Реквием по юности

Я любил тебя тогда так, что мне было даже больно. Но я был также самым счастливым человеком на свете! Жаль, что понял всё это далеко не сразу…

— Всё, ушёл! — крикнул Эрен, выбежав из квартиры. Он ловко примостился на перилах и скатился по ним вниз. — Буду утром! Тёлок не води, в комнате не кури! Чао! — И в мыслях не было, — усмехнулся Жан и облокотился плечом о дверной косяк. — Наконец-то блаженная тишина без твоего грохота за стеной! — Это не грохот, а рок, придурка кусок! — раздалось из области пятого этажа. — Просто ты ещё не понял, что это — лучшая музыка в мире! Жан закатил глаза и закрыл дверь. Спорить с Эреном о музыке было все равно, что младенцу общаться с профессором. За эти две недели, что они жили вместе, Жан успел открыть для себя множество новых групп и жанров. Эрен тащился от рок-баллад — и если про мягких Битлз и шершавых Аэросмит Жан еще что-то знал, то многих исполнителей услышал впервые. Хотя это было не совсем точно: единственным исполнителем в квартире был Эрен, который сидел на кухне или у себя в комнате, играл и напевал почти шепотом, своим хрипловатым голосом. Жан догадывался, что он мечтал написать собственный альбом, и пара песен у него уже была, но играть своё при Жане он отказывался наотрез. Он постоянно бегал по каким-то подработкам, иногда в ночь, оставлял после себя неизменный срач на кухне, грязные чашки с чайными пакетиками внутри, похожими на увядшие бурые цветы, чем и доводил Жана до тихого бешенства. Насмотревшись на работе на горы посуды, он приходил домой и видел то же самое! — Знаешь, можно хотя бы их просто ставить в раковину, — устало сказал Жан как-то, после особенно тяжёлой смены. Руки его пахли не то жиром, не то средством для мытья посуды — всё смешалось. Безумно хотелось просто в душ, а затем рухнуть лицом в подушку. Эрен тоже был с работы, выжатый, как лимон, поэтому о конструктивном диалоге с ним мечтать не приходилось. — Тебе мешает — ты и ставь, — пожал он плечами. — Да, мне, блядь, мешает! — Я ничего не говорю, когда спотыкаюсь на входе о твои огромные ботинки! — Во-первых, они не огромные! А во-вторых, глаза разуй, и проблемы не будет! Эрен фыркнул и швырнул всё-таки несчастную чашку в раковину, и та чудом не треснула. А чуть позже даже помыл. Херово, правда, помыл. Жан перемывал потом. Когда они не рычали друг на друга из-за бытовых вопросов, то часто и помногу разговаривали. Жан довольно простодушно вывалил на Эрена всю свою нехитрую биографию, рассказал, как вообще дошел до такой жизни, и взаимности, если честно, не ожидал, но Эрен немножко рассказывал и о себе. Он тоже приехал из провинции, на все вопросы о семье отвечал уклончиво, словно загораживая дверь в свое собственное прошлое, зато когда говорил о музыке, глаза у него загорались. Так Жан и узнал, что у него есть несколько собственноручно написанных песен, а также партнёр-вокалист — рыжий долговязый парень по имени Флок. Настоящее бедствие, он иногда забегал к ним на квартиру, вел себя откровенно развязно и похабно, громко смеялся, лип к Эрену, как жвачка к волосам, а один раз съел всю колбасу, которую Жан купил себе. Нет, Эрен тоже был грубоватый и любил попиздеть, но к нему Жан привык быстро. И вообще пел он лучше, по его мнению. Сладкая парочка иногда выступала во всяких барах, пела как свои, так и чужие песни, и, признаться честно, Жан бы хотел на это посмотреть, но свободного времени почти не было. Почти все отнимала работа, а еще Жан записался на подготовительные художественные курсы (оплатил он их с кредитной карты, которую ему с превеликой охотой дали в банке). Внезапно появившиеся деньги вскружили голову. Можно было столько всего купить! Новый телефон, кисти, мольберт, да хотя бы электрический чайник в дом вместо старого обычного. «Эти деньги не мои, — повторял себе Жан каждый раз. — Успокойся». Зачатки рационального мышления взяли верх над алчностью, и на оплате курсов и новом мольберте (настоящем!) он и остановился. К ежемесячным расходам помимо аренды добавилась ощутимая плата за кредитную карту, и Жан взял себе еще парочку дополнительных смен. На курсах было совсем не так, как дома. Тихие, спокойные ученики выпускных классов старательно записывали за добродушным преподавателем. Его звали Марко, и был он всего на год старше Жана («И уже преподаёт. А ты чего добился?» — язвительно подметил внутренний голос). Он объяснял тихо и спокойно, учился в академии на предпоследнем курсе и с юмором рассказывал о студенческих буднях. Он был похож на Бертольда. С такой же мягкой улыбкой, с тем же теплым, понимающим взглядом, в котором нет-нет, но ожидаешь увидеть знакомую боль. И он приметил Жана, часто смотрел на него, будто объяснял только ему одному. А одним вечером даже подозвал к себе и сказал, что шансы на поступление у него очень и очень даже хорошие. И в этот миг Жану захотелось пуститься в пляс от радости. Он, окрыленный, почти вбежал домой, даже не помня толком дороги и те красивые виды города, на которые он обычно смотрел в окно автобуса. Ничто не сможет омрачить его настроение, абсолютно ничто! Он влетел в квартирку, скинул ботинки не глядя и внесся в кухню. Эрен был уже дома, задумчиво курил, при открытом настежь окне. На столе остывал типичный его ужин: заварная лапша и бутерброды с колбасой. Жан вспомнил, что сегодня он с Флоком где-то выступал, и желание на это посмотреть снова заныло где-то внутри. — Привет, — Эрен расплылся в вялой улыбке, — пиво будешь? — Буду, — ответил Жан и сам достал парочку бутылок из холодильника. Он хотел было поделиться своим воодушевлением, но Эрен явно был не в настроении сегодня слушать. — Как спели? — поинтересовался Жан, открывая сперва Эрену, затем себе. — Хуйня, — буркнули в ответ, — как первоклассницы на детском утреннике. — Ну это ты себе польстил. — Жан не удержался. — Иди нахуй, — беззлобно бросил Эрен и тут же продолжил: — Бля, Жан, вот Флоку всё понравилось! Ему много и не надо! Драйв, энергия, отдача зрителей! И да, сегодня их было прям много! Слушателей… — А тебе сколько надо? — А мне — хуй его знает. Эрен пожал плечами и, кажется, разговор на этом свернулся. — Ну, ты же пишешь песни, а Флок поет их, значит, всё не зря, — Жан улыбнулся и отпил из бутылки. Пиво приятно потекло по венам, расслабляя уставшее после смены и курсов тело. Было так тепло и спокойно. Эрен смотрел на него, словно обдумывал, что ответить, и наконец сказал: — Все мои песни это всё не то. Я бы хотел написать иначе, не так… — Не знаешь, о чем писать? — Знаю, — Эрен сверкнул глазами, — я знаю, о чём нужно писать, но не знаю, о чём. Врубаешься? Жан не врубился, но на всякий случай с умным видом кивнул. Разговор отчего-то показался очень, невероятно важным. В этот теплый майский вечер с улицы доносились крики детей, кряканье уток, гул машин, но на кухне царила тишина. Впервые за эти две недели тишина понимания. У Жана самого в столе валялось много эскизов, набросков, и ни одной полноценной, законченной… картины? Само это слово казалось очень громким, чем-то из мира тех самых, настоящих художников. Так вот, ни одной законченной картины, неважно, настоящей или не очень, у него не было. Всё, что он рисовал дома — множество пейзажей, декораций для школьного театра, людей — так вот, всё это он не смог был назвать картинами. — Пиши о любви, — вдруг выпалил Жан, — все хиты про любовь! Эрен фыркнул: — Не, это точно нет. О чем угодно смогу: о свободе, о поиске себя, о боли — но не о любви! — Почему? — Ты вот кого-нибудь любишь? — вдруг спросил Эрен. То ли такой резкий вопрос в лоб, то ли резкий матерный крик снаружи, но Жан слегка протрезвел. И, возможно, покраснел. Он уставился на Эрена. Покачал головой. — Ну, или любил в прошлом! — продолжил Эрен. — Похуй, взаимно там или нет! Если невзаимно, это даже лучше! Любил так, что хотел творить только про него и для него! Жан задумался. Во время отношений он, конечно, рисовал Берта и довольно часто, но это было не по зову сердца, а скорее, потому что так было нужно. Но, может, дело в том, что он вообще не очень часто рисует людей… Жан был как-то по природе больше. По натюрмортам там всяким. О пухлом альбоме с набросками портретов Эрена Жан предпочитал не думать. Во-первых, он вообще не спрашивал разрешения его рисовать. Это было как-то некрасиво. Не дай бог он что-то не то себе напридумывает. Во-вторых, набросков было как-то уже неприлично много. Хотя, чего уж врать самому себе, Эрен сам был парнем красивым, очень притягательным. На него действительно хотелось смотреть, его хотелось рисовать. Как же, неформальный музыкант с гитарой! Типичный романтический образ! Сид Вишес современного разлива, прямо у Жана дома, пожалуйста! Однако бабочки в животе шевелились, а внизу неумолимо теплело, стоило Жану пересечься с соседом после душа, например, когда он выходил в одних только боксерах и с мокрыми волосами, растрепанными и спадающими на плечи, и к анархии в Соединененном Королевстве это уже не имело никакого отношения. Разумеется, мысль с Эреном переспать волновала что-то приятное внутри, особенно учитывая, что секса не было уже очень, очень давно, но, во-первых, это глупо! Жан не был готов к каким-то масштабным ссорам, выяснениям отношений, а затем и, упаси бог, поискам новой квартиры, если всё пойдёт максимально не так. Иногда он благодарил свой ужасный график, ведь приходил домой полностью выжатым, и сил ни на какие лишние мысли уже не оставалось. Иногда, правда, усталость не помогала, и мысли уходили куда-то вообще не туда. До первой грязной чашки на кухонном столе. Единственным, что могло принести моющему ее потом Жану удовлетворение, была мысль о том, как чашка летит грязнуле прямо в его красивый лоб. Ну и во-вторых, это только о своей ориентации он уже давно всё знал. Ориентация Эрена же была для него тайной за семью печатями, но, склоняясь к неумолимой статистике большинства и к тому факту, что откровенно липнущего к нему Флока он спокойно игнорировал, Жан сделал вывод не в свою пользу. — Любовь мимо, короче. — Эрен снова заговорил. — Я… блять. — Твоя музыка про тебя одного, — понял Жан. «Невозможно написать хит о любви, если в нем нет второго человека», — а вот это вслух он уже не сказал. — Типа того. Короче, в любви мы моральные инвалиды, — засмеялся Эрен. — Скорее одинокие острова в огромном океане, — заметил Жан. — Ого ты поэтичный! Точно настоящий художник! Когда уже покажешь свои рисунки мне? Интересно, это была подъебка или искренний комплимент? — Когда ты сыграешь любую свою песню мне, — парировал Жан. — Как насчет сейчас? На красивом лице Эрена явственно было видно сомнение, и, чтобы не разрушить магию вечера, Жан быстро выпалил: — Черт с тобой, сыграй чужое! Давай ту песню, где он все спрашивает, та ли самая эта любовь! Где он еще заунывно так тянет припев! Это предложение сработало на все сто процентов. Эрен тоже за него ухватился, с охотой поднялся и направился в комнату, пошатываясь, за гитарой. — На обычной, пожалуйста! — крикнул Жан ему вслед. — Тебе обязательно надо послушать у них больше одной песни! — Эрен вернулся, размашисто сел на стул. — У меня есть диски! И ничего заунывного! — Хорошо, хорошо, — усмехнулся Жан и отпил пиво. Эрен действительно горел музыкой, гитарой и вообще жизнью. Он взял первые аккорды, а Жан смотрел на него. Музыка полилась по кухне, вступление закончилось, однако Эрен молчал. — А как же петь? — нетерпеливо спросил Жан. — Я же не умею, забыл? — хмыкнул Эрен. — Аудитория просит! — И Жан махнул бутылкой, обводя кухню. Затем поднес ее Эрену к губам, словно импровизированный микрофон. Стекло горлышка слегка коснулась его кожи. — Ты сам напросился! Смотри, не закрывай уши! — засмеялся Эрен. — Только сегодня, для аудитории! И он запел. Жан не знал, была ли у оригинального исполнителя какая-то личная боль, но о личной боли Эрена он прямо сейчас словно понял чуть больше. Слова были несложные, музыка на дилетантский вкус Жана тоже (Эрен играл песни и сложнее!), но его тихий низкий голос, теплая гитара и общая атмосфера сделали свое дело. Жан сам не заметил, как шепотом начал подпевать. — Это та самая любовь, которую я всё время ищу? Рука с бутылкой дрогнула, когда Эрен посмотрел прямо на него. Следующую строчку они пропели уже вместе. — Любовь ли это, или я просто мечтаю?..