая с парковки. С полминуты краем зрения наблюдал, как Линнея с явным дискомфортом ёрзает на пассажирском кресле, как будто бы отчаянно пытаясь стать меньше и незаметнее. Рука отвратительно саднила. Окровавленная рубашка неприятно липла к коже. — Прости, — нарушил тишину Беккет, когда они выехали на шоссе. — За… всё это. Я был не в себе. Какое жалкое, убогое оправдание. Что бы ни вело его в этот момент — это всё равно был он. Его клыки, его когти. Его желания. Искажённые, но — его. — Я знаю, — тихо отозвалась Линнея. — Я слышала, что сказал Джованни. Молчание. — Я бы не посмел. Вот бы ему и в самом деле иметь хоть десятую долю той уверенности, что прозвучала в его голосе. Но уверенности не было. И её место быстро заняло глухое раздражение. Не на Линнею. О, боже, конечно же не на неё! Но… — Но ты этого не знала. И всё равно не защищалась. Почему? Он невольно поморщился от того, что его слова прозвучали почти как обвинение. Линнея молчала. Долго. — Не смогла, — глухо произнесла она, наконец. — Ты даже не пыталась. В глубине души Беккет смутно осознавал, что это нечестно — пытаться выплеснуть на неё свой гнев за то, как цинично и омерзительно его хотели использовать. Свой запоздало догнавший страх того, что это им почти удалось. Но не смог замолчать. Внутри его почти трясло. — Нужно было ударить и бежать. Или хотя бы попытаться вырваться. Использовать когти. Проклятье, ты же гангрел, почему ты не использовала чёртовы когти?! Да чёрт возьми, не сделала хоть что-нибудь — что угодно — чтобы защитить себя? — Я не смогла, ясно?! — Да почему?! — Потому что… — она осеклась и вдруг резко сникла. И Беккет едва сумел разобрать, как почти беззвучно шевельнулись её губы: — …со мной так уже было. И в тот раз он не остановился. — Кто? — Тот, кто обратил меня. Она замолчала, отвернувшись к окну, за которым проносились тёмные деревья. Потом заговорила вновь — тихо и болезненно, словно вытаскивала из себя слова как осколки стекла из рваной раны. — Он встретил меня в городском парке после заката. Затащил в какой-то сарай для инструментов. И там он… — она тяжело сглотнула. — Он издевался надо мной. Резал когтями. Пил кровь. Не позволял потерять сознание от боли: хотел, чтобы я страдала каждую секунду, чувствуя в себе его зубы, его когти, его… — её голос дрогнул. — Я… не хочу рассказывать всё, что он делал со мной. Не могу. Она замолчала, сжав губы в тонкую линию. Беккет молчал тоже, боясь любым неверным словом, любым резким жестом сделать ей ещё больнее. — Он говорил, что остановится, если я буду умолять его о смерти, — глухо продолжила она. — Что тогда всё закончится. А я… Я хотела жить. Даже после всего, что он делал со мной, я хотела жить. И тогда он дал мне становление. Из мести за мою непокорность. — Ты знаешь, где он сейчас? — Беккет с трудом узнал свой голос, искажённый закипающим внутри холодным бешенством. — Он мёртв, — бесцветно отозвалась Линнея. — К концу той же ночи его схватила Камарилья, он был казнён за незаконное обращение, — её плечи едва ощутимо дрожали. — Я видела, как его отрубленная голова катилась по помосту, прежде чем он превратился в пепел. Но всё равно каждый проклятый день продолжаю переживать во сне этот кошмар во всех подробностях. И раз за разом спрашиваю себя: может, если бы я не сопротивлялась так отчаянно, всё закончилось бы иначе? — Нет, — это вышло у него так резко, что Линнея даже вздрогнула. — Он сделал то, что сделал, потому что был чудовищем. А не потому что ты что-то сказала или сделала не так, как он хотел. Не смей даже думать о подобном. Обшивка руля пошла трещинами под его когтями. — Мне… — Линнея стушевалась. — Наверное, мне не следовало всё это говорить. Извини. Со мной всё в порядке, правда. Всё нормально. — Не нормально. Наверное, это были не те слова, которые ей необходимы. Но другие просто не лезли из горла, когда в нём клокотал гнев. На ту тварь, утратившую всякую человечность. На себя — за то, что заставил её вспомнить и вновь пережить это. За то, что никак не может отменить того, что с ней произошло. На неё — за то, что хоть на секунду допускает мысль, что чем-либо заслужила это. Что настолько не любит и не ценит саму себя, что считает весь этот кошмар хоть сколько-нибудь «нормальным». — Ты не должна винить и ненавидеть себя за то, чего не могла изменить, — проговорил он жёстче, чем намеревался. — Ты ведь думаешь об этом? Что могла бы не оказаться в том месте и в то время. Могла бы не так выглядеть. Не так себя вести. Что могла бы вести совсем другую жизнь, в которой этого вообще бы не случилось. Верно? Только это всё будет ложью. А правда в том, что ты встретила чудовище, и в этом не было никакой справедливости. Но ты пережила эту встречу. Только это имеет значение. — Хватит… — неожиданно надломлено прошептала она. — Пожалуйста, хватит об этом. Хватит обо мне. Я не хочу, чтобы ты меня… жалел… Беккет до хруста сжал зубы, отчаянно борясь с желанием хорошенько встряхнуть её за плечи и что есть силы прокричать в лицо: «Какого чёрта ты думаешь, что заслуживаешь только жалости?!». Или ничего не кричать. И не говорить вовсе. Просто втиснуть её голову себе в грудь и держать так до тех пор, пока её тело не покинет эта кошмарная дрожь. Или, возможно, просто оставить её в покое, пока не сделал ещё хуже, чем уже сделал?.. Может, у него и не было права лезть не в своё дело. Может, все его слова звучали до смешного лицемерно, когда на её плечах всё ещё виднелись следы от его собственных когтей. Но один только вид её дрожащих пальцев, комкавших подол платья на коленях, доставлял ему настолько кошмарный дискомфорт, что все возможные «может быть» со свистом летели в адское пекло. — Почему ты так усиленно пытаешься сделать вид, что всё в порядке? — его голос вновь прозвучал жёстче, чем он хотел. — Потому что иначе я сломаюсь! Потому что… Потому что я уже сломалась… — она вскинула на него глаза, и Беккет едва не содрогнулся, увидев в её взгляде такую болезненную уязвимость, что ему стало не по себе. Словно открытая рана вывернутой наизнанку души: ударь в неё, да хоть даже коснись неловко — не заживёт больше никогда. Не прорастёт ничем живым, как в выжженной ядерным взрывом воронке. Не исцелится — хоть столетия и тысячи галлонов крови спустя. — Нет, — он качнул головой, не позволяя себе отвести взгляда. — Ты — нет. Я знал кого-то, кто действительно сломался, — в горле холодным острым камнем встал болезненный ком, но Беккет заставил себя продолжить. — Кого-то близкого, кто сломался у меня на глазах. И я ничего не мог с этим сделать. Я знаю, каково это. Но пережить страшное потрясение — это ещё не сломаться. Сломаться — это не найти сил сохранить верность себе после этого. Не суметь жить дальше. А ты — самое живое из всех не-мёртвых созданий, которых я только встречал на своём пути. Мне не «жаль» тебя, я тобой восхищаюсь, ты понимаешь это? Потому что на то, чтобы жить, требуется большая сила и большая храбрость. Гораздо бóльшая, чем содержится в твоём ошибочном суждении о себе. Хочешь поспорить со мной? Рискни. Но предупреждаю: я намерен насмехаться над каждым из твоих аргументов в самой возмутительной и циничной манере до тех пор, пока ты не признаешь мою правоту! — Угрозы — это определённо именно то, чем следует закончить нынешнюю кошмарную ночь, — Линнея едва заметно улыбнулась — вымученно, опустошённо. Но какая-то болезненно-натянутая в его груди струна всё равно неуловимо расслабилась, когда её плечи устало опустились, перестав дрожать. Некоторое время они ехали молча. Очередная развязка шоссе увела их прочь из Голливуда по пустынной трассе. — Тот тип сказал, что кто-то из их поганой семейки тебя шантажировал, — неожиданно нарушила затянувшееся молчание Линнея. — Чем? Беккет невольно дёрнул щекой. — Тем, что якобы сумел пленить и пытать душу одной моей близкой знакомой из прошлого, — отозвался он, постаравшись придать своему голосу ровное звучание. — Она давно умерла. Джованни хотели выведать у неё что-то обо мне. Я так и не смог выяснить, правда ли это, или они блефовали. Тот ублюдок, который бравировал этим, погиб в очередной их межклановой разборке. Жаль, что без моего участия, — он поморщился, ощутив, как клыки непроизвольно кольнули губу. — Воистину, с каждой новой встречей Джованни подкидывают мне всё больше причин ненавидеть их. — А они сами? — Линнея подняла на него глаза. — За что они ненавидят тебя? — Ты ведь видела их коллекцию в подземелье, — Беккет пожал плечами. — Подозреваю, она могла бы быть куда обширнее и богаче, если бы я неоднократно не уводил иные артефакты прямо у них из-под носа. И не только у них. Как видишь, за сотни лет можно накопить массу врагов и массу счетов, которые не имеют срока давности. Линнея вновь зябко обхватила себя руками, но уже не так нервозно, как прежде. — Даже не знаю, что опаснее, — в её улыбке вновь не было ни малейшего намёка на веселье, — иметь тебя в числе врагов или в числе друзей. — Хочешь услышать моё аргументированное мнение на этот счёт? — Беккет криво усмехнулся. — Или думаешь над выбором стороны лично для себя? Она не ответила. Молчала, пока свет проносящихся фонарей чертил яркие полосы на её утомлённом лице, метя резкой чёрной тенью напряжённую вертикальную складку над переносицей, кажется, ставшую ещё глубже и заметнее. До самого конца дороги они так и не заговорили вновь. Беккет высадил Линнею у её апартаментов в Даунтауне. Попрощались они коротко и скомкано. Он проводил взглядом её фигуру, скрывшуюся за дверью. Долго считал отзвуки шагов по ступеням лестницы — до тех пор, пока даже его обострённый слух не перестал улавливать их. И лишь после этого поехал дальше. Следовало запланировать визит к князю завтрашним вечером. Следовало до исхода ночи найти себе новое место для дневного сна: отель наверняка уже был примечен соглядатаями Джованни ещё до событий нынешней ночи, а уж после следовало и вовсе ждать негласного объявления охоты. Так что, возможно, навязаться к князю в личные эксперты по древним артефактам будет не самым приятным, но грамотным с точки зрения безопасности решением. Следовало также как можно скорее разузнать о судьбе профессора Ингвара Йохансена. Наведаться в отель, где он остановился, лично. Предстояло сделать ещё много всего, однако сейчас в голове отчего-то навязчиво крутилась лишь одна мысль: Джованни спрашивал, как Беккету удалось преодолеть действие токсина. И его недоумение по этому поводу выглядело вполне искренним. Возможно, дело действительно было в слепом везении и случайно нарушенной дозе. Но Беккет сильно сомневался, что потратив столько времени и сил на слежку и приготовления, клан, славящийся своими хитростью и коварством, прокололся бы на такой глупой мелочи. Явно было что-то ещё. Что-то, что позволило ему остановиться, не дав инстинктам взять верх. Что-то, скребущееся внутри тревожной уверенностью: не всё из того, что он ощущал под действием токсина, было искусственно наведённым обманом чувств. Что-то. Что? Во внутреннем кармане завибрировал телефон, и Беккет испытал невольное облегчение, что ему не придётся отвечать себе на этот вопрос — хотя бы прямо сейчас. Он щёлкнул клавишей, и на экране высветилось сообщение: «Игрок, тронувший фигуру, обязан сделать ею свой ход. Ладья, защищающая пешку, сама попадает под удар: рокировка больше не позволит сохранять беспристрастность вне игры». Беккет фыркнул и убрал телефон обратно в карман. Он так и не сумел выяснить, кто шлёт ему подобные сообщения. Но если он верно уловил их суть, то кем бы ни был этот таинственный доброжелатель — с очередным своим предупреждением он явно уже опоздал.