Анатомия Распада

Хакуро дрейфовала в темной невесомости. Время здесь сломалось: то ли прошли столетия, то ли всего пара секунд с момента удара о стену. Рядом сидел Рэн. Он был таким, каким она его помнила в их лучшие, самые отвратительные дни. На его коже не было шрамов, челюсть была целой. Он был чистым и порочным, как в первый день их знакомства. Он улыбнулся, и реальность треснула, затягивая её внутрь воспоминаний. Она не просто видела это — она снова жила там. Запах ударил в нос первым — сладковатая вонь разложения и мокрого железа. Они стояли на краю перрона. Вокруг, на бетонных плитах, лежали дохлые голуби, чьи перья слиплись в грязные комки. — Спорим, кто первый? — Рэн подмигнул ей, перекатывая во рту осколок градусника. Они смеялись, облизывая эти стеклянные леденцы, и Хакуро чувствовала, как тяжелая, холодная ртуть стекает по её подбородку, словно слюна у пациента в очереди за бесплатным нейролептиком. Дождь в тот день был особенно вкусным — металлическим, будто кто-то прокрутил через мясорубку ржавые гвозди с детского кладбища и выжал этот сок прямо в небо. — Рельсы — это просто длинные иглы, — сказал тогда Рэн, глядя вниз. — С каждым разом их всё труднее доставать из вен. И он прыгнул. Хакуро не закричала. Она просто смотрела, как вагон проезжает сквозь его тело, не оставляя крови. Вместо мяса его кости рассыпались в мелкий, блестящий бисер из феназепама и крысиного яда. Это было красиво. Его тело медленно срасталось обратно, Он улыбался ей. Картинка сменилась, но вкус железа остался. Теперь он был на её губах. Они целовались в темноте. Губы Рэна пахли старыми бинтами и кровью — так пахли его руки в тот вечер. Хакуро чувствовала, как его зубы крошатся у неё на языке, словно ржавый сахар, но остановиться было невозможно. Эта боль была частью их молитвы. Он сжимал её шею, но его пальцы скользили, словно по разложившемуся мясу. Она задыхалась, впиваясь ногтями в его ребра, как в сырую, гнилую штукатурку, и смеялась. Ей было весело. Из её горла, смешиваясь с поцелуем, вытекало что-то теплое, густое и черное — субстанция, похожая на мертвую любовь. Вспышка. Они валялись на разорванном диване в их маленькой, прокуренной квартире. Рэн, дрожащими от ломки руками, заботливо заворачивал её босые ноги, покрытые синяками и следами уколов, в грязные капроновые чулки. Он прижимался к ним лицом, как к святыне. Потом они курили на детской площадке, выдыхая дым в лицо детям и отдавая им окурки, чтобы те рисовали на асфальте черные полосы. Рэн смеялся, скаля желтые, как стены их подъезда, зубы. Там, в этом подъезде, они впервые разделили дозу напополам. А потом он ушел. Хакуро осталась ждать у подъезда, ловя языком капли дождя и представляя, что это церковный кагор. Она ждала час, два, вечность, путая реальность с наркоманским бредом, в котором он всё еще был жив. Но рассвет расставил всё по местам. Его нашли в сугробе. Лицо синее, как лед. Пальцы намертво сжаты вокруг пустого пакетика. Он выглядел спокойным. А она стояла и смотрела, чувствуя, как внутри неё, в самой глубине грудной клетки, начинает расти та самая пустота, которую позже заполнят ядом. Писк. Пронзительный, истеричный писк мониторов разрезал тишину реанимации. Кривая на экране кардиографа сошла с ума. Пульс 180. Датчики токсичности зашкаливали, заливая экран красным. Хакуро рванулась. Она села на койке одним резким движением, срывая с груди электроды. Провода лопнули с треском. Капельница с грохотом упала на пол, разбившись. Её глаза были широко распахнуты. В них не было зрачков — только два алых озера безумия на черном фоне. Она хрипела. Из горла вырывался не воздух, а черный пар — остатки того самого "внутреннего дождя". Дверь палаты распахнулась. Вбежали двое медсестер, а за ними — фигура в черном. Хакуро оскалилась. Её рука, свободная от перчатки, дернулась вперед. Кожа на предплечье начала пузыриться, готовясь выпустить яд. Она видела не врачей. Она видела ангелов-дальнобойщиков, пришедших добить. — Тише! — Голос прозвучал как удар хлыста. Айзава Шота стоял в дверях. Его волосы взмыли вверх, глаза горели красным светом. «Стирание» ударило по Хакуро, блокируя её причуду в самый момент активации. Шипы не вышли. Яд впитался обратно, обжигая вены. Хакуро замерла, её грудь ходила ходуном. Красная пелена перед глазами начала спадать, уступая место стерильной белизне стен. Запах хлорки и лекарств ударил в нос, вытесняя запах ржавчины и гнилых голубей. Солнце. Окно. Это был не подвал. И не мост. Она медленно, очень медленно опустила руки. Её тело била крупная дрожь — отходняк от адреналина и токсинов. Она посмотрела на Айзаву. На его бинты. На его усталые глаза. Потом перевела взгляд на свои руки. На них не было порезов от стекла, которые "вылизывал" Рэн. Были только шрамы от трубок. — Я... — её голос звучал так, будто она жевала битое стекло. Скрипучий, мертвый. — Я не умерла? Айзава опустил очки на глаза, скрывая свечение. Его волосы упали на плечи. — К сожалению для моих нервов — нет, — сухо ответил он, переступая через лужу раствора от капельницы. Он подошел к койке, не проявляя ни страха, ни жалости. Просто констатировал факт. — Твои показатели стабилизировались, но мозг всё еще генерирует галлюцинации. Это побочный эффект ломки по нейроконтролю. Хакуро откинулась на подушку. Подушка была мягкой. Это раздражало. Ей хотелось лечь на пол, на гвозди. — Почему вы меня не заперли? — спросила она, глядя в потолок. Он ничего не ответил и кинул ей на колени пакет с одеждой. Сверху лежала серая школьная форма UA. — Добро пожаловать в ад бюрократии, Акуцу. Собирайся. Мы едем в школу. И надень перчатки. Если хоть одна капля твоего "внутреннего мира" попадет на пол в машине, ты будешь отмывать её языком.

***

Холл общежития 1-А. Вечер. Студенты стояли полукругом, опустив головы. Айзава только что закончил отчитывать их. Его бинты и усталый голос добавляли веса каждому слову: — ...Я бы исключил всех пятерых, кто пошел в Камино, и всех остальных за бездействие. Но отставка Всемогущего изменила правила игры. Вы получили второй шанс. Не потратьте его зря. В воздухе повисла тяжелая тишина, смешанная с облегчением. Урарака незаметно выдохнула. Киришима сжал кулак, чувствуя вину. — А теперь, — Айзава сделал паузу, и атмосфера снова сгустилась, как перед грозой. — Прежде чем вы разбежитесь по комнатам... У нас пополнение. Точнее, особый случай. Студенты переглянулись. — Новый ученик? Сейчас? — удивилась Мина. — После всего этого бардака? Айзава не ответил. Он просто отошел в сторону, открывая обзор на входную дверь. Она не открылась сама. Створка распахнулась с тихим скрипом, словно кто-то с той стороны не решался войти. В проеме стояла Хакуро. Она выглядела совсем не так, как в новостях. Там она была монстром. Здесь она казалась тенью. Стандартная серая форма UA висела на ней мешком, подчеркивая болезненную худобу. Юбка была чуть длиннее, чем нужно, пиджак топорщился на плечах. Но самым жутким были детали. На её шее плотно сидел массивный металлический ошейник с мигающим красным индикатором. Её руки были забинтованы по локоть и спрятаны в плотные черные перчатки из прорезиненной ткани. — Это же... — прошептала Яойорозу, прикрыв рот рукой. — Та девчонка... из Камино... — Минета с писком спрятался за спину Шоджи. — Она же злодейка! Хакуро остановилась в центре холла. Она не смотрела на них. Она смотрела в пол, изучая узор паркета с таким интересом, будто это была карта минного поля. — Акуцу Хакуро, — представил её Айзава, и в его голосе не было теплоты. Только сухая констатация факта. — С сегодняшнего дня она живет здесь. Под моим личным надзором. — Учитель! — Иида сделал шаг вперед, его рука рубила воздух. — При всем уважении, это нарушение протокола безопасности! Она нестабильна! Она чуть не убила нас... — Успокойся, Иида, — Айзава не повысил голос, но староста тут же замолчал. — Решение принято директором и полицией. Это реабилитация, а не тюрьма. Ошейник блокирует её причуду при малейшем скачке адреналина или агрессии. Он повернулся к Хакуро. — Акуцу. Правила. Хакуро наконец подняла голову. Её глаза — черные склеры с алыми радужками — скользнули по лицам студентов. В них не было злобы. В них была бесконечная, свинцовая усталость человека, который не спал три жизни подряд. — Я слушаю, — её голос был тихим, с легкой хрипотцой, как у курильщика. — Первое: перчатки не снимать. Никогда. Даже во сне, — начал перечислять Айзава, загибая пальцы. — Второе: дистанция. Не подходить к студентам ближе чем на метр без их прямого согласия. Третье: если ошейник начнет пищать — ты немедленно ложишься на пол лицом вниз и ждешь меня. Четвертое: никаких "разговоров с друзьями" вслух. По классу прошел шепоток. — С друзьями? — переспросил Каминари. — У неё шиза? Хакуро медленно перевела взгляд на Денки. Тот поперхнулся воздухом. Она вздохнула. Это был звук старых мехов. — Я поняла, Сотриголова, — её голос был тихим, как у человека, который долго молчал. — Не волнуйтесь. Хакуро вздохнула. Она перевела взгляд на Бакуго. Тот стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он не отводил от неё глаз, и в его взгляде читалась сложная смесь ненависти, подозрения и... узнавания. Она задержалась на нем на секунду дольше положенного. — Я не буду играть с вашими детьми, — сказала она, глядя прямо на Кацуки. — У меня нет необходимости в общении. Мне нужна тишина. Айзава кивнул. — Твоя комната на первом этаже, 1-А. Рядом с выходом. Вещи уже там. Свободна. Хакуро развернулась и пошла к коридору, стараясь не задеть никого плечом. Студенты расступались перед ней, как перед прокаженной. Только Бакуго проводил её взглядом до самой двери, и когда она скрылась, тихо фыркнул: — "Дети", блин... Сама как с помойки.

***

Коридоры и комнаты общежития. Вечер. Комната Хакуро была на первом этаже, самой первой от входа. Это было не привилегией, а мерой предосторожности: Айзава хотел слышать каждый её шорох. Внутри пахло ремонтом и пустотой. Стандартная кровать, заправленная серым казенным бельем. Письменный стол без единой царапины. Стул. Шкаф. Никаких плакатов, никаких мягких игрушек, никаких фотографий семьи. Хакуро села на край кровати, даже не разуваясь. Она положила руки в перчатках на колени и уставилась в белую стену напротив. Стена была идеальной. Без трещин. Без пятен крови. Это раздражало. Ей хотелось подойти и расцарапать штукатурку, чтобы увидеть кирпич — что-то настоящее под слоем краски. — Тихо, — прошептала она, обращаясь к пустоте. — Здесь нельзя шуметь. Тем временем на верхних этажах жизнь кипела. — Внимание всем! — голос Мины Ашидо, усиленный энтузиазмом, разнесся по общежитию. — Мы объявляем первый ежегодный конкурс "Король Комнат"! Начался хаос. Девочки визжали, парни, особенно Минета, пытались спрятать компромат. Тодороки, не понимая сути, просто открыл дверь и сел читать книгу, пока толпа оценивала его татами. — Вау! У Яойорозу кровать больше моей квартиры! — восхищался Киришима. — А у Токоями... эм... очень темно, — вежливо заметил Мидория, светя фонариком телефона. Через час, обойдя всех парней и девочек, веселая процессия спустилась на первый этаж. — Так, осталась только новенькая! — Мина потерла руки. — Интересно, что у неё? Может, готический стиль? Или лаборатория? Толпа замерла у двери с табличкой "Акуцу Хакуро". Мина постучала. — Эй, Акуцу-сан! — позвала она. — Открывай! Мы оцениваем интерьер! У нас торт! Тишина.Ни звука шагов, ни скрипа кровати. — Может, она спит? — предположила Урарака. — Или готовит ловушку, — мрачно пошутил Каминари, прячась за Киришиму. Мина постучала еще раз, настойчивее. — Ну же! Мы не кусаемся! В этот момент по лестнице спускался Бакуго. Он шел на кухню за водой, в своей черной майке с черепом, всем своим видом выражая презрение к "этому цирку". Увидев толпу у двери Хакуро, он остановился. — Чё вы там забыли? — рявкнул он. — Статисты, блин. — Мы зовем Акуцу на конкурс! — объяснила Хагакуре. — Но она не открывает. Бакуго фыркнул. Он подошел к толпе, расталкивая их плечами. — Отойдите. Он не стал стучать. Он просто пнул дверь ногой. — Эй, Зомби! Если ты там сдохла, скажи, чтоб мы зря время не тратили! За дверью была тишина. Потом резкий щелчок от дверной ручки. Дверь приоткрылась, в щели показался один глаз Хакуро — красный, с черным белком. Она смотрела не на класс, а только на Бакуго. — Я жива, — сказала она без эмоций. — К сожалению. — Открывай, — приказал Бакуго. — Или я вынесу дверь. Хакуро помолчала секунду и открыла дверь полностью. Она стояла на пороге, всё в той же форме, в перчатках. За её спиной была... пустота.Абсолютно пустая комната. Ни одной личной вещи. Даже одеяло на кровати не было смято, будто она на него не садилась. Стерильность операционной. Класс замолчал. Улыбка сползла с лица Мины. — Оу... — выдавила она. — Очень... минималистично? Хакуро обвела их взглядом. — Здесь не на что смотреть. У меня нет вещей. Бакуго хмыкнул, глядя поверх её головы на пустые полки. — Я же говорил, — бросил он, разворачиваясь. — Там нечего оценивать. У неё в башке пусто, и в комнате тоже. Пошли отсюда. Воняет больницей. Он ушел на кухню, не оборачиваясь. Хакуро смотрела ему в спину. Её лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то похожее на... облегчение? Он не стал её жалеть. Он просто назвал вещи своими именами. — Спокойной ночи, — сказала она остальным и закрыла дверь перед носом у растерянного Мидории. — Жестко, — прошептал Серо. — Пойдемте торт есть, — тихо предложила Урарака. — Ей, наверное, нужно время. Вечер в общежитии прошел тихо, но напряжение никуда не делось. Хакуро больше не выходила из своей комнаты. В общей гостиной собрались почти все. Телевизор работал без звука, потому что говорить вполголоса никто не решался. — Она... пугает, — нарушила молчание Ашидо, обнимая подушку. — Не так, как злодеи в USJ. Там было страшно за жизнь. А с ней... страшно за душу. Вы видели её глаза? Как будто она смотрит сквозь тебя и видит, как ты умрешь. — Она жертва, — твердо сказал Иида, протирая очки. — Мы должны проявить понимание. Её пытали. Промывали мозги. Мы герои, наша задача — помочь ей адаптироваться, а не шарахаться. — Помочь? — скептически фыркнул Каминари, вертя в руках телефон. — Чувак, ты видел этот ошейник? Это не украшение. Это бомба. Если она сорвется, нас тут всех кислотой смоет. Я не хочу проснуться без лица. Мидория сидел с блокнотом, что-то быстро записывая. — Я думаю... она не злая, — тихо произнес он, не поднимая головы. — В Камино она плакала. Она боролась с контролем Все За Одного до последнего. Это требует огромной силы воли. Может, даже большей, чем у нас. — Деку прав! — поддержал Киришима, ударив кулаком по ладони. — Это по-мужски! Выдержать такое и не сломаться. Мы должны дать ей шанс! Тодороки, который до этого молча пил чай, поставил чашку на стол. — Она похожа на того, кто привык быть инструментом, — его голос был ровным, но в нем звучало странное понимание. — У неё нет своих желаний. Ей приказали жить здесь — она живет. Прикажут умереть — умрет. Это... знакомо. Бакуго, который делал вид, что читает мангу в кресле, резко захлопнул томик. — Заткнитесь уже, а? — рыкнул он. — "Жертва", "монстр", "инструмент"... Вы её за человека вообще считаете? Она просто заноза в заднице с дерьмовым характером. Перебесится и привыкнет. Или свалит. Хватит устраивать тут кружок психологии. Он встал и пошел к лестнице, но на полпути остановился и бросил через плечо: — И не лезьте к ней с вашими "давай дружить". Она вас сожрет. В прямом смысле. Дайте ей посидеть в тишине, идиоты.

***

В комнате было тихо. Слишком тихо. Для Хакуро эта тишина была не покоем, а вакуумом. Стены, пахнущие свежей краской, казались картонными, готовыми сложиться внутрь. Потолок давил на виски. Ей казалось, что если она закроет глаза, то снова проснется в стеклянном коробе, подключенная к трубкам, где единственным звуком был гул аппаратов жизнеобеспечения. В коробе не было времени. В коробе не было воздуха. Она резко села, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра — глухой, механический ритм.

«Нужно выйти. Туда, где больше места».

Хакуро бесшумно выскользнула в коридор. Ей не нужны были тапочки — холод линолеума приятно холодил босые ступни. Она спустилась в общую гостиную. Здесь было просторно. Огромные окна впускали лунный свет, расчерчивая пол бледными квадратами. Она не стала включать свет. Она подошла к длинному дивану, но не легла нормально. Вместо этого она свернулась в тугой клубок в углу, поджав колени к груди и обхватив их руками. Пледа она не взяла. Холод пробирался под тонкую ткань футболки, заставлял кожу покрываться мурашками. Это было хорошо. Мертвые не чувствуют холода. Пока она дрожит — она существует. Тишину нарушил тихий скрип половицы. Не со стороны лестницы, а со стороны кухни. — Акуцу-сан? Хакуро не вздрогнула. Ее рефлексы сработали быстрее мыслей: мышцы напряглись, готовые к прыжку. Она медленно открыла один глаз. Красная радужка тускло блеснула в темноте. Перед ней стоял Мидория Изуку. В мятой футболке «ЮЭЙ», с растрепанными волосами и стаканом воды в руке. Он выглядел таким домашним и безобидным, что это раздражало. Хакуро медленно села, но позу не сменила — колени остались щитом. — Ты следишь за мной? — её голос был хриплым спросонья. — Нет! — Мидория поспешно замахал свободной рукой, чуть не расплескав воду. — Я просто... пить захотел. Не спится. Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Можно я... сяду? Хакуро пожала плечами. Ей было все равно. Мидория опустился в кресло напротив, поставив стакан на журнальный столик. Между ними повисла неловкая пауза, заполненная тиканьем настенных часов. — Ты меня боишься? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Все остальные боятся. Я слышу, как у них учащается пульс, когда я прохожу мимо. Мидория посмотрел на неё. В его взгляде не было страха, только странная смесь жалости и упрямства. — Нет. Я не боюсь, — тихо ответил он. — Я видел, что ты сделала там, в Камино. Когда Все За Одного отдал приказ... ты сопротивлялась. Ты спасла нас, отклонив тот удар. — Я промахнулась, — отрезала Хакуро. — Сбился прицел. — Ты боролась, — твердо повторил он, наклоняясь вперед. — Я видел твои глаза в тот момент. Ты плакала. Злодеи не плачут от того, что причиняют боль. Они наслаждаются этим. А ты... ты кричала внутри. Хакуро отвела взгляд. Она посмотрела на свои руки, скрытые черными перчатками. Под тканью была не просто кожа. Там были шрамы, порты для инъекций, укрепленные углеродным волокном кости. — Я монстр, Мидория. Во мне нет почти ничего человеческого. Мои легкие — фильтры, чтобы дышать ядом. Моя кровь синтезирована. Я — оружие, которое вышло из строя. Зачем ты пытаешься найти во мне смысл? Она горько усмехнулась. — Вы, герои, вечно ищете кого спасать. Но некоторые вещи проще утилизировать. Мидория сделал паузу, словно решаясь на что-то. — Каччан... он ничего не сказал сегодня. — Твой Каччан просто ждет момента, — фыркнула Хакуро. — Он смотрит на меня как на бомбу с часовым механизмом. Если я дернусь, он меня взорвет. — Может быть, — согласился Мидория. — Каччан грубый и резкий. Но у него звериное чутьё на настоящую угрозу. Если бы ты была врагом, он бы не дал тебе пройти в комнату. Он бы орал, требовал выгнать тебя. Но он промолчал. Изуку грустно улыбнулся. — А может, он просто тоже понимает... каково это — чувствовать себя виноватым в том, что случилось с Всемогущим. Мы все чувствуем эту тяжесть. И, наверное, ты чувствуешь её сильнее всех. Хакуро промолчала. Ей нечего было ответить на эту наивную, пронзительную правду. Она просто снова легла на жесткую подушку дивана, отвернувшись к спинке. — Иди спать, герой, — глухо сказала она. — Вода остынет. В глубокой тени, там, где свет с улицы не доставал до ступеней, стоял Бакуго Кацуки. Он спустился пять минут назад. Горло пересохло, и он хотел пить. Но голоса внизу заставили его замереть. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и слушал. Он слышал каждое слово Деку. Слышал этот проклятый аналитический тон задрота, который, как всегда, лезет к людям в душу без спроса. «"Он тоже понимает, каково это — быть виноватым..."» Бакуго сжал кулак. Ногти впились в ладонь. Слова ударили точно в цель, поднимая со дна души ту мутную злость и стыд, с которыми он жил после Камино. Он хотел спуститься. Хотел заорать на Деку, чтобы тот заткнулся и не приписывал ему свои сопливые мысли. Хотел сказать этой зомби-девке, что ему плевать на её страдания. Но он остался на месте. Он слышал усталый, надломленный голос Хакуро: «Я — оружие, которое вышло из строя». В этом голосе не было фальши. Не было той надменности, с которой обычно вещали злодеи. Там была только пустота. И эта пустота странно резонировала с тем, что чувствовал он сам, глядя на свое отражение в зеркале после отставки Всемогущего. — Тц, — едва слышно цокнул он языком. — Аналитики хреновы. Кацуки оттолкнулся от стены. Жажда пропала. Он развернулся и начал бесшумно подниматься обратно в свою комнату. Ему нечего было ей сказать. Не сейчас. И уж точно не при Деку. Но, уходя, он невольно отметил: она не спит. Значит, у неё есть совесть. А это уже больше, чем у половины злодеев, которых он встречал.