Легкокрылая Бестия

14 апреля 1308 года, утренняя четверть

В году шестьсот тридцать восьмом от Сотворения Человечества огонь и смерть явились в Каролингию. Ни одна твердыня не могла сдержать Слуг Всепожирающего Пламени – так пали Альбракка, Балисарда и Грандория. Пала бы и следующая крепость, Сильвестерия, но в самый последний момент её спас великий воин, явившийся словно из ниоткуда. В поединке, достойном «Песни Странствий», он сокрушил двуликого архивладыку культистов, однако лицо его превратилось в месиво ожогов. Узнав, что у героя нет ни титула, ни земельного надела, король Эрлориэль II посвятил его в рыцари и предложил выбрать любой участок земли в соответствии с рангом. К удивлению многих, новоиспечённый рыцарь выбрал не цветущие луга под Окассеном и не богатые дичью леса в окрестностях Лангредоссы, а обширную лагуну на западном побережье, где на болотистых островах ютилась горстка рыбацких деревень. Оглядев свои владения, он объявил, что воздвигнет здесь блистательный Город Победы, Викторцию. Звали его Гертизар Габриэль Амантиус Гилмор.

* * *

– Братик Хрисиан! Братик Хрисиан! Братик Хрисиан! Братик Хрисиан! Тонкий детский голосок беспрестанно повторял его имя, а маленькие детские ладошки настойчиво толкали в спину. Хрисиан Гилмор с трудом разлепил глаза, повернулся на другой бок и поглядел на причину своего пробуждения – пухленькую черноволосую девочку в шёлковой камизе. – Ила-а-айн... – страдальчески протянул он. – Который час? – Не знаю! – радостно выпалила девочка. – Братик Хрисиан, а Карнавалия скоро начнётся? Я уже сходила на горшок и умылась, давайте завтракать! Как думаешь, какой костюм мне выпадет? Адельгия говорит, что мне выпадет Мятежница, потому что я не слушаюсь, а я хочу быть Солнышком! Братик Хрисиан, скажи, я ведь Солнышко? – Ты Солнышко, Илайн, ты самое настоящее Солнышко, – пробормотал сонный Хрисиан. – Правда-правда? – игриво усомнилась девочка. – Правда-правда... – подтвердил он, поворачиваясь обратно и покрепче обнимая подушку. Возможно, таинственная дева из снов ещё не успела убежать далеко.

* * *

Когда колокола возвестили о начале четвёртого часа утренней четверти, семейство Гилморов собралось в столовой. Место во главе стола принадлежало лорду-регенту Бертрану Гилмору, высокому и статному мужчине пятидесяти трёх лет от роду. За столом он сидел неестественно прямо, словно проглотил клинок. Волосы его, зачёсанные назад, ниспадали до самого пояса; когда-то они были черны как сажа, но теперь сажа наполовину уступила серебру. Глаза его, цвета серого штормового неба, смотрели на мир исподлобья, и взгляд его даже в праздники был полон горечи. Над бровями, отчётливо выделяясь на загорелой морщинистой коже, розовел священный символ Лучезарного Ока – лорд-регент сам, своими руками и без единого стона, выжег это клеймо в знак верности Сиадоне-Всематери. По правую руку от Бертрана сидел его сын, знаменитый на весь город Красавчик Стефан. В свои двадцать два года он считался одним из самых завидных женихов Викторции: от покойной матери он унаследовал легендарную красоту, от отца же ему предстояло унаследовать растущую торговую империю. В его облике серые глаза Гилморов на редкость удачно сочетались с бледной кожей и персиковыми волосами Леценов. Говорили, что в жилах Леценов течёт кровь сказочных альвов; грациозный Стефан и впрямь напоминал прекрасного альва Дардинеля из «Песни Странствий». Немногие могли сравниться с ним в искусстве бальных танцев и в безупречности манер. Рядом со Стефаном расположился его ровесник-кузен Хрисиан – черноволосый и сероглазый, как почти все в роду Гилморов. Лицом он как две капли воды был похож на своего покойного отца Лоренмарка, младшего брата Бертрана: тот же выпуклый лоб и курносый нос, те же пухлые щёчки и кокетливые ямочки... Отличались они разве что растительностью на лице и голове – Хрисиан стягивал волосы в хвостик и носил короткую бородку, тогда как отец его стригся коротко и тщательно брился. Обаятельный и весёлый, этот юноша мог с любым найти общий язык – исключительно важное качество для торгового агента. Напротив главы семейства, на другом конце стола, уселась девятилетняя озорница Илайн. Флоранс Гилмор-Лецен, красавица-супруга Бертрана, родила её в тридцать восемь, значительно позже других детей, и вполне ожидаемо умерла при родах. Лорд-регент железной рукой, вплоть до вызова на дуэль, пресекал любые разговоры, бросавшие тень на супругу и младшего брата, но факт оставался фактом: с каждым годом сходство девочки с Лоренмарком становилось всё более очевидным. Двадцатилетняя Адельгия, родная сестра Хрисиана и старшая из дочерей Лоренмарка, всегда садилась напротив брата. В ней единственной не было ни малейшего сходства с Гилморами – рыжие волосы она унаследовала от матери, Констанции Гилмор-Мелиандер, а карие глаза – от кого-то из предков по материнской линии. Никто не нашёл бы изъянов в её лице и фигуре, однако облик девушки был поразительно отталкивающим, неприятным. Покойная Констанция, хоть и не отличалась красотой по каролингским меркам, с лихвой возмещала внешнюю непривлекательность внутренним светом – все любили и уважали её, даже – и особенно! – угрюмый фанатик Бертран. Адельгия же смотрела на людей с презрением, словно те клянчили у неё деньги, а денег она не давала никому и никогда. Вдобавок ко всему из-за врождённой непроходимости носоглотки девушка ужасно гундосила – половину слов невозможно было разобрать. Конечно, фамилия и приданое не оставили бы её без жениха, но вообразить, что кто-то искренне в неё влюбится, было попросту невозможно. Место по левую руку от Бертрана пустовало – никто не осмеливался занять его. – Дети мои и дети брата моего, вознесём же хвалу Владычице Поднебесной за пищу, ниспосланную нам на сей день, – скрипучим голосом произнёс лорд-регент. – Читай молитву, Хрисиан. – Благодарим Тебя, Сиадона-Всематерь, за великую щедрость Твою и великое терпение Твоё, – привычно начал юноша. – Все мы дети Твои, Тобою взращённые и Тобою хранимые. Благослови трапезу нашу, как благословляем мы имя Твоё, и позволь нам утолить голод телесный, как утоляем мы голод духовный. – Да будет так, – отчеканил Бертран. – Да будет так, – хором повторили остальные Гилморы. Иона Фарли, домашний повар Гилморов, сегодня превзошёл себя. На закуску он приготовил рулетики из вяленой ветчины в трёх вариациях: одни – с козьим сыром, другие – с запечённым сладким перцем, третьи – с чесночным соусом. Затем были поданы гренки с ветчиной и томатами, телячья печень с белым луком и утиный фарш. Запивать всё это полагалось горячим шоколадом с пряностями, хотя для взрослых дополнительно разлили ликёр с лимоном, шалфеем и лепестками роз. – А что на десерт? – воскликнула сладкоежка Илайн. – Сдобные пончики, юная дамуазель, – с поклоном ответил Иона. – Сдобные пончики! Сдобные пончики! – девочка восторженно захлопала в ладоши. За столом Илайн забывала о манерах и бросалась на еду с прожорливостью хомячка. Казалось, у неё пять ртов и десять рук: Хрисиан ещё не приступил к телячьей печени, а его младшая сестра уже опустошила все свои тарелки и теперь зарилась на его пончик – одного ей явно было мало. Поглядев на Илайн с добродушной укоризной, Хрисиан подвинул к ней свою тарелку с десертом, но Адельгия тотчас переставила её обратно. – Хватит её гаскагбливать, Хгис! – процедила она. – Кто возьбёт её забуж, если ода газжигеет? Ода же Гилбог, а де пгизовая свидья! А ты, – Адельгия злобно посмотрела на Илайн, – жги победьше! Я... – Адельгия, – окликнул племянницу Бертран. За столом воцарилась тишина. – Пгошу пгощедия, дядя, – Адельгия с подчёркнутым смирением вернулась к трапезе. Как и все Гилморы, она знала, что глава семейства не терпит пререканий. – Папочка, можно съесть пончик? – спросила Илайн, сама похожая на пончик. – Можно, дитя, но тогда останешься без десерта на ужин, – ответил лорд-регент. – А на ужин у нас мармеладный торт. Илайн призадумалась – ей предстоял поистине тяжкий выбор. – Ну и ладно, из-за стола надо вставать с чувством лёгкого недоедания! – наконец заявила девочка. Эту фразу она переняла от Красавчика Стефана. – Эх, жалко, что братик Альберт не попробует всю эту вкуснятину. Мы тут веселимся, набиваем животы, а он сидит с дедушкой один-одинёшенек... – Видишь ли, Илайн, Альберту лучше быть вдали от людей, – мягко произнёс Хрисиан. – Люди... жестоки с теми, кто не похож на них. Даже в нашей семье не все его принимают, что уж говорить об остальных? Мальчишки станут дразнить его, кидать в него камни, колоть иголками и булавками... А там, в Мальпертюи, его никто не потревожит. Там ему лучше, чем здесь. Он и сам хотел в это верить.