Биение тьмы

— Я рад, что ты откликнулась на моё приглашение, дитя. Линнее стоило немалых усилий не стушеваться под пронзительным и изучающим взглядом зеленовато-серых глаз поверх приспущенных очков с красными линзами. — Прошу, присаживайся. Обладатель взгляда — высокий худощавый мужчина неподдающегося определению возраста, с острыми чертами лица, бледно-сероватой кожей и гладко выбритой головой, — сделал приглашающий жест рукой в сторону дивана. И Линнея сочла за благо согласиться, несмотря на ярко полыхающий в опасной близости от дивана камин. Потому что чем бы она ни заслужила столь радушное гостеприимство Максимиллиана Штрауса — примогена клана Тремер в Лос-Анджелесе — пренебрегать им явно не следовало. Приглашение посетить капеллу Тремер в Даунтауне, подписанное примогеном лично, Линнея обнаружила просунутым под свою дверь сразу же, как только вернулась из особняка Джованни. В тот момент она была слишком измотана, чтобы удивляться. Проснувшись же на закате следующего дня, непритворно встревожилась. Максимиллиана Штрауса Линнея видела прежде лишь однажды: в ночь своего обращения, когда князь решал её судьбу на глазах у всех глав кланов города. Чем она могла привлечь внимание подобной личности? Ей и в самом деле стоит идти? И что будет, если она откажется? Впрочем, времени на беспокойные размышления у Линнеи было не слишком много: нельзя было заставлять князя ждать дольше, чем она уже заставила. Так что первым же делом она направилась к ЛаКруа. Который, к её удивлению, её не принял: охрана даже не впустила Линнею в его кабинет, сообщив, что князь крайне занят и его дверь закрыта для посетителей до тех пор, пока он лично не отдаст иной приказ. Так что Линнея была вынуждена покинуть башню Вентру ни с чем — обескураженная и расстроенная. Не то чтобы она так уж жаждала видеть ЛаКруа. А вот Анкарский Саркофаг — очень даже хотела, старательно отгоняя мысль, что теперь, когда князь получил желаемое, ей самой будет отказано в доступе к его изучению. После всего, что произошло у Джованни, Линнея и так чувствовала себя бесконечно опустошённой. Думать ещё и о том, что её долгие и упорные поиски, на которые она возлагала столько надежд, завершились ничем, было совсем тошно. Впрочем, паниковать было рано. Могли же у князя и в самом деле просто появиться неотложные дела? А вот у самой Линнеи, похоже, никаких дел не было: впервые с тех пор, как её поставили на службу Камарилье, перед ней не стояло никакого приказа или задания. По крайней — мере до тех пор, пока князь не вспомнит о её существовании. Отправиться на пляж? Но вдруг она встретит там Роя, для которого у неё всё ещё нет ответов? Вдруг снова встретит сёрфера И, вдруг узнает, что Лили так и не вернулась к нему?.. Ну уж нет. Пускай хоть одна ночь пройдёт без потрясений и горечи — для разнообразия. Возвращаться в апартаменты не хотелось. Можно было заглянуть в свою старую каморку в Санта-Монике — она как раз всё не находила времени, чтобы забрать оттуда кое-какие оставшиеся вещи, а главное — ворох своих заметок, которые она делала в процессе чтения «Энциклопедии вампирики». Можно было зайти в банк крови и пополнить запасы, искренне — но почти наверняка тщетно — надеясь, что ей хоть раз повезёт не попасть в смену Кливера. Можно было заглянуть к Меркурио и попросить его почистить и пересобрать Глок после того, как вернувшись от Джованни, Линнея два часа просидела под душем — прямо в одежде и не снимая сумки. Наверняка внутрь пистолета попала вода, а Линнея мало что понимала в разборке оружия. Или можно было пойти… Да куда угодно, лишь бы отвлечь себя от мыслей о том, что князь прямо сейчас открывает саркофаг. Или, может, уже открыл?.. Линнея нервно запахнула куртку поплотнее, хотя вечер выдался на удивление безветренным. Во внутреннем кармане многозначительно хрустнул конверт с приглашением. Наверное, ей и в самом деле следовало принять его, сколь ни тревожной была мысль, зачем она могла понадобиться главе клана Тремер. Да и, как подсказывала ей интуиция, личные приглашения от примогенов — это не то, от чего можно отказаться без последствий. Капелла находилась не слишком далеко от башни Вентру. В своих перемещениях по городу Линнея несколько раз проходила мимо этого небольшого здания в несколько этажей высотой, втиснутого между небоскрёбами и несколько выбивающегося из городской застройки полуготическим стилем и привлекающим внимание фиолетовым светом из большого круглого чердачного окна. Дорога заняла у Линнеи не больше четверти часа. И теперь, напряжённо выпрямив спину на диване в гостинной капеллы под изучающим взглядом Максимиллиана Штрауса, она отчаянно пыталась понять, для чего она здесь. Справедливости ради, примоген не выглядел каким-то особенно зловещим или пугающим. Рядом с ним не чувствовалось давящей атмосферы, как рядом с тем же князем. Даже несмотря на то, что ощущался Максимиллиан старше, чем ЛаКруа, Беккет и даже Джек вместе взятые. Ну, может, и не вместе, конечно. Но разница в восприятии была очень уж явной. — Возможно, нам следовало побеседовать раньше. Но, вероятнее всего — сейчас как раз самый подходящий момент, — в его голосе слышался лёгкий, едва уловимый акцент, похожий на немецкий или шведский. — Так вышло, что я давно слежу за твоими действиями, юная гангрел. И многое из того, в чём ты принимаешь участие — прямое или косвенное — тревожит меня. — Речь о Шабаше, мой… — Линнея запнулась, в замешательстве осознав, что понятия не имеет, как нужно обращаться к примогену. — Просто Максимиллиан, прошу, — тот снисходительно улыбнулся, присаживаясь в кресло напротив. — И да, я говорю в том числе и о Шабаше, чьи действия в этом городе ставят под угрозу Маскарад. Камарилья — это то, на чём держится порядок. Только она способна удерживать в узде наше разросшееся сообщество. И когда тот, кто стоит во главе домена, не решает возникающие проблемы вовремя, вместо этого бросая все силы на погоню за древними легендами — это не может не отразиться на крепости позиции Камарильи в целом. Тебя пугает моя откровенность, дитя? Напрасно. Ты ведь и сама это видишь. Ты юна, но недостаток опыта тебе компенсирует твой острый взгляд, не зашоренный многовековыми догмами. — Боюсь, я не вполне понимаю вас, — Линнея так и не смогла заставить себя обратиться к Штраусу по имени, как он того просил. — Я не имею к политике князя ЛаКруа никакого отношения. Я просто выполняю приказы. — Скромность, определённо, достойное качество. В особенности для столь юного существа, — Максимиллиан кивнул. — Однако же недооценивать собственную значимость не стоит. Короли не выигрывают партии в одиночку. Это всегда делают за них другие фигуры. Однако же, я пригласил тебя вовсе не для того, чтобы обременять твой пытливый разум тяжестью политических интриг, — он чуть подался вперёд. — Скажи, дитя, что ты знаешь о саркофаге, который был передан в руки князя ЛаКруа благодаря твоим усилиям? Весьма впечатляющим, надо признать. Что ты знаешь о причинах, по которым князь хочет открыть его? О том, что он рассчитывает найти внутри? Линнея невольно напряглась. Вновь тревожно покосилась на зажжённый камин, вдруг с удивлением осознав, что огонь отчего-то не вызывает у неё глубинного страха. Возможно, он был не настоящим — Тремер ведь славились своей магией. Хотя, «славились» было не совсем верным словом. Колдунов — как их иногда пренебрежительно называли представители других кланов — откровенно не любили. Но побаивались достаточно, чтобы не сообщать им об этом лично. — Ты можешь говорить открыто, дитя, — подбодрил Штраус, верно истолковав её заминку. — Ничего из того, что будет сказано в этих стенах, не покинет их. Я даю тебе в этом своё слово. Линнея помолчала ещё немного, собираясь с мыслями. Следовало быть осторожной: во всём, что касалось вампирской политики, как она уже не раз убеждалась, любой вопрос — даже самый невинный — мог содержать в себе или подвох, или ловушку, или двойное дно. Или — всё это одновременно. А уж когда этот вопрос задавал кто-то, подобный Максимиллиану Штраусу — и подавно. — Могу ли тогда я сначала узнать, с чем связан ваш интерес к Анкарскому Саркофагу? — наконец решилась она заговорить. — Камарилья ведь отвергает всё, что связано с учением Книги Нод, её пророчествами и вообще всем, что затрагивает Каина и Допотопных. А Анкарский Саркофаг — если верить окружающим его слухам — может быть связан именно с этой частью истории Сородичей. — Камарилья отрицает учение Каина, да, — Штраус кивнул, как показалось Линнее — почти одобрительно. — Это — часть политики, позволяющей держать под контролем слишком впечатлительные массы и не допускать хаоса всякий раз, когда кому-то привиделась в небе красная комета, якобы символизирующая начало конца. Ты ведь и сама понимаешь, как это работает, верно? Я знаю, что в своей смертной жизни ты была человеком науки. Знаю, что не оставила своих изысканий и до сих пор, вопреки всем препятствующим этому обстоятельствам. Скажи мне, что делает исследователь, когда внезапное открытие опровергает все прежние его теории? — Он выстраивает новые, — отозвалась Линнея, внутренне вновь непроизвольно напрягаясь от той небрежной лёгкости, с которой он продемонстрировал свою осведомлённость в её нехитрой биографии. — Именно, — Максимиллиан вновь удовлетворённо кивнул. — Происходят необъяснимые вещи, дитя, и отрицать их — всё равно что настаивать на геоцентрической модели мироздания в век пилотируемой космонавтики. Тем более — когда события принимают столь тревожащую концентрацию, начавшись и продолжая множиться точно со времени прибытия Анкарского Саркофага в наш город. Тремер, как клан, наиболее близко подобравшийся к тайнам нашей крови и силам, правящим миром ночи, почувствовали это первыми. — Вы знаете, что внутри? — Линнея взволнованно подобралась. — Я могу только предполагать, — Штраус качнул головой. — Но и одних только предположений довольно для уверенности: саркофаг не должен быть открыт. Линнея озадаченно сморгнула. — Князь, возможно, уже сделал это, — осторожно предположила она. — Саркофаг доставили ему ещё на исходе вчерашней ночи. — Если бы это в самом деле произошло — ты бы знала, — спокойно возразил Максимиллиан. — Я? О, нет, я ведь уже говорила: я не настолько приближена к князю, чтобы… — Нет, ты не поняла, дитя. Это не прошло бы незамеченным для всех нас. Линнея ошарашенно расширила глаза. — То есть… Вы считаете, что Анкарский Саркофаг в самом деле имеет отношение к пророчествам о Конце Времён?.. — её голос опустился от волнения. — А что есть пророчества, дитя? — Максимиллиан чуть заметно улыбнулся, но лишь губами: взгляд оставался всё таким же пронизывающе острым. — Попытки разума дать объяснение тому, что он не в силах постичь. Но мир не обязан подчиняться нашему о нём представлению. Его взгляд скользнул поверх камина, и, невольно проследив за ним, Линнея увидела висящую над ним картину. Кажется, она так сильно нервничала, когда пришла сюда, что совсем не обратила на неё внимания. На обширном полотне яркими красками, контрастирующими с тёмно-сдержанными тонами гостиной, был изображён известный библейский сюжет: Каин убивал своего брата Авеля на фоне сияющего божественного огня. — Вероятнее всего, то, что сейчас происходит, не имеет отношения к древним видениям, которые тысячи лет назад явились Малкаву, прародителю клана пророков, — продолжил Максимиллиан. — Но что-то всё равно происходит. Не буду обременять тебя терминами, большую часть из которых ты, как птенец иного клана, не поймёшь. Скажу по существу: в привычную нам не-жизнь начали вмешиваться силы, считавшиеся давно канувшими во тьму веков. — Трёхглазый Дракон? Веки Штрауса на мгновение дрогнули. — Чьи слова звучат в твоих устах, дитя? — спросил он настолько вкрадчиво, что по позвоночнику — будто рой пауков — пробежала дрожь. — Я слышала, как один из Джованни назвал это имя, — ответила Линнея, не видя смысла лукавить. Она и сама не вполне понимала, почему с языка сорвалось это неожиданно всплывшее в памяти имя. Просто Штраус сказал про Малкава, и она подумала… Да! Ну конечно! Перед глазами, будто яркая вспышка, промелькнули строки, написанные размашистым нервным почерком. Она ведь уже видела это раньше! «Негаснущее третье око Видящего», — об этом писал в своих сумбурных записях почивший примоген Малкавиан, Алистер Граут! Многозначительно добавляя после: «ОН ПРИДЁТ». — Это что-то важное? — как она ни старалась, голос всё равно выдал её волнение. — Возможно, — отозвался Максимиллиан, от взгляда которого явно не ускользнули все эмоции, пронёсшиеся на её лице. — И это имеет отношение к саркофагу? К пророчествам? К Геенне? Вы в это верите? — Верю я или нет — не имеет значения, — он смотрел на неё так пристально, будто вознамерился прочесть мысли. — Однако Тремер веками постигают такие тёмные глубины этого мира, что отрицать присутствие в иных отражений этой тьмы было бы лицемерием с моей стороны. Я хочу быть с тобой предельно честным — в той мере, в которой ты готова воспринять это сейчас. Я не могу дать тебе ответов на все вопросы. Но могу дать направление, в котором тебе стоило бы их поискать. — Мне? Почему мне? — Потому что ты из тех, кто будет искать их. И, возможно, в нынешней ситуации нам не хватает именно этого: кого-то достаточно беспристрастного и критичного. Способного прийти к собственным выводам. — Беспристрастного? — Линнея чуть нахмурилась. — Я ведь работаю на князя. — Что не помешало тебе совершить прогулку по его закрытому хранилищу, когда ты не получила от него своевременных ответов, верно? Линнея едва не примёрзла к дивану. В тоне Максимиллиана не звучало ни угрозы, ни обвинения — лишь лёгкая снисходительная ирония. Он не пытался обвинить её, лишь недвусмысленно намекал: он знает о ней куда больше, чем она думает. — Ты будешь искать, — продолжил он. — И, как я искренне рассчитываю, впишешь всё сказанное сегодня в этой комнате в свою картину мира, чтобы это позволило тебе избежать неверных или односторонних суждений в будущем. И ещё кое-что. Он откинулся на спинку кресла с отточенной аристократической грацией. — В правом крыле капеллы находится библиотека. Ты наверняка видела её по пути сюда. Я даю тебе право на её посещение. Только общей секции, разумеется: как ты, безусловно, понимаешь, раскрывать тайные знания Тремер тому, кто не является частью клана, я не в праве. Но ты в любом случае сумеешь обнаружить многое из того, что тебя заинтересует. Я уверен в этом. — А взамен? — охрипший от волнения голос с трудом протолкнулся сквозь пересохшее горло. — Ничего кроме того, о чём я уже попросил: смотреть открытым и беспристрастным взглядом. — Зачем вам это? — За тем, что меня устраивает существующий порядок вещей, — Максимиллиан тонко улыбнулся. — Предрекаемый конец света может и не наступить, но те, кто хотят приблизить его, создают достаточно хаоса, чтобы превратить наше существование в ад на земле и без пророчеств и знамений. Тем не менее, некоторые двери не должны быть открыты несмотря ни на что. Даже если после весь остаток своей вечности ты проведёшь, изводя себя вопросами, что же ожидало тебя за ними. Он поднялся с кресла одним единым текучим движением, давая понять, что разговор подходит к концу. — Благодарю вас, — Линнея поспешила встать тоже. — Могу ли я ещё что-то для вас сделать? — Ты уже делаешь куда больше, чем тебе кажется, — стёкла его очков сверкнули алым в свете языков пламени. — Иди, дитя. Найди свои ответы. И когда обнаружишь правду — будь внимательна в выборе тех, с кем ты намерена ею поделиться. Те, кто отказываются видеть истину, редко её ценят. Капеллу Линнея покидала в глубокой и тревожной задумчивости. И — с ключом от библиотеки в руках и искренним пожеланием приходить в любое удобное ей время. Конечно, она была далеко не настолько наивна, чтобы верить, что Штраус сделал это исключительно по доброте душевной. Он определённо вёл какую-то игру. Все здесь вели её — каждый, кто по статусу был хоть на полшага выше самого последнего из слабокровных. Понять, какую роль в этой игре Максимиллиан предполагал лично для неё, Линнея не могла. И это тревожило ещё сильнее. Соблазн заглянуть в библиотеку немедленно был крайне велик, но Линнея усилием воли заставила себя отказаться, сославшись на неотложные дела. Потому что какой бы заманчивой ни выглядела эта возможность — не следовало забирать вознаграждение прежде, чем она сумеет понять, какой будет цена за это. Даже если Штраус продолжает настаивать на отсутствии этой цены. Особенно — если продолжает настаивать. Последние же его слова и вовсе прозвучали как предупреждение. Ей не стоило доверять кому-то из её окружения? Кого он имел в виду? Князя? Вряд ли: своё мнение о нём Штраус и без того высказал пугающе открыто. Джека? Мог ли Максимиллиан знать о её условно приятельских отношениях с Анархами и счесть это потенциальной угрозой Камарилье? Определённо мог. Или же он говорил о… Беккете? Ох. Линнея не хотела думать о Беккете. Вернее, хотела конечно же. Но любые связные мысли всякий раз оборачивались лишь сумбурным комом из тревоги и горечи, встающим поперёк горла. То, что произошло… Обескураживало. Линнея могла бы сказать, что была в ужасе. Но это было далеко не единственное чувство. И точно не самое сильное. Ещё была злость — за то, на какие циничные и чудовищные ухищрения могут быть способны враги. Тревога — за то, насколько мало она, оказывается, знает этот ужасный мир. Вина — за то, что в минуту смертельной опасности оказалась практически бесполезной. Стыд — за то, что открыла собственную уязвимость. Свою поломанность. Страх. Не перед Беккетом. Перед тем, что больше не будет как раньше. Сможет ли он относиться к ней по-прежнему после всего этого? Сможет ли она сама без содрогания принять его руку, вспоминая, как когти впивались ей в горло? Сможет ли снова доверять ему? Ох. А она и в самом деле доверяла?.. С ним было… легко. Так, как не было более ни с кем с момента, как её жизнь рухнула в ад. Как не было никогда. Ни в одной из её жизней. Как, наверное, больше уже не будет. И это было тяжелее всего. Потому что на какое-то мгновение Линнее показалось, что Беккет смотрит на неё как на… равную. Глупо, конечно, учитывая, какая пропасть лет их разделяет. И ещё глупее — увидеть в этом взгляде искренний интерес. Зря она рассказала ему о своём обращении. Таким не следовало делиться с тем, кто ей… Линнея боялась довести эту мысль до конца. Да и зачем? Она и при жизни была бесконечно далека от… всего этого, уделяя всё своё время учёбе и исследованиям. Чего уж говорить о нынешнем состоянии, в котором у неё даже не билось сердце? В котором она замирала от чужих прикосновений, как поломанный манекен… А Беккет ещё и зачем-то сказал, что восхищается ею… Наверное, просто чтобы успокоить. Чему в ней восхищать? Она ведь просто перепуганная девчонка, которая отчаянно цепляется за жалкие крохи ускользающего смысла. А он… Он ведь такой… Умный, проницательный, смелый, остроумный. Завораживающий. Необыкновенный. Волнующий. Стоп. Боже, стоп. Линнея в смятении зажмурилась, наверное, впервые порадовавшись тому, что мертва и не может краснеть. Иначе наверняка воспламенилась бы на месте, прямо посреди… чего? Где она вообще?.. Видимо, она настолько глубоко задумалась, что совсем не следила, куда несут её ноги. Кажется, это была окраина Санта-Моники? Вот и хорошо. Она как раз хотела заглянуть в старую квартиру. И, возможно, поохотиться. После визита в особняк Джованни Линнея чувствовала себя истощённой, а денег из последней выданной князем премии осталось слишком мало: хватит максимум на пару пакетов крови. Которые, в свою очередь, лучше приберечь прозапас. Благо, Санта-Моника подходила для выбранного Линнеей стиля охоты лучше всего: она изобиловала тёмными переулками, в которых легко было сделать всё быстро и незаметно, оставляя в память о себе лишь лёгкое головокружение. Возможно, разумнее было бы избегать совсем уж безлюдных мест, памятуя о недавней встрече с Элиотом Крайзом. Но Линнея лишь с раздражением отмахнулась от этой мысли: он ведь из Шабаша, а Шабаш плевать хотел на Маскарад. И если этот цимисхи снова захочет напасть, то наверняка не постесняется сделать это и посреди развязки Харбор-Фривей в час пик. К тому же, Линнея чертовски устала чувствовать себя загоняемой дичью, шарахаясь от каждой тени. Поднимаясь по обшарпанной и заплёванной лестнице на свой этаж, она размышляла, чем ещё она могла бы занять остаток ночи, и не следовало ли вернуться в небоскрёб ЛаКруа в надежде, что он уже освободился, когда что-то вдруг заставило её резко остановиться возле двери. Остановиться даже прежде, чем Линнея поняла, что дверь не заперта. Внутри квартиры кто-то был. Взведённые инстинкты мигом заставили напружиниться. Это ловушка? Засада? Линнея не возвращалась в квартиру уже почти неделю, кто мог караулить её здесь? И — какого чёрта?! Промелькнувшая было в голове мысль просто развернуться, бежать и никогда больше сюда не возвращаться, быстро испарилась, вытесненная закипающим гневом. Ей надоело быть вечной жертвой. И кто бы сейчас ни оказался внутри — хоть случайный грабитель, залезший поживиться в пустующую квартиру, хоть сам Каин верхом на трёхглазом единороге — Линнея даст ему понять, что он очень сильно ошибся адресом. Она приоткрыла дверь, неслышно скользнув внутрь. Потянула носом воздух. Среди запаха отсырелой штукатурки, пыли и табачного дыма, затягиваемого через вентиляцию, присутствие чужака улавливалось неоднозначно: кажется, это был человек, но ощущалось и будто бы смутное присутствие Сородича. Почти незаметное, но почему-то показавшееся до странности знакомым. В квартире было темно, но Линнее это ничуть не мешало: уже через мгновение она заметила незваного гостя, рассевшегося в повёрнутом к телевизору кресле — поверх высокой спинки, скрывавшей силуэт, торчала лишь макушка. Линнея не стала окликивать его. Неслышно подкравшись, она ухватилась за спинку и с грохотом опрокинула кресло. Рука метнулась следом, сгребая чужака за шиворот и с силой вдавливая в обивку. Тот вскрикнул — тонко, перепуганно. Вернее — та: в распростёртой в кресле девушке Линнея с ужасом узнала Хизер. Тут же резко разжала руку. Отшатнулась, вскакивая. — Что ты здесь делаешь?! — почти прорычала она, в смятении осознавая, что запросто могла ненароком сломать ей шею, если бы хоть немного не рассчитала силу. Хизер неловко скатилась с перевёрнутого кресла на пол. — Я… ждала тебя, — проговорила она, глядя на Линнею снизу вверх. — Я верила, что ты всё-таки придёшь! — Зачем? Я же сказала тебе больше не искать меня! Как ты узнала адрес? Господи, да я же могла случайно убить тебя! — Я так счастлива, что ты всё-таки пришла… — Хизер простёрла к ней руки.. Кажется, она не слышала ни слова из того, что говорила ей Линнея. — Да, я пришла, — она стиснула зубы. — А ты сейчас уйдёшь. Немедленно. Иначе я вызову полицию. Конечно же, Линнея блефовала. У неё не было никаких документов о том, что квартира принадлежала ей, да и сама она числилась в базе полиции пропавшей без вести, так что лишний раз привлекать к себе внимание служителей закона категорически не следовало. Но чем ещё она могла пригрозить? Не расправой же в самом деле. — Нет, нет, подожди! Выслушай меня! — Хизер поспешно поднялась с пола. Она выглядела всклокоченной, с тёмными кругами под глазами. Сколько ночей она уже здесь, пытается подкараулить её? Шершавая удавка из переплетения жалости и вины захлестнула горло. Линнея заставила себя с усилием кивнуть. — Я много думала все эти дни, я правда очень много думала, — торопливо зачастила Хизер, словно боясь, что Линнея перебьёт её. — То, что ты не хочешь, чтобы я была рядом… я… я понимаю. Ведь ты… Ты такая замечательная! Такая добрая и такая красивая! Кто я такая, чтобы требовать твоего внимания? Никто… — плечи Хизер понуро опустились. — Но я поняла и ещё кое-что. Ты, наверное, думаешь, что я хочу снова… снова вкусить твоей крови. И поэтому прогоняешь меня. Потому что конечно же я не достойна, потому что тот дар, что я уже получила от тебя — это большее, на что я только смела бы надеяться… Нет, умоляю, позволь мне договорить! Она почти в панике вскинула руки, заметив, что Линнея хочет остановить этот кошмарный поток унизительных излияний. — Я ничего не прошу у тебя. Всё, чего я хочу — это просто быть тебе хоть чем-нибудь полезной! — нервно продолжила она, и во взгляде её мелькнуло нечто такое, что Линнее стало не по себе. — И я знаю, что тебе нужно. Возьми это. Возьми всё. В руке Хизер что-то тускло блеснуло, и Линнея и глазом моргнуть не успела, как та резко чиркнула по своему запястью, глубоко распарывая его вдоль. Кровь — густая, тёмная, — хлынула наружу, наполняя воздух щекочущим запахом горячего железа. Мгновение Линнея стояла в оцепенении, словно в заторможенном сне глядя, как Хизер дрожащими пальцами перекладывает лезвие в другую руку, как подносит ко второму запястью. Ещё мгновение — и она с рычанием бросилась вперёд, сшибая Хизер с ног. Лезвие отлетело в сторону от удара. Кровь расплескалась по вытертому линялому ковру — такая горячая, такая манящая… — Идиотка… — голос Линнеи дрожал от ярости и паники одновременно, пока она, прижимая Хизер к полу, с треском сдирала с себя футболку — прямо с тела, прямо не снимая куртки, лишь бы скорее. — Какая же ты чёртова идиотка! Пачкаясь в крови, она крепко обмотала разрезанное предплечье обрывками ткани. Резко рванула Хизер с пола, тут же подхватывая её, опирая себе на плечи. — Идём. Скорее! — Куда?.. — Хизер не сопротивлялась, обмякнув на плече Линнеи. Она была прилично выше и крупнее телосложением, и будь Линнея всё ещё человеком — наверняка не смогла бы сдвинуть Хизер с места, когда её ноги предательски подкосились. Кровь стремительно пропитывала импровизированные бинты. — В больницу. Она рядом, — Линнея уже торопливо тащила её на лестничную клетку, внутренне молясь, чтобы на улице не оказалось случайных прохожих, и можно было бы двигаться быстрее, не привлекая внимания. Внутри воющей воронкой всё ощутимее давала знать о себе жажда, клыки требовательно упирались в язык, вздрагивающий от близости манящего запаха. Сил на то, чтобы бороться с этим чувством, уходило так много, что Линнея почти не запомнила, как им удалось добраться до больницы. Кажется, она бежала, волоча теряющую сознание Хизер за собой, и абсолютно позабыв о необходимости смотреть по сторонам, чтобы не попасться чужим взглядам. Прийти в себя она смогла лишь передав Хизер врачам в приёмном покое — ту сразу же повезли в операционную. Линнее же пришлось задержаться, на ходу выдумывая байку о том, как её подруга случайно порезалась, пока готовила ужин. Возможно, правильнее было бы прикинуться, что она вообще не знакома с Хизер и просто случайно увидела её на улице — тогда можно было бы немедленно исчезнуть из больницы. Но сходу эта мысль Линнее в голову не пришла, так что теперь она была вынуждена на правах «подруги» подписывать многочисленные больничные формуляры о случившемся. Разумеется — поддельным именем, тоже выдуманном на ходу. Закончив с этим, она хотела уже было уйти. Но, шагнув к выходу, помедлила. Посторонилась, когда шедшая за ней следом старушка толкнула её плечом. Поймав её осуждающий взгляд, стыдливо запахнула куртку — она и думать забыла, что под ней теперь не было ничего, кроме белья. И шагнула обратно. Села в приёмном покое, измученно закрыв лицо руками. Этого всего не должно было произойти. Но Хизер не виновата. Это всё её собственная вина. Только её. А значит — только ей и исправлять. Прошло не меньше трёх часов, когда в приёмную вышел доктор, сообщив, что жизнь Хизер вне опасности, и к утру её уже переведут из палаты интенсивной терапии в обычную, но продержат ещё как минимум пару дней. Дозвониться её родственникам не удалось. А на просьбу проведать её доктор ответил отказом, строго сообщив, что ей нужен отдых. Дождавшись, когда он уйдёт, Линнея незаметно скользнула в одно из подсобных помещений. Дождалась пересменки, когда больничные коридоры совсем опустели, и незаметно пробралась в крыло интенсивной терапии. Знать, в какой палате находится Хизер, не требовалось: запах её крови почти въелся в кожу. А примешивающийся к нему другой — тот, который ещё в квартире Линнея опознала, как запах Сородича — был запахом её собственной крови, часть которой теперь текла в венах Хизер. Бледная, с ввалившимися глазами, с перебинтованным предплечьем с одной стороны и капельницей с другой, распростёртая на больничной койке Хизер выглядела подавленной и притихшей. Она не спала и сразу же встрепенулась, заслышав, как открывается дверь. — Ты пришла… — прошептала она. — Всё же пришла ко мне… Сердце Хизер колотилось так громко, что Линнея, наверное, могла бы слышать его даже с соседнего этажа. — Я пришла поговорить, — она села на холодный пластиковый стул напротив её кровати. — И хочу, чтобы ты выслушала очень внимательно. — Конечно! — с готовностью закивала Хизер. — Всё, что угодно для тебя! Она попыталась было приподняться на локте, но трубка капельницы натянулась, заставив её поморщиться от боли. — Что угодно?.. — Линнея сжала губы. — Хорошо. Потому что мне и в самом деле нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, — она внимательно посмотрела Хизер в глаза. — Вернись к нормальной жизни. Вернись на учёбу, вернись домой. — Но… — кажется, попроси её сейчас Линнея прыгнуть с крыши — это вызвало бы у Хизер куда меньшее недоумение, чем то, что отразилось в её часто заморгавших глазах. — Как же… Ведь ты для меня… — Это будет тяжело, — жёстко перебила Линнея. — Но если… — она тяжело сглотнула. — Если я и правда так дорога тебе, как ты говоришь — ты справишься с этим. Ты сделаешь всё, чтобы справиться. Проживи нормальную жизнь. Проживи так, как я уже не смогу прожить. Я дала тебе второй шанс именно поэтому, а не для того, чтобы ты выбросила его на помойку. — Но я не могу! — голос Хизер сорвался в жалобный стон, глаза заблестели от слёз. — У меня нет никакого другого смысла жизни, кроме как быть с тобой! Ты спасла меня, дала мне… всё! Как я смогу жить без тебя? Это как дышать без воздуха! Линнея крепче стиснула зубы, проглотив вставший в горле колючий ком. — Если ты не прекратишь это, клянусь — я сообщу врачам, что ты хотела покончить с собой и тебя отправят на принудительное лечение! — ей стоило огромных усилий заставить свой голос звучать твёрдо, не позволить раздиравшему грудь отчаянию вырваться наружу. — Не надо… — слабо выдохнула Хизер. Её и без того бледное лицо побелело ещё больше, по щекам потекли слёзы. — Они сообщат бабушке… Она и так каждый день плачет после того, как родители разбились… — Тогда пообещай, — Линнея резко встала со стула и нависла над Хизер, стараясь выглядеть как можно более сурово. — Дай мне слово, что ты перестанешь искать меня и продолжишь жить дальше. — Я… — Пообещай! Хизер раскрыла было рот… И разрыдалась. Горько, надрывно и безутешно. Не в силах это выносить, Линнея развернулась и вышла из палаты. Тяжело прислонилась к стене коридора, сжимая виски и чувствуя себя совершенно опустошённой. За мутными стёклами коридорных окон тёмная хмарь городского неба уже подёргивалась сизыми проблесками. Близился рассвет.