C-dur

Безделье монотонно, оседающее режущим скрежетом в горле. Выматывает. Он слишком долго предназначен самому себе, когда мог бы… Отвлечься работой? Хотя в сложившейся ситуации виноват полностью он сам. Нужно было быть дальновидней. Да будут эти астро прокляты, думается ему, когда плечи скрипят о манипуляторы. Ебнуло, мама не горюй, в минус ушли, походу, все стабилизаторы, иначе объяснить эту кашу перед окуляром не получится. Картинка временами двоится и покрывается эффектами похлеще горе-эдитов на просторах сети. Он гнёт пальцы один за другим. Слушаются. Тянется к гитаре, хватая за гриф. Абсолютно идиотская вещь для их мира. Однако, иметь хобби всегда приятно. Тяжёлая, освежающе холодная, цельнокорпусная электроштучка ложится в хватке, как родненькая. Выполненна по спецзаказу его создателя из авиационного титана с матовым покрытием. Щедрый и непрактичный подарок для того, кто почти не появляется в стенах базы. Но, может, здесь есть какая-то причина. Что-то вроде теста на вменяемость, когда пациента заставляют играть на скрипке при операции на мозг, дабы не повредить ничего. Он скользит кончиками пальцев по вьющимся готическим узорам, кривым, наполовину облезшим. На задней стороне интуитивно находит сиротливо вырезанную неброскую «S», почти у самого края, словно до конца сомневался оставлять свой след. Двери ворот отворяются с грохотом. Он поворачивает голову, игнорируя пронзившую боль. Знакомая, и такая желанная, фигура застывает в проёме. Он видит двух операторов, который менее прозрачный, кажется, настоящий. Камерамен-Титан молча салютует пятёрней, заходя в ремонтный блок. Поступь напряжённая. Как в целом всё в напарнике. — Живой? — Сносно, — отвечает Первый, уставше потирая линзу. Было бы лучше, если Спикермен-Титан был там, на поле. Половину причин убожеского вида можно было бы избежать. Он бы прикрыл. — Э… Ты повредился? — радист похлопывает рядом с собой. Жар опаляет справа. Камерамен-Титан выдувает пыль на собственные колени. Особо не помогает спасти ситуацию. Его схемы плавятся изнутри, а вот снаружи холод покалывает пластины. Верхняя одежда сиротливой кучей лежит в углу. При самом огромном желании не дотянется, не сломав все леса и конструкций. — В порядке. Это ТВ обосрался, что энергии не хватит, — бормочет Камерамен-Титан, случайно прислоняясь к манипуляторам спикермена. — Решили заглянуть на минут сорок. — А потом? Немного мазохистично — спрашивать о возможностях, которые ты пропустишь по своей вине. И уж тем более, от уст того, с кем мог бы разделить подобную участь. — В Боливию или куда-то туда. Там встретимся с Джи, у скибидистов там база, нас снабдят, — слова-паразиты режут уши, но Спикермену-Титану так плевать. Ему вообще-то идёт. — А потом… Посмотрим. Ну-у. Это, если без происшествий. Джаггернаут молчит, Джи думает, что тот опять вляпался. — А ты? Камера поворачивается с надрывным звуком в шее, слабый свет отражается в линзе. — Что думаю? В общем. Хочется ответить ему, но ограничивается кивком. — Да особо ничего, — локоть умещается где-то позади его видимости. Оператор замолкает, кладя боковой стык устройства на ладонь. — Нет и нет. На какое-то мгновение повисает пауза, характер которой Спикермен-Титан не определяет. Лопасти вентиляции ремонтного блока стучат через каждые четыре секунды, отбрасывая резкие тени. — Ты сам как? Изнывает. Мало того, что он не там, где нужно, так ещё и один. Сухой треск застывает в шарнирах, пригвождая вниз и усложняя движения. Это… Напрягает. Но говорит спокойное: — Скоро зачахну. Камерамен понимает. Согласно пожимает плечами, кивая. — Хуево без тебя, — медленно изрекает он, теребя выскочившую нитку в плаще. — Да ну… — посмеивается радист, зеркаля наклон головы. — Почему же? Первый стушуется, изучает пол, постукивая мыском ботинка. — Не знаю, — неловко бормочет. Голос теряется в гуле механизмов. Первый сгибает указательный палец, проходясь выпирающей костяшкой вблизь линзы. — Я. Не хватает тебя. Радист вяло похлопывает по чужому плечу, намеренно оставляя ладонь дольше, чем следовало. Пальцами, без привычного слоя кожи, проходится ниже, к локтю, прежде чем опустить на гриф. — Пару дней, — обещает Спикермен-Титан, ведь вроде столько и понадобится для восстановления приоритетных повреждений. — И я буду как новенький. — Само собой. Он сжимает инструмент. Чувствует струны, режущие внутреннюю сторону ладони. — Умеешь играть? — спрашивает, слегка поворачиваясь корпусом. Ладонь умещается на колене, сжимая ободранную штанину в каком-то ожидании. — Могу попробовать, — шепчет, удобнее перехватывая. Волнение бежит внутри, отрезвляюще полоснув затылок. Взгляд оператора скользит по его рукам, вызывая прилив дрожи, прокатившийся по спине. Он играл полную мелодию кому-то лишь единожды, своему создателю. Так давно, ещё до всего этого. Не растерял ли Второй крупицы умения? Но Камерамен-Титан выглядит заинтересованным. — Только потом обратись к инженерам, на всякий случай. С его фальшивой шутки посмеиваются примерно также, оператор двигается ближе. Чужое бедро прижимается к собственному, он ощущает рокот систем. Ударяются плечами, шарниры Первого ожидаемо скрипят. Звук проглатывается корпусом радиста. Это жарко. Правая рука хватает гриф, пальцы левой неуверенно сжимает, разгоняя масло. Он плавно опускает ведущую руку к струнам. Окей. Не облажайся. Дрожание исчезает стоит струнам брякнуть скрипучим, злобным, звоном. — Sun down on this sorry war… Динамики хрипят помехами, исказив первые слога. Однако, боковым зрением чувствует тихое, даже вежливое, любопытство. — I'm so tired of the same old roar. Мягко пытается переставить пальцы вниз, забирая нужное звучание. — Help me out of the shape I'm in, — нота выскакивает из изначального расчёта, сыграв дольше. Но он находит в себе силы продолжить, сильнее сжимая материал. — Pull me out of this mud, my sin. Камерамен-Титан выдыхает подбоком, прижавшись, опуская нижнюю грань на место стыка его шеи и плеча. — Misery was my only breed, — голос жалко подпрыгивает, наполняясь взбудораженностью. -…but you are the silence that I finally need. Небольшая пауза для погружения дальше. Он не хочет долго молчать. — I'm sorry for making you worry… — слегка замедляется, наклоняя голову ниже. — You deserve all, but this universe is so small. Спина покрывается липким зудом. — You deserve whole, but don't I look like a whore? — тембр вновь хрипит, но он утешает себя, что, может, Первый и не услышит. — Fault and despair are my dance pair… Тело напарника напрягается. — …their shadows are growing everywhere. О, Камера… Думается ему, когда он зажимает струны, попав по собственным пальцам. — I’m reaching for you, my only lumière… — он пытается собраться с силами перед более… важной частью. — Cause you are the answer to every prayer. Выходит почти надрывно. Кажется, это слово описывает лучше любых других. Его искривлённый указательный палец осторожно лег на вторую струну у первого лада, средний нашел четвертую на втором, а безымянный с трудом дотянулся до пятой на третьем. Да бля, что же с хваленной гибкостью-то, а? Струны дрогнули. Чистый кристальный звук прокатывается по стенам, отражаясь шелестом в эхосенсорах. Камерамен-Титан завороженно наблюдает за этим моментом, замерев. — The static is fading, the world's getting cold… — радист потупляет взгляд, оператор улавливает тремор в кончиках пальцев, судорожно метающихся, словно в первый раз. — But your hand is the only thing I want to hold. Первый беззвучно поворачивается к напарнику, фокусируя запись на нём. Тусклый свет горел за красным окуляром в слабой надежде. Почему-то ему, камерамену, совестно. Спикермен-Титан так парится ради него, наверное, как всегда стараясь достичь мнимого идеала. Знал бы он… — No more «nothing», no faces in grey, — плечо под камерой напряжённо поднимается в попытке сжаться, но останавливается в последний момент, передумывая. — You are the anchor that forces me to stay. …Второй своим трёпом делает для него больше, чем кто-либо за всю его жизнь, что человеческую, что операторскую. А это… — The world so dirty, but you're so sweet… Он сжимает руку в подобие кулака, тря фаланги. Тепло снизу ядра становится сильнее, расплываясь под слоем ткани. — The war is hungry, it's got sharp teeth… Оператор беззащитен и открыт перед ним. Это должно пугать, это и пугает, но… — I’ll be your shield, I’ll be your home… Он верит. — The only place where we’re alone. Оператор капитулирующе обмякает, отчаянно сжимая край платформы. — My only light, I whisper your name. Пальцы радиста неуверенно отпрягают, следующий звон слышится на четверть тише. — In this endless night… Камерамен-Титан приподнимает взгляд, сталкиваясь со Вторым. — Je t'aime. Пауза осязаемая и оседающая тяжестью металла. Они хранят великое молчание ровно три секунды, пока спикермен не отворачивается, вжав голову в плечи, непривычно горбясь, словно ждал удара. Тот кладёт гитару на пол, едва не отшвырнув от греха подальше. — Ты.это… Я… Забей, приятель, — отшучивается, намеренно не смотря на него. Чешет затылок, махнув ладонью. — Я. Прости. Это неправильно. То, что он винит себя за свои чувства. Смеётся над собой. Ненавидит себя. Ему хочется сказать, что он тоже… Хочет держать его за руку. Хочет быть вместе. Хочет любить. Спикермен-Титан слишком добр к нему. Никогда не слышал ничего чище и искренней этой грязи. Грязи, в которой хочет сгнить вместе. Оператор заносит руку, не решаясь коснуться. — Могу? Напарник размышляет, сдавленно кивнув. Он притягивает ближе, сталкиваясь сталью. Заключает в объятия, прохлада сквозит через щели. Шипение динамиков щекочет швы. — Чувственно, — говорит Первый, хлопая внешнюю сторону спикерской руки. — Спасибо тебе. — Не благодари за это. — Упёртый, — ворчит, но не отпускает. Медлит. Они находятся в подозрительной близости, которую не позволили бы никому другому. Камерамен-Титан ведёт выше, к боку шеи, напарник покорно прижимается к ладони, непрофесионально выставляя доступ. Эхо систем отскакивает в процессоре, играя на повторе. Ему в моменте слышится бульканье охлаждающей жидкости в трубках. Спикермен-Титан выдыхает, поглаживая боковые стороны камеры. И… Оператор поддаётся вперёд. Они глухо ударяются друг о друга, передавая вибрацию электричества. Его шероховатый металл соприкасается с обшивкой Второго, издавшего задушенный хрип, опуская его ниже. Камерамен выставляет руку, оперевшись о стену, вжимаясь теснее. Ток стрекочет в каждом из них, поглощаясь телом, уходя глубже, внутрь. Мгновение длится приятно долго, растягиваясь. — Теперь точно спасибо. Выдаёт, чувствуя глухое удовлетворение — Спикермен-Титан спокоен для своей уязвимой позиции, пока он нависает над ним. Внутреннее уведомление напоминает его место и долг. Время ступает на пятки, разрывая самое мягкое за последние годы существования. Уходит Камерамен-Титан медленно, пытаясь утянуть шлейф атмосферы. Он чувствует себя предателем, но напарник желает в спину: — Удачной охоты. Игриво складывает одну руку в форме рупора, двигая кончиками пальцев на манере прощания. Первый посмеивается в кулак, вскидывая его в воздух, мол, услышал.

***

На сей раз рукоятка ножа держится смелее. Спикермен-Титан опускает лезвие на заднюю сторону гитары, царапая. «C» выходит органичнее, составляя компанию подружке в углу. Да. Куда лучше.