Биение тьмы

Беккет торопился, спускаясь по лестнице отеля. Последние данные, полученные по телефону от доверенного лица, поступили с приличным опозданием, и теперь он рисковал не успеть вовремя, попав в самый час пик. И хоть это было не слишком критично — упущенное время можно было наверстать, во весь опор скача по городским крышам в облике волка, — сегодняшнюю ночь Беккет планировал провести иначе. Спустившись, он прошёл мимо пустой стойки ресепшен: ночной администратор прилёг отдохнуть ещё полчаса назад. Беккет был в курсе, потому что незадолго до этого подходил к нему, чтобы пожаловаться на неработающий в номере электрочайник. И, последовав за ним в подсобку за запасным, позаимствовал немного крови. Не то чтобы он был сильно голоден, однако же отправляться в то место, которое ему предстояло посетить, определённо следовало максимально полным сил. В последнюю пару ночей ему многое что удалось выяснить о судьбе саркофага. Хоть и не тем путём, которым он намеревался изначально. Когда большая часть местных информаторов, с которыми он работал в городе, вернулась к нему с пустыми руками, Беккет решил, что теперь уже вряд ли сумеет обойтись без помощи Носферату, которые всегда знали всё и обо всём. А поскольку их внезапное исчезновение из Лос-Анджелеса так и не получило никакого объяснения, решение этой задачи привело Беккета в Голливуд. Айзек Абрамс, известный продюсер и киноэксперт, а по совместительству — барон Голливуда и убеждённый Анарх, согласился принять Беккета в кабинете своей резиденции. По информации, которую Беккету удалось собрать о нём, Абрамс довольно активно сотрудничал с Носферату — хоть и не испытывая по этому поводу бурного восторга, — несмотря на то, что их клан официально принадлежал к Камарилье. Соответственно, он мог знать, где их искать. Абрамс выглядел значительно старше, чем большинство Сородичей — явно получил становление уже глубоко за сорок, а то и за пятьдесят, — носил до неприличия дорогой деловой костюм и короткую стрижку тронутых сединой волос. Об его истинном возрасте и поколении Беккет не имел ни малейшего представления. Кабинет Айзека был под стать своему хозяину: тяжеловесное ар-деко родом из двадцатых годов минувшего века в тёмно-бордовых тонах. А от обилия позолоченных элементов у Беккета едва не зарябило в глазах, несмотря на тёмные очки. Сперва всё шло довольно многообещающе. Айзек встретил его с довольно прохладной вежливостью, но, распознав в Беккете интеллектуального собеседника, несколько смягчился. А после того, как Беккет невзначай похвалил историческую достоверность одного из последних фильмов Айзека, и вовсе оттаял. В результате некоторое время пришлось потратить на обсуждение современного синематографа и ностальгии Абрамса по «старой школе» кинопроизводства. Но потом, когда Беккет рассказал о поисках саркофага и о цели, которую он преследует (скрывать это не имело смысла), что-то пошло не так. — А что это способно дать миру? — на лице Айзека отразилась задумчивость. — Я имею в виду — твои поиски. — Хм? — Беккет вежливо приподнял бровь. — Мне казалось, ответ на этот вопрос должен быть более чем прозрачен. Я ищу истину о нашем прошлом и о нашем происхождении, как способ понять нас. Я уверен, что истории о Каине и Авеле, о проклятии Сородичей и неизбежной Геенне — это всё апокрифы. Метафоры, в которые трансформировались попытки постичь мироустройство. И никто — даже те немногие из нас, кого интересует история, — не утруждают себя раздумьями о том, что это на самом деле значит. А я жажду именно этого, — его руки невольно сжались на подлокотниках кресла. — Может, я и не верю, что мы происходим от библейского братоубийцы, но ведь откуда-то мы точно происходим? И это происхождение даже близко не имеет ничего общего с эволюцией или естественным отбором. Что-то создало нас. Был ли это Бог, кто-то или что-то ещё — я не знаю. Но точно знаю, что у этого должна быть какая-то причина. Цель. Нечто большее, нежели желание какого-нибудь жестокого божества покарать неугодных ему грешников. Я обязан узнать, откуда мы пришли, потому что лишь так я смогу понять, для чего мы существуем. Ибо если что-то и способно сделать вечность невыносимой, так это не жизнь в ночи, а тьма незнания. — Интересная точка зрения, — Айзек сдержанно кивнул. — Тем не менее, я так и не услышал ответа на свой вопрос, — он откинулся на спинку своего кресла. — Наша жизнь в ночи длится так долго, что легко забыть: это не мир обязан давать нам всё, что мы требуем. Напротив — мы сами несём на себе обязательство делать его лучше, чем он был до нашего прихода. Оставлять после себя след. Разве не так? Своей целью я вижу приблизить ту ночь, когда Анархи, наконец, сломают хребет зарвавшемуся от вседозволенности режиму Камарильи. Это определённо сделает мир лучше: и наш, и мир смертных. Ещё? Моё культурное наследие: искусство, которое будет жить, даже когда я сам рассыплюсь в прах. А что может оставить в вечности твоя погоня за осколками древних сказок? — Разве это не очевидно? — Беккет криво усмехнулся, старательно делая вид, что не воспринял его пренебрежительный тон как намеренное оскорбление. — Открыть глаза тем, кто пребывает во тьме невежества. Всем, кто захочет слушать. Предать истину огласке. — Истина — это очень громкое слово, — Абрамс снисходительно покачал головой. — Слишком претенциозное для копания в прахе веков. А один голос — голос того, у чьих идей нет даже ни одного верного последователя, — рискует быть попросту не услышанным. История и мифы, поиски ответов в прошлом — для тех, кто не способен найти смысл в настоящем. — В самом деле? — теперь Беккет уже не смог сдержать ядовито-саркастичного тона, почувствовав, как на скулах против воли напрягаются желваки. — А я вот уверен в обратном: тот, кто не помнит истории, обречён повторять её снова и снова. Прямо как цикличная история восстания Анархов: сначала вы пытаетесь разрушить порядок Камарильи, а потом строите свой — в точности такой же. — Ты чересчур дерзок для одиночки, за чьей спиной нет никого, способного вступиться за твою глупость, — глаза Айзека опасно сощурились. — Думай, кому ты это говоришь. — О? А я-то наивно полагал, что Анархи выступают за свободу, — Беккет был уже слишком взбешён, чтобы внять предупреждению. — В том числе и свободу слова, разве нет? Или же все эти громкие лозунги и выкрики — лишь фикция, чтобы просто сменить вывеску с Камарильской на собственную? Всего-то заплатив за это сотнями и тысячами бессмысленных жертв с обеих сторон… Позже, когда Абрамс ледяным тоном выставил его из кабинета и недвусмысленно намекнул исчезнуть из Голливуда во избежание несовместимых с не-жизнью травм, Беккет, разумеется, осознал, что не стоило говорить столько лишнего. Что ради нужной ему информации следовало бы прикусить язык и пропустить выпады Айзека мимо ушей. Но в глубине души понимал — он не смог бы. Его безотказное обаяние резко давало трещину, когда оказывалась задета его гордость. Впрочем, если он начнёт каждый раз наступать себе на горло перед всяким самокоронованным засранцем, если будет изображать кого-то другого — что тогда останется от него настоящего? Гордость — та роскошь в мире ночи, которую он пока ещё мог себе позволить. Правда, ещё позже, когда в попытке найти Носферату самостоятельно, Беккет ползком пробирался по зловонным лабиринтам городской канализации, его уверенность в собственной непогрешимой правоте несколько охладилась. Вонь гниющих экскрементов обволакивала, даже несмотря на отсутствие необходимости дышать. Очки запотевали от тяжёлой влажности, так что пришлось их снять. А ботинки пропитались бурой жижей стоков в первые же пять минут и омерзительно хлюпали при каждом шаге. Хорошо хоть додумался оставить пальто в номере отеля. Пальто было бы жальче всего. Не считая отвращения к месту их обитания, Беккет не испытывал предубеждения к клану Носферату. Многие из его хороших знакомых — полезных контактов и надёжных информаторов — были из их числа. Внешность не позволяла носферату свободно интегрироваться в мир людей, но они весьма неплохо компенсировали это, уйдя в мир цифровых технологий и всегда находясь на гребне волны прогресса. Но прежде, чем найти Носферату, Беккет обнаружил нечто иное — куда более пугающее. Свернув куда-то не туда и немного заблудившись — несмотря на имеющийся у него подробный план коллектора — Беккет набрёл на весьма странное место. Это был обширный зал, похожий на отстойник с уходящим глубоко под землю резервуаром. Только вместо воды он оказался полон странных существ, напоминавших неудачный эксперимент доктора Франкенштейна: с обилием клыков, когтей и лишних конечностей. Будто сшитых вслепую после взрыва в морге. В воздухе висел тяжёлый запах разложения и железа. А ещё — звук. Непрекращающийся жуткий скрежет по бетонным стенам резервуара — словно сотни жуков-переростков копошились в запертой коробке. Потому что существа были живыми. Вернее, не-мёртвыми, ибо ощущались они как нечто среднее между животным, гулем и не очень свежим кадавром. А значит, вполне могли когда-то быть людьми. Жертвами. От мысли об этом даже Беккету, повидавшему за свою долгую жизнь много всякой жути — от кровавых ритуалов тауматургии и до чудовищных творений некромантии — становилось не по себе. За этим явно угадывалась рука клана Цимисхи. И вицисситуд — их излюбленная дисциплина по извращённому «совершенствованию» плоти. Рука Шабаша. С какой целью? Вряд ли было бы большой ошибкой предположить, что это — часть какой-то сложной игры, направленной против Камарильи. А тот факт, что вырвись парочка таких чудовищ на поверхность — и Маскарад затрещит по швам, — шабашистов вряд ли волновал. Они глубоко презирали необходимость скрываться от смертных и демонстративно пренебрегали ею. Вероятно, Камарилья не отказалась бы узнать о том, что в буквальном смысле у неё под ногами скрытно собирается настоящая армия. Вероятно, можно бы даже рассчитывать на щедрую благодарность за подобные вести. Только вот Беккет не стал бы ввязываться в это даже за всё мифическое золото ацтеков и византийскую библиотеку в придачу. Он аккуратно покинул жуткий зал, оставшись незамеченным мутантами. Спустя ещё несколько канализационных уровней и полночи блужданий, когда Беккет, наконец, обнаружил новое убежище Носферату глубоко в подземных пещерах, он узнал и подробности увиденного. Ими с ним на удивление охотно поделился примоген Носферату Гэри Голден, под маской чудаковатой доброжелательности которого скрывался острый и расчётливый ум прожжённого интригана. Он рассказал, что Носферату организовали транспортировку Анкарского Саркофага в Музей естественной истории в обмен на протекцию от Камарильи и от князя лично. Которой он им в итоге не предоставил. Остался стоять в стороне, когда новый епископ Шабаша решил выкурить носферату из Лос-Анджелеса, чтобы получить в своё распоряжение всю подземную часть города. Для чего именно — Беккет уже видел собственными глазами. Судя по всему, Шабаш планировал серьёзную атаку на силы Камарильи. Будет большой удачей, если удастся завершить дела с саркофагом и убраться из города до того, как эта бомба с часовым механизмом рванёт. О судьбе саркофага Гэри также рассказал весьма охотно и даже ничего не попросив взамен за эту информацию. Не получив от князя обещанной защиты, Гэри справедливо решил, что это освобождает его от обязательств перед ним. Голден перепродал саркофаг клану Джованни: те жаждали заполучить его ничуть не меньше, чем ЛаКруа. Формально Джованни находились вне правомочий Камарильи, так что князь не имел права просто вломиться в их резиденцию с обыском и требованием вернуть саркофаг ему. Кажется, Гэри очень гордился, что провернул с ЛаКруа подобную шутку, и испытывал искреннее удовольствие от одного только факта, что может поделиться этим с кем-то ещё. И Беккет не удержался от усмешки, представляя, сколько ещё таких «шуток» могло ожидать князя: носферату славились своей злопамятностью. Поблагодарив Гэри, Беккет покинул катакомбы. К его великой радости — через скрытый проход, ведущий на поверхность напрямую, минуя километры затхлых каналов. Следующую ночь он потратил на то, чтобы найти способ попасть в особняк Джованни: та ещё задача со звёздочкой, учитывая тот факт, что для незваных гостей он был настоящей охраняемой крепостью. И тот факт, что сам Беккет являлся в доме Джованни более чем названной персоной. Однако же ему повезло: он выяснил, что буквально через пару ночей в особняке планируется большой приём по случаю пополнения клана новыми членами семьи. Это предоставляло отличный шанс затеряться среди гостей и незаметно проникнуть внутрь. Сумел Беккет узнать и ещё кое-что важное: профессор Ингвар Йоханссон, куратор экспедиции, нашедшей Анкарский Саркофаг, был жив и здоров. Более того: находился сейчас в Лос-Анджелесе. Беккету удалось связаться с ним по телефону в номере отеля, где тот поселился, и договориться о встрече. И хоть Беккету и не терпелось как можно скорее задать интересующие его вопросы о саркофаге и обстоятельствах его находки, хоть вытащив профессора из постели посреди ночи ради этого, он не стал делать ничего подобного. Не из стремления соблюсти Маскарад или какие-нибудь ещё из многочисленных камарильских правил. Просто он уважал и старался всячески оберегать право своих смертных коллег, с которыми ему доводилось работать, ничего не знать ни о мире ночи, ни о том, кто такой он сам. А волновать подобным пожилого профессора и вовсе хотел меньше всего. Поэтому, собрав в кулак всю свою волю и терпение, Беккет согласился с предложением Йоханссона встретиться следующим вечером в кафе Музея. Но на встречу профессор не явился. Дозвониться повторно не удалось тоже. А навестить его лично Беккет уже не успевал, сделав себе пометку разобраться с этим позже. А ещё за Беккетом следили. Впервые он заметил это ещё в Голливуде: кто-то следовал за ним, скрываясь в тенях — настолько искусно, что чьё-то присутствие Беккет скорее учуял, нежели заметил. Люди Абрамса? Беккет не был уверен, что слежка началась именно после его неудачной встречи с голливудским бароном, а не до. Шабаш? Он вроде бы пока не успел перейти им дорогу. В этом городе. В другой раз Беккет почувствовал чужака в Даунтауне две ночи спустя, и попытка обнаружить преследователя ни к чему не привела. Даже после того, как Беккет, сильно рискуя быть замеченным, даже обратился в волка в тёмном переулке — в этой форме его нюх был ещё острее, — но даже так не сумел взять след. Кто бы это ни был — скрывался он мастерски. И это тревожило. Особенно — вспоминая его прежние подозрения и «случайно» захлопнувшуюся в музее дверь. Кроме того, Беккет снова получил странное сообщение с неизвестного номера. «Когда соперник знает наперёд каждый твой ход, продолжив игру — только бессмысленно потеряешь свои фигуры», — гласило оно. Доверенный контакт Беккета, к которому он обратился с просьбой вычислить отправителя, лишь разводил руками: определить номер не было никакой возможности. С этим тоже следовало разобраться в самое ближайшее время. Сейчас же Беккет спешил. Хмурая и безлунная Лос-Анджелесская ночь приняла его в свои объятия со сдержанной неохотой, будто непутёвое, но всё ещё любимое дитя, окунув в смесь стылой сырости, неона и гудков машин. Было не так холодно, как пару ночей назад, но довольно пасмурно, начинал накрапывать дождь. По счастью, Беккет успел миновать шоссе до того, как там соберётся огромная пробка, и успел добраться до Даунтауна к семи. Оказавшись на месте, глубоко вдохнул, пытаясь уловить: не опоздал ли? Не остался ли в воздухе лишь тающий след, указавший бы ему, что его цель уже скрылась из виду? И невольно улыбнулся, ощутив, что прибыл вовремя. Беккет небрежно прислонился к колонне, поддерживающей козырёк у входа, и принялся ждать. Дождь расходился всё сильнее. Он почувствовал её приближение раньше, чем увидел: по чуть ощутимому сладко-горькому запаху, по мягкому звуку шагов по ступеням, по тому едва уловимому покалывающему чувству, с которым Зверь в его крови опознавал уже не чужака, а кого-то более знакомого и значимого. И это было очень кстати. Потому что глазам Беккета потребовалось несколько лишних мгновений, чтобы узнать её. Она снова выглядела непривычно — как и всякий раз, когда он встречал её. Но сегодня — иначе. Чёрное платье с длинными рукавами элегантно облегало стройную фигуру, открытая шея и хрупкие плечи казались выточенными из мрамора. — Доброго вечера, — поздоровался Беккет, делая шаг навстречу и почему-то впервые подумав, как идеально ей подходит её имя. Линнея. Как одноимённый цветок из лесов северной Европы: хрупкий колокольчик с нежными бело-розовыми лепестками. Не обладающий кричащей яркостью, но невероятно изящный. Не то чтобы он не замечал этого раньше. Просто сейчас позволил себе заметить иначе. — Доброго… — она выглядела озадаченной, но не удивлённой. Не иначе как тоже ощутила его присутствие прежде, чем увидела. — Ты… ждал меня здесь? Знал, где я живу? — Разумеется, — Беккет позволил себе лёгкую усмешку. — Выяснить это было совсем не сложно. В конце концов, должен же я был знать, где тебя найти, раз уж ты не озаботилась оставить мне свой номер телефона? — Ты меня искал? Зачем? — За тем, что я узнал, где саркофаг, и счёл уместным поделиться этими сведениями со своей многоуважаемой коллегой, — он улыбнулся шире. — За тем, что ты, судя по твоему очаровательному виду, тоже получила эту информацию — чему я, признаться, не удивлён. Так что я решил взять на себя смелость сопровождать тебя в то логово ядовитых змей, порока и разврата, в которое ты намерена сейчас направиться. — Это ты про особняк Джованни? — Линнея фыркнула. — Я много чего слышала об их клане. — О, поверь, вряд ли ты слышала и десятую часть истинного положения дел, — хмыкнул он в ответ. — Ни один клан не устраивает такой показухи из благочестия и библейских добродетелей, как Джованни. И ни один клан не скрывает таких порочных тайн. Да и о чём вообще можно говорить, если Джованни гордятся тем, что восхождение их клана основано на серии целенаправленных диаблери над вампирами старших поколений? — И им это сошло с рук? — Линнея чуть нахмурилась. — Как давно это было? — Не слишком давно. Диктатура Камарильи уже действовала, если ты имеешь в виду именно это, — Беккет презрительно дёрнул уголком рта. — Тем не менее, какие-то скользкие договорённости позволили Джованни прийти к соглашению с Камарильей и избежать тотального истребления, которое должно было бы постигнуть их по существующим законам. Взамен они должны не вмешиваться в политику Сородичей. И это правило они, насколько мне известно, регулярно нарушают. Однако неизменно — не настолько значительно, чтобы Камарилья вновь заинтересовалась ими. Беккет порылся в висящей через плечо сумке в поисках складного зонта: дождь разошёлся в ливень. — Интриги, кровная вражда, некромантия, некрофилия, инцесты — семья Джованни может похвастать массой пороков, — продолжил он. — Однако же, одного у них не отнять: их внутрисемейная связь невероятно сильна. Задень одного — и на вендетту против тебя выйдет весь клан. Так что будь осмотрительна. — Ты так говоришь, будто знаешь это по собственному опыту, — заметила Линнея. — К прискорбию — да, — Беккет невесело усмехнулся. — Но это не то, что мне хотелось бы сейчас обсуждать. Да и грубо будет опаздывать на приём. Пойдём, я отвезу. Он извлёк зонт, раскрыл над Линнеей. Чуть тронул за локоть, предлагая взять его под руку. Обеспокоенно нахмурился, когда Линнея болезненно вздрогнула, едва не отшатнувшись. — Что-то с рукой? — Да нет… — она смутилась. — Это… — Постой-постой, дай я сам угадаю: «просто ерунда», так? Линнея отвела взгляд с такой поспешностью, будто он уличил её в чём-то постыдном. — Шабаш. Но всё уже в порядке. — Ну конечно, — пробормотал Беккет, невольно стискивая зубы. Кажется, при первой встрече ему показался странным выбор её сира, обратившего не слишком типичное для Гангрел дитя? Вот уж нет. Линнея была самым образцовым из гангрелов: одиночкой. Из тех, кто привык справляться самостоятельно, никому не доверяя своих проблем. Из тех, кто не просто не просил о помощи, а даже избегал её. И это… раздражало. То, что ей было больно, но она ничего не пыталась сделать с этим. Что у него самого не было возможности и права как-либо на это повлиять. Это не должно его касаться. Тонкие пальцы невесомо скользнули по предплечью, принимая его предложенную руку. Легонько потянули вперёд. — Ты сказал — отвезёшь? — вновь заговорила Линнея, когда они шагнули из-под козырька и частые капли неуютно забарабанили по полотну зонта. — На… чём? — На машине, разумеется. Здесь рядом, только перейдём улицу. Или, — он чуть насмешливо прищурился, — ты думаешь, что я способен позволить тебе отправиться на светское мероприятие, скача по городским крышам под дождём? — Нет, но… — она улыбнулась чуть смущённо. — Просто не знала, что ты умеешь водить… Беккет неприкрыто расхохотался. — Если меня больше интересует наследие прошлого, это вовсе не означает, что я избегаю современности и прогресса. И да, пользоваться мобильной связью и интернетом я умею тоже, если у тебя вдруг возникнут вопросы подобного рода. Прошу, — он поднял зонт выше и открыл перед Линнеей дверь паркованного у тротуара арендованного «Ленд Ровера». — Дай угадаю, адрес твоей электронной почты наверняка содержит что-то вроде «большой_крутой_волчара.ком»? — улыбнулась она. — Вот видишь — ты уже даже сама знаешь, куда писать мне письма с извинениями в своих заблуждениях. Он закрыл за ней дверь, сел за руль и завёл мотор. Стекло, залитое дождём, бликовало в жёлтых отсветах ночных улиц. — Кстати, о Шабаше, — вновь заговорил Беккет, тронувшись и сделав вид, что не замечает, как Линнея вновь напряглась. — Постарайся перестать лезть в их дела, насколько это возможно в рамках твоей… хм… работы. Назревает нечто скверное. Я видел пренеприятнейших монстров в канализации под городом: это явный почерк Цимисхи. И я бы крайне не советовал тебе оказаться в гуще событий, когда эта пороховая бочка рванёт. — Шабаш готовит атаку? — Линнея обеспокоенно повернулась в его сторону. — Нужно рассказать об этом князю! — Как знаешь, — Беккет пожал плечами. — Только в этом случае будь любезна — не ссылайся на меня как на источник. Если есть в этом мире что-то, чего я не желал бы настолько же сильно, как сгореть на солнце — так это влезать в дела чёртовой Камарильи. Тут я тебе не помощник. Линнея промолчала. Беккет вывел машину на шоссе, вливаясь в вечерний поток — всё ещё довольно плотный, чтобы не отвлекаться от дороги. Что бы он ни говорил, автомобилями Беккет большей частью пользовался в своих экспедициях: объекты его интереса, будь то древние руины посреди пустыни или осколки истории, затерянные в горных джунглях, часто оказывались удалены от цивилизованного мира на значительные расстояния. В городской же среде Беккет чаще предпочитал перемещаться на своих двоих. Или четырёх. В иных случаях — пользовался общественным транспортом. Так что городское вождение было не самым привычным для него занятием. Но, тем не менее, не настолько отвлекающим, чтобы не замечать, как Линнея сосредоточенно поджимает губы и чуть заметно хмурится, судя по всему, желая продолжить прерванный разговор. Однако, когда она вновь заговорила, Беккет услышал совсем не то, чего ожидал: — Я столкнулась кое с чем странным, — она тщательно разгладила подол платья, прикрывая чуть оголившееся в разрезе колено. — Я встретила одного парня на пляже — он недавно был гулем. А теперь он вампир. Из числа слабокровных, но это не так важно. Важно, что он утверждает, будто его никто не обращал. Что это произошло само собой. — Может, он просто не помнит? — Беккет пожал плечами. — Или сам попросил об этом, а теперь испугался и отрицает? — Он клянётся, что нет. Что он как обычно пришёл с работы в клубе и лёг спать. Проспал до следующего заката и очнулся уже обращённым. — Любопытно, — Беккет задумчиво качнул головой. — Если он и в самом деле говорит правду, то это мне кое-что напоминает… Но я не вполне уверен. Посмотрю в своих книгах. — Ты путешествуешь с книгами? — улыбнулась Линнея. — Только с самыми нужными, — хмыкнул он. Свернул на развязку, выруливая на Голливудскую автостраду. — Так у тебя есть друзья из числа слабокровных? — Скорее, случайные знакомые, — Линнея бросила на него быстрый взгляд — слишком короткий, чтобы Беккет успел прочесть его. — А у тебя? — Тоже случайные знакомые, — в тон ей отозвался он. — Хотя, слабокровные, признаться, завораживают меня. Они — вампиры, но в то же время остались ближе к жизни, чем большинство из нас. Многие из них могут продолжать принимать пищу. А некоторые — даже размножаться традиционным с точки зрения природы способом. Они не проявляют клановых способностей, в связи с чем многие считают это признаком вырождения, — Беккет не сдержал презрительного фырканья. — Отвратительное невежество как по мне, не находишь? А тот факт, что при этом слабокровные не проявляют и клановых слабостей, — таких как безумие Малкавиан или уродство Носферату, — так и вовсе преимущество, которое позволяет им приспосабливаться к жизни среди людей намного лучше, чем многим из нас. И хоть я и уверен, что эволюция не имеет отношения к нашему происхождению, но всё же в мире, где она правит, и мы до некоторой степени существуем по её законам. — То есть они — следующая ступень эволюции, в которую ты не веришь? — улыбнулась Линнея чуть иронично. Она слушала его очень внимательно, подавшись навстречу, насколько это позволял ремень безопасности. — Вера — это не тот аргумент, которым должен оперировать исследователь, — он чуть усмехнулся краешком рта. — Понимание — вот мой инструмент и моя цель. Без понимания всё вокруг — лишь пустой звук. И поиск истины о нашем происхождении — это способ постичь смысл существования нашего вида. Постичь себя самого. — Хочешь сказать, нескольких веков жизни оказалось недостаточно для этого? — она чуть склонила голову на бок. — Для этого может оказаться недостаточно и всей вечности, если тратить её впустую, — Беккет покачал головой. — И ты уверен, что найдёшь ответы? Свет проносящихся мимо фонарей мерцал в её рассыпавшихся по плечам волосах медными отблесками, отражался в немигающе глядящих на него глазах. — Я уверен, что сделаю всё, чтобы их найти. Ну, или погибну, пытаясь — не самый предпочтительный, но, тем не менее, тоже логичный вариант, — усмехнулся он. — Это мой путь. Моя высшая миссия, если угодно. Хотя, в том, что касается гибели, мой тебе совет: по возможности всеми силами избегай подобного. Это чертовски скучно. Линнея улыбнулась. Задумалась на мгновение, переводя взгляд на капли дождя за стеклом. — Звучит как… погоня за линией горизонта, — вертикальная складка над её переносицей пролегла глубже. — Настолько же тщетно? — он чуть дёрнул уголком губ. — Что? Нет! — она возразила с такой поспешной горячностью, что Беккет невольно улыбнулся, расслабляя сжавшиеся было на руле руки. — Я просто хочу понять, как не потерять направление, когда цель так… далеко? Как тебе это удаётся? — Удаётся, хм?.. — он скользнул взглядом по её взволнованному лицу. Не часто ему задавали подобные вопросы. По правде говоря — вообще никогда. Так что ему потребовалось некоторое время, чтобы внятно сформулировать нужную мысль и облечь её в слова. — Я искренне полагаю сам процесс поиска решения не менее ценным и притягательным, чем непосредственно решение, — начал он, чуть рассеянно постукивая пальцами по рулю. — Всё равно что разгадывать головоломку. Это даёт интеллектуально-эмоциональное удовлетворение — такое же значимое и желанное, как… хм… утоление голода, например. Это поддерживает в тонусе, не позволяет пресытится однообразием вечности, — его губы искривились в неровной улыбке. — Заставляет чувствовать, что я что-то значу. Как будто бы я и в самом деле трачу своё бессмертие на что-то важное. Как будто бы я и в самом деле способен чего-то достичь. — Как будто бы… — от Линнеи явно не ускользнула его горькая самоирония. — Да, я понимаю. Искать смысл всему, что ты делаешь. Или — придавать его. Потому что иначе… Иначе самым худшим нашим проклятием станет вовсе не жажда крови. Бессмертие без цели — вот самый страшный ад на земле. — Да, — отозвался Беккет непривычно коротко, мимолётно подивившись хриплой скомканности собственного голоса. Помолчал, не зная, что ещё добавить к этому. Не зная, почему ему так не по себе от этого сквозящего в её взгляде понимания. От этих слов, которые она будто бы вытаскивала с самого дна его собственной души. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что новообращённая может понимать о бессмертии и вечности? Что может знать о них? О нём. — Главное — не переусердствовать с приданием смысла каждой мелочи, — хмыкнул он, возвращая себе привычный ироничный тон. — Иначе мы рискуем уподобится безумным пророкам, кричащим о божественных знамениях и знаках судьбы над каждым плевком в пыли. Линнея чуть улыбнулась. Помолчала, откинувшись на спинку сиденья. — А ты… — она на мгновение замялась. Сжала пальцы на коленях. — Ты допускал хотя бы теоретически, что все эти пророчества о Геенне, все мифы о Каине и Допотопных окажутся правдой? — Я и в самом деле слышу этот вопрос от автора блестящей теории о инопланетных паразитах? — коротко хохотнул Беккет. — Который, скорее, готов был поверить во вмешательство пришельцев в нашу скромную судьбу, нежели в божественный замысел? — Ну а если всё же?.. — О. Ну, если размышлять чисто теоретически, то это всего лишь будет означать, что я триста лет искал ответы на неправильно заданные вопросы. Что, разумеется, крайне негативно скажется на моей репутации как исследователя. И ценности как индивида. — Шутишь, да? — Какие уж тут могут быть шутки? — он саркастично фыркнул. — Триста лет неправильных выборов — это чертовски много! Что-то неприятно надавило на грудь в том месте, где когда-то билось сердце. Или это просто ремень безопасности слишком сильно впился в тело на резком повороте. — И, позволь спросить: откуда вдруг такой живой интерес к моему гипотетическому крушению? Ты знаешь что-то, чего не знаю я? Мы теперь конкуренты, хм? — Нет, просто… — она смутилась. — Вдруг мы знаем не всё? Вдруг мы просто чего-то не понимаем? — Ну разумеется мы знаем не всё! — усмехнулся Беккет с чуть раздражённым весельем. — И если желаешь подчеркнуть эту мысль ещё глубже — не хватает только какой-нибудь цитаты так сильно и безоглядочно ценимого тобою Аристотеля де Лорана: невзирая на пропагандируемый им сугубо научный подход в изучении мироустройства, он всегда относился к пророчествам с большой опаской. Настаивал, что иные нераскрытые тайны так и должны оставаться тайнами. И никогда не упускал случая напомнить мне об этом. — Тебе?.. — Линнея округлила глаза. Беккет мысленно чертыхнулся и поспешно прикусил язык, но было уже поздно. — Так ты с ним знаком? Он вздохнул. Лгать было бы глупо и бессмысленно. — Аристотель де Лоран был моим наставником. — Твоим сиром? — она замерла в изумлении. — Приёмным, если можно так выразиться. О настоящем я… не знаю ничего достаточно конкретного, — он свернул на очередную развязку, и придорожные фонари остались позади, погрузив машину в дождливый сумрак. — После обращения я довольно быстро разочаровался в вампирском сообществе. Выбрал одиночество. Аристотель нашёл меня и дал мне ответы, которых я так жаждал тогда. Дал доступ к своей библиотеке и своим знаниям. Не всем, разумеется, далеко не всем. Но и это было больше, чем я мог себе тогда представить. Служа ковену Мнемозин, Аристотель искал потерянные в веках знания о Сородичах. И позволил мне присоединиться. Дорога повернула в перелесок, и стало совсем темно. — Я и ещё двое моих верных соратников искали по всему миру отрывки Книги Нод под его руководством. Именно мы впервые опубликовали все найденные её фрагменты единым изданием, переведённым на английский язык. Признаться, я немного скучаю по тем временам. Или не только по временам. Но всё когда-нибудь заканчивается. Беккет помолчал, глядя, как свет фар облизывает серые стволы деревьев в темноте. — Почему? — тихо спросила Линнея. — С ним что-то произошло? — С Аристотелем? О, нет. Не произошло, — Беккет криво усмехнулся. — Просто я, как выяснилось, ошибочно полагал, что хоть сколько-нибудь знаю его. Что мы делаем общее дело. Он же, в свою очередь, всё это время считал себя вправе единолично решать, какая правда должна быть услышана, а какая нет. И что не вся истина, глашатаями которой мы поклялись выступать, должна быть открыта жаждущим узнать её. Он усилием воли заставил себя расслабить руки на руле, заметив, что когти оставляют на его обшивке глубокие вмятины. — Я проводил раскопки в Каймакли, легендарном городе исчезнувшего клана Каппадокийцев. Мой компаньон попал в древнюю ловушку и оказался заперт внутри пещеры, которую мы исследовали. Все мои попытки вызволить его были тщетны. Я приносил ему животных: передавал через трещину в стене, чтобы он мог питаться, пока продолжает исследование. Мы надеялись, что он сможет отыскать внутри что-то, что позволит раздать тайну ловушки, поможет вызволить его. Сзади приблизились и требовательно мигнули чьи-то фары, намекая посторониться и уступить дорогу. Беккет вжал педаль газа сильнее. — И он нашёл. Это был металлический диск с надписями на языке древнего Еноха — ранее неизвестный фрагмент Книги Нод. По всем признакам он был как-то связан с охранной системой, запечатавшей выход. А ещё в нём говорилось о Конце Времён. Но я не достаточно хорошо знал енохианский и отправил диск к Аристотелю с доверенным гонцом, чтобы он помог расшифровать его. Вскоре после этого мой компаньон перестал приходить к трещине в стене, сколько бы я ни звал его. Мне не оставалось ничего иного, как покинуть раскопки и вернуться к Аристотелю. И узнать от него, что мой гонец оказался предателем и переметнулся на сторону Шабаша вместе с диском. Поредевший было дождь вновь усилился, и Беккет был вынужден с неудовольствием сбавить скорость. Сверхъестественное зрение не помогало в коробке из железа и стекла, залитого водой и темнотой. Чужие фары сзади вновь начали приближаться. — Позже я выяснил, что это была ложь, — ровным голосом продолжил он. — Аристотель на самом деле получил диск и даже начал переводить его. А потом посчитал слишком опасным, и решил, что этот фрагмент вообще не должен был быть найден. Посыльного он убил. А диск спрятал в одном из своих секретных хранилищ. Итог? Я никогда не узнаю, о чём был тот текст. Я потерял товарища, сгинувшего в той проклятой пещере. И моего наставника, которого считал почти отцом. Это предало всё, чему он учил меня. Линнея слушала так напряжённо, что подол платья смялся под её пальцами, стиснувшимися на коленях. — Ты спрашивал его, почему он так поступил? — Чего ради? Чтобы услышать очередную ложь? — Беккет пренебрежительно отмахнулся. — Ему и без того следовало бы рассказывать мне поменьше сказок. Возможно, тогда я не стал бы верить в такие небылицы, как «доверие», «верность» и прочие слова, за пафосной громкостью которых не скрывается ничего, кроме пустоты. Но этот урок я уже усвоил. Достаточно хорошо, чтобы дальше идти своим собственным путём. — И ты… — она помедлила, явно подбирая и взвешивая слова. — Теперь ты хочешь доказать, что он не прав? — Боже, неужели я произвожу впечатление настолько мелочной и мстительной личности? — преувеличенно ужаснулся он, мастерски скрывая за смехом вставший в горле ком. Она задавала слишком правильные вопросы. И слишком, чёрт возьми, личные. — Нет, ни в коем случае. Всё гораздо проще. Я не претендую отнимать у него славу за те открытия, что были сделаны, пока мы работали вместе, даже если они были сделаны исключительно моими руками. Но и иметь отношения к моим нынешним действиям я ему тоже не позволю. Даже косвенное. Даже несмотря на то, что он всему меня научил. Так что, — он легкомысленно хмыкнул, — под сокрушительным разоблачением мифов о грядущей Геенне будет стоять исключительно моё имя. — Почему это так важно? Нетерпеливый водитель сзади вновь упёрся им в бампер, и лицо Линнеи в свете фар вдруг показалось Беккету мраморным ликом Элеос, античной богини сострадания. — Почему? Из-за моего честолюбия, конечно же, почему бы ещё? — усмехнулся он. — Какой толк раскрывать тайны, если никто не узнает, что это сделал именно ты? Беккет позволил машине сзади обогнать их, с салон вновь погрузился во мрак. — Ты опять шутишь со мной, — Линнея чуть улыбнулась. И в этой улыбке Беккет углядел принятие его не очень изящной попытки уйти от неприятной темы. — Может быть. Немного, — он улыбнулся в ответ. — Но в каждой шутке, знаешь ли, есть доля шутки. — Зигмунд Фрейд? — она приподняла бровь. — Это ведь его цитата. Ты и с его работами знаком? — О, более чем. Я не рассказывал? — Беккет усмехнулся почти весело. — Во времена моего увлечения психоанализом я даже пробовал соотнести стадии «взросления» Сородичей после обращения с фрейдовской концепцией психосексуального развития. От начальной стадии, когда новообращённым управляет лишь желание насытиться, как младенцем у материнской груди, и до глубокого познания своей психофизиологии, осознанности и разнообразия желаний. Способности переживать состояние нейро-энергетического экстаза отнюдь не только от процесса употребления крови. Тебе интересно? Я могу рассказать подробнее. Только, в более располагающей к этому обстановке, возможно? Должно быть, это прозвучало несколько двусмысленно. Возможно, даже чересчур. Но Беккет не попытался сгладить, не без удовольствия наблюдая за промелькнувшим на лице Линнеи замешательством. — Это определённо занимательный путь самопознания, рекомендую, — продолжил он с усмешкой. — А моя адаптированная теория наделала много шума в учёном сообществе Сородичей. Жаль, что я не мог продемонстрировать её самому Зигмунду — во время нашего общения я хранил строгое инкогнито относительно моей природы. — Ты знал Фрейда лично?! — вновь округлила глаза Линнея. — А кого ещё? Дарвина, которого ты убеждал, что его теория эволюции дала сбой на представителях неизвестного ему клыкастого подвида «Homo Immortalis»? Ницше, которого ты вдохновил на образ «сверхчеловека», просто пересказывая ему свою биографию? — Возможно, — хохотнул Беккет. — Вездесущесть — практически моё второе имя! Перелесок вдоль дороги сменился проносящимися мимо респектабельными коттеджами и виллами, огороженными высокими заборами: районом Голливудских холмов. До особняка Джованни оставалось совсем недолго. — Так это оно и есть? — Линнея лукаво прищурилась. — Хм? — он озадаченно повернулся в её сторону. — Ах. Так ты запомнила тот наш разговор об именах. Что ж, не стану тебя переубеждать, если это кажется тебе забавным, — он криво усмехнулся. — Только по возможности не зови меня так на людях — это может быть несколько неловко. — А если серьёзно? — судя по сосредоточенному выражению лица и вдумчивому взгляду, в этот раз она не собиралась позволить ему отделаться шуткой. — Ты говорил, что нужно беречь каждую каплю человечности в себе. Но — не имя? Почему? Беккет досадливо дёрнул уголком рта. — Как я уже упоминал, мне доподлинно неизвестно, кем был мой сир, — как можно более непринуждённо проговорил он. — Но если я не знаю всей правды о своём происхождении, это не значит, что её не может узнать кто-то другой. Кровь сира всегда имеет влияние на птенца, а у меня слишком много недоброжелателей, которые встали бы в очередь, чтобы использовать эту слабость против меня. Мне бы не хотелось жить и думать, что все мои действия управляются кем-то извне, а я даже не подозреваю об этом. Так что чем меньше Сородичей знает о том, кем я был от рождения — тем лучше. — Причина только в этом? — О, по моему мнению — это более чем достаточная причина, — он честно попытался скрыть нарастающее раздражение в голосе. — Я ведь спросила не об этом, — вновь эта невыносимая проницательность в её глазах. — А об… — Ошибочно считать, что факт нашей совместной работы даёт тебе право задавать мне подобные вопросы. Линнея осеклась и резко отвела взгляд. Промолчала. Промолчала так громко, что Беккет тут же пожалел о сказанном. Чёрт. Наверное, следовало извиниться за свою резкость. Сменить тему. Перевести свои слова в шутку и разрядить обстановку — он хорошо это умел. Но Беккет не стал. Лишь нервно вздохнул в неотвратимой, почти фатальной уверенности, что вот-вот пожалеет ещё сильнее. — Катберт. — Горло будто ободрало горстью острого гравия. — Я уже давно не использую это имя, и ещё более давно оно утратило какое бы то ни было значение. Мёртвый призрак забытого прошлого. Не знаю, зачем тебе так нужно было его знать. Но вот ты знаешь. Её ресницы вздрогнули, когда она вновь подняла на него глаза. И что-то беспокойно, почти тревожно натянулось у него внутри, когда Беккет увидел, как медленно приоткрываются её губы, чтобы повторить: — Катберт. Как звук лопнувшей струны, как ключ, с хрустом провернувшийся в заклинившем ржавом замке. Проклятье, ему не следовало… — Буду благодарен, если ты будешь обращаться ко мне как прежде, — добавил он излишне поспешно. — Хорошо, — тихо отозвалась Линнея. И Беккет не ощутил ни малейшего облегчения от этого согласия. За очередным поворотом показался до неприличия роскошный особняк, больше похожий на дворец какого-нибудь древнеримского императора, и Беккет уверенно направил машину в его сторону. Они были почти на месте.