Сожители

Тихий вечер в съемной квартире. В гостиной, освещенной только синевой большого телевизора и гирляндой над окном, царил сосредоточенный гул игры. На экране мелькали яркие вспышки, а на диване, уткнувшись в джойстики, сидели трое. Петуния, растянувшись с королевской небрежностью, почти лежала, положив ноги на кофейный столик, заваленный пустыми чашками от рамена. Ее белые уши, не украшенные сегодня ничем, кроме собственной элегантности, подрагивали в такт нажатию кнопок. Лиззи, свернувшись калачиком рядом, держала джойстик с хирургической точностью, ее черные рожки почти касались экрана телевизора в моменты особого азарта. Их сосед по квартире, Эбби, сидел посередине, но так, будто старался занять как можно меньше места. Он съежился, поджав ноги. В его черных, слегка растрепанных волосах, как всегда, торчал черешок от яблока. Он смотрел на экран с таким напряжением, будто от этого зависела его стипендия, а не виртуальный гоночный трек. Его пальцы осторожно, но точно нажимали на кнопки. Ситуация была странной для них всех. Они снимали эту квартиру вместе с начала семестра, почти случайно. Университет в другом городе, общежитие переполнено. Девушки, Петуния и Лиззи, уже были неразлучны. Их блог о студенческой моде набирал обороты, донаты и реклама позволяли покрывать большую часть аренды. Но все-равно искали третьего, чтобы снизить расходы. Объявление увидел Эбби. Девушки, увидев парня на пороге с рюкзаком и растерянным взглядом, переглянулись. Они уже мысленно готовились к горам немытой посуды, ночным шумным сборищам и вечному бардаку. Но Эбби стал живым отрицанием всех их страхов. Он был тише воды, ниже травы. Его комната была стерильна, он мыл посуду сразу после еды, а свои вещи складывал в шкаф с армейской аккуратностью. Он платил за свою долю вовремя, деньгами с подработки на полставки в университетской библиотеке. Они почти не пересекались: девушки жили в ритме стримов, фотосессий и ночных креативных порывов, Эбби — в графике лекций, лабораторных и тишины книгохранилищ. Первые недели они просто мирно сосуществовали. Потом появились вежливые «привет-пока». Потом — вопросы в духе «Эбби, ты не видел зарядку?». А однажды лед незаметно тронулся. То он оставил на общей полке пачку их любимого печенья, которое они однажды обмолвились, что ищут. То Петуния, в сердцах ругаясь на сложный проект по истории костюма, обнаружила на столе аккуратно сложенные распечатанные статьи из закрытого архива — работу Эбби из университетской библиотеки. То Лиззи, засидевшись за скетчами, нашла рядом с собой чашку с еще теплым успокаивающим чаем. И вот сейчас — кульминация этого медленного сближения — игра. Петуния, заскучав, заявила, что хочет «порелаксить с примитивным развлечением» и буквально вручила джойстик смущенному Эбби. Лиззи поддержала идею — «нужно развивать межличностные связи в рамках совместного домохозяйства». — ДА! Вот так! Идеальный комбо! — взвизгнула Петуния, когда на экране взорвался финальный босс. Ее триумфальный возглас слился с тихим, но довольным выдохом Лиззи. И случилось это мгновенно, естественно, как дыхание. Петуния, не выпуская джойстика, с размаху плюхнулась боком на плечо Эбби, уткнувшись лбом в его руку. Ее длинные белые волосы рассыпались по его рукаву. Лиззи, улыбаясь, прислонилась к нему с другой стороны, мягко положив голову ему на плечо, ее маленькие рожки аккуратно уперлись в его щеку. Мир для Эбби замер. Тепло двух тел, легкий аромат духов Петунии и чернил от скетчбука Лиззи обрушились на него лавиной. В ушах застучало сердце, а по щекам, шее, да, кажется, и по всему телу разлился предательский, жгучий румянец. Он застыл, боясь пошевелиться, будто окруженный капризными, но прекрасными хищниками. Девушки почувствовали, как он напрягся. Их взгляды встретились над его пылающей головой. В темноте комнаты, в свете экрана, на их губах расцвели одинаковые, едва уловимые, понимающие улыбки. Не злые, не насмешливые, а довольные. Как будто они нашли что-то милое и забавное, что принадлежало только их маленькому, странному, но уже такому родному трио. — Эй, герой, не засыпай, — лениво потянула слова Петуния, не отрываясь от его плеча. — Следующий раунд мой. Я должна отомстить за тот проигрыш в прошлый раз. Лиззи лишь тихонько рассмеялась, и ее смех, вибрируя, передался Эбби через плечо, заставив его краснеть еще сильнее.

***

Тишина в квартире была непривычной, звонкой. Лиззи уехала на презентацию своих скетчей, и Петуния, закончив монтаж ролика, слонялась по пустым комнатам. Ее собственное царство вдруг показалось слишком большим. Проходя мимо комнаты Эбби, она заметила, что дверь приоткрыта. Щель была узкой, но достаточной. Инстинкт, смешанный с праздным любопытством, заставил ее замедлить шаг. Эбби стоял спиной к двери, снимая футболку, испачканную землей с оранжереи. Петуния замерла. Она ожидала увидеть знакомую худощавую спину, которую привыкла мысленно дорисовывать мешковатыми свитерами. Но реальность оказалась иной. Это не была спортивная фигура атлета — ничего кричащего, накачанного. Это была функциональная, живая сила. Лопатки двигались под кожей, очерчивая четкие линии, мышцы спины и плеч были не буграми, а длинными, плотными тяжами, проступавшими от напряжения. Кожа на пояснице, куда редко попадало солнце, была на тон светлее. Он повернулся боком, доставая чистую майку, и она увидел пресс — не стиральную доску из журнала, а упругий, реальный рельеф, свидетельство постоянного, ненавязчивого труда. Капелька пота скатилась по ребру. Петуния, законодательница эстетики, увидела не тело, а форму. Форму, которая противоречила всему ее представлению о нем. Разум отключился. Ноги сами понесли ее вперед. Скрип пола под ее босой ногой был единственным предупреждением. Эбби вздрогнул, когда ее прохладные пальцы коснулись его спины, легонько скользнув вдоль позвоночника. Он резко обернулся, глаза — два растерянных озера. Петуния уже стояла вплотную, ее голова почти упиралась ему в плечо. Ее взгляд, обычно такой уверенный, был прикован к линии его ключицы, к тому, как напряглась мышца под ее прикосновением. — Ты… неплохо сложен, — ее голос прозвучал непривычно тихо, почти задумчиво. Она не смотрела ему в глаза, ее пальцы исследовали упругость его бицепса, плеча. — Я думала… ты совсем хрупкий. А тут… в хорошем смысле. Эбби не нашел слов. Румянец залил его шею, уши, щеки. Он застыл, как олененок в свете фар, позволяя ее рукам скользить по своему телу, каждое прикосновение оставляя на коже огненный след. Ее похвала, такая прямая, лишала его дара речи больше, чем любая насмешка. Петуния чувствовала, как он дрожит — чистое, нефильтрованное потрясение — и это волновало ее. Ее губы, накрашенные полупрозрачным блеском, коснулись его плеча. Кожа под губами была горячей, солоноватой от пота. Ее рука медленно поползла вниз, скользнула по ребрам, к животу, и ниже. И тут Эбби сделал то, чего она абсолютно не ожидала. Он не отпрянул. Не застыл еще больше. Он мягко, но совершенно недвусмысленно поймал ее запястье, останавливая движение. Его пальцы были сильными, на них тоже чувствовалась легкая шершавость от работы с растениями. Он повернул голову, и теперь их взгляды встретились. В его глазах она прочла не отторжение, а целую бурю: смущение, стыд, растерянность, но также вопрос. Тихий, беззвучный вопрос, обращенный прямо к ней. — Петуния… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Зачем? Этот один вопрос, заданный не с испугом, а с мучительным недоумением, обрушил на нее всю нелепость ситуации. Она стояла посреди его скромной, застеленной аккуратно кроватью комнаты, в своих шелковых шортах, вторгаясь в его пространство, в его тишину. Она, которая всегда контролировала образ и дистанцию. Осторожно, как будто боясь разбить хрусталь, она отпустила его запястье, и он тут же убрал свою руку. Молчание повисло между ними, густое и неловкое. — Просто… любопытно было, — наконец выдохнула она, отступая на шаг. Ее обычная маска уверенности медленно возвращалась на место, но трещина была видна. — Не ожидала, что под этой формой скрывается… контент получше, чем в нашем блоге. Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь беззвучно, оставив Эбби стоять посреди комнаты с недодетой майкой в руках, с кожей, пылающей от прикосновений, и с одним-единственным словом, эхом звучавшим в голове: «Зачем?» А Петуния, прислонившись к закрытой двери в коридоре, впервые за долгое время чувствовала, как у нее горит лицо. И это был не румянец от косметики. Она наткнулась не на тело, а на границу. И эта граница оказалась куда притягательнее, чем она думала.

***

Вечер медленно разлился по квартире, окрашивая стены в густой синий свет. Пары закончились, Лиззи задержалась в библиотеке, работая над проектом. Тишина была не пустой, а плотной, насыщенной невысказанным. Петуния сидела на диване, укутавшись в кашемировый плед, и бездумно щелкала пультом. На экране мелькали кадры какого-то старого романтического фильма — красивые люди, красивые слова, идеальные декорации. Она смотрела, но не видела, ее мысли возвращались к той трещине в стене, которую она сама же и пробила днем в комнате Эбби. Шорох за спиной заставил ее вздрогнуть. Эбби вышел из своей комнаты, неуверенно постоял на пороге гостиной, словно решая, имеет ли он право войти в это пространство после дневного инцидента. — Эй, хлюпик, чего замер? — голос Петунии прозвучал чуть резче, чем она планировала, прикрывая собственную неловкость. — Фильм дурацкий. Мне нужна живая жертва, чтобы над ним поиздеваться. Садись. Он сел. Не рядом, а на другом конце дивана, сохраняя дистанцию в целый плед. Молчание снова натянулось между ними, но на этот раз оно было иным — электрическим, будто после грозы. На экране началась кульминация. Музыка зазвучала томно, герои потянулись друг к другу. Петуния скользнула взглядом по Эбби. Он сидел, склонив голову, пальцы нервно перебирали край подушки. Щеки под черными прядями волос были слегка розовыми. Он смотрел в пол, в сторону, куда угодно, только не на экран с его нарочитыми страстями. И вдруг Петунию накрыла волна чего-то острого и безумно нежного. Не желания в его простом, физическом смысле, а острого понимания его уязвимости, его тихого присутствия, этой нелепой дистанции, которую он держал даже сейчас. Она откинула плед. Медленно, давая ему время отпрянуть, она повернулась к нему всем телом. Ее рука, холодная от вечера, коснулась его подбородка, мягко заставив повернуть голову к себе. Он не сопротивлялся, лишь глаза его расширились, полные немого вопроса, того самого «зачем». Она не стала отвечать словами. Она закрыла расстояние между ними и прикоснулась губами к его губам. Легко, почти несмело — полная противоположность ее обычной уверенности. Она оторвалась первой, всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее взгляд был не соблазняющим, а мечтательным и задумчивым. Она видела в его глазах бурю: панику, недоверие, растерянность, но и вспышку чего-то глубокого, темного, что он всегда так тщательно прятал. И тогда что-то щелкнуло. Не в ней — в нем. Он не оттолкнул ее и не застыл. Словно плотина тихого смущения прорвалась под давлением этого нежного, вопрошающего поцелуя. Его рука, сначала нерешительная, коснулась ее щеки, затем погрузилась в белоснежные волосы у ее виска. Его ответный поцелуй был уже не вопросом, а ответом — неумелым, робким, но искренним и жарким. В нем не было ее хищной уверенности, зато было нечто другое: смущенная, но настоящая отдача. Они разошлись, чтобы перевести дыхание. Лоб Эбби прижался к ее виску, его дыхание было прерывистым и горячим. — Петуния... — прошептал он, и это было уже не «зачем», а признание. — Молчи... — она прикрыла ему рот пальцами, но в ее голосе не было привычной резкости, только хрипотца. Она не отпустила его. Она снова прижалась к нему, а он, после мгновения колебания, обнял ее за талию. Их поцелуй только начал набирать глубину, теряя первоначальную робость. Эбби уже осмелился провести рукой по шее Петунии, когда в квартире прозвучал щелчок замка, а затем — чей-то спокойный, слегка насмешливый голос: — Так-так-так… Они отпрянули друг от друга, как школьники, пойманные за руку. В дверном проеме, сняв пальто и держа в руке тяжелую сумку со скетчбуками, стояла Лиззи. Ее черные рожки и диадема блестели в свете торшера, а на лице играла едва уловимая улыбка — не злая, а изучающая. — Ай-ай-ай, — она медленно, будто оценивая обстановку, сделала несколько шагов вперед. — И что это мы тут делаем? Эбби замер. Румянец, который только начал спадать, хлынул на его лицо новой волной. — Лиззи, я… мы… это не… — он заикался, не в силах сформулировать ни оправдание, ни объяснение. Петуния же, наоборот, лишь расслабленнее прильнула к его боку, положив голову ему на плечо. Ее улыбка стала вызывающей, игривой. — А что, не видно? — она обвила рукой Эбби за талию. — Открываемся друг другу. Лиззи подошла к самому дивану и, не сводя с них темных глаз, опустилась на колени на ковер, оказавшись прямо перед ними. Она была между ними и мерцающим экраном телевизора, как режиссер, оценивающий сцену. — Как-то нечестно, знаешь ли, — мягко заметила она, и в ее голосе зазвучала хитрая нотка. Прежде чем кто-либо успел что-то понять, Лиззи протянула руки. Одной она мягко взяла Эбби за подбородок, а другую положила ему на щеку, поворачивая его лицо к себе. Ее движения были нежными, но решительными. Не дав ему опомниться, она подтянула его к себе, чтобы поцеловать. Этот поцелуй был другим. Не таким напористым, как у Петунии, но более осознанным, чуть более искусным. Он был прохладным от вечернего воздуха и оставил на губах Эбби легкий, но отчетливый след вишневой помады. Лиззи отстранилась, ее глаза сияли смешинкой. — Ну что? — спросила она, глядя то на ошеломленного Эбби, то на слегка нахмурившуюся Петунию. — Чей лучше? Вопрос повис в воздухе. Эбби был совершенно сбит с толку. Чей поцелуй? Или «чей» вообще — чья это ситуация? Что здесь происходит? Петуния, увидев его растерянность и след помады на его губах, нахмурилась. Ревнивая искра мелькнула в ее глазах. — Нечестный вопрос, — проворчала она и, резко повернув его голову к себе, снова поцеловала, на этот раз более властно, словно пытаясь стереть чужой след. Лиззи не осталась в стороне. Как только Петуния ослабила хватку, она снова мягко, но настойчиво повернула его к себе, повторив свой ход. Их поцелуи сменяли друг друга: то властный и горячий от Петунии, то искусный и прохладный от Лиззи. То в губы, то в уголок губ, то в щеку, пока он не переставал различать, чьи именно губы к нему прикасаются. У Эбби закружилась голова от нахлынувших запахов духов, от контраста температур, от полной потери контроля над ситуацией. Он чувствовал себя мячиком в игре, в правила которой его не посвятили. И вот, когда Петуния снова потянулась к нему, а Лиззи уже приготовилась забрать свою очередь, в нем что-то щелкнуло. Он резко, почти с силой, вырвал голову из их мягкого, но настойчивого «захвата» и откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. Его дыхание было тяжелым и прерывистым. Наступила тишина. Девушки замерли, разглядывая его широко раскрытыми глазами. Они явно не ожидали такого отпора. Затем их взгляды встретились. Сначала в них читалось недоумение, но через секунду оно сменилось пониманием, а потом — тихой, взаимной усмешкой. Они переглянулись, и в этом взгляде был целый диалог: «Переборщили», «Да, явно», «Бедняга». Петуния первая нарушила молчание. Она не стала извиняться, но ее голос потерял вызывающие нотки, став обыденным, почти бытовым. — Ладно, герой, передышка тебе засчитывается, — она потянулась за пультом и выключила телевизор. — Лиз, ты поела? Я умираю с голоду. Лиззи поднялась с колен и уселась в кресло напротив, будто ничего особенного и не происходило. — Неа. А у тебя там в холодильнике что есть? Эбби, все еще не в силах пошевелиться, лежал на диване и слушал, как они обсуждают, заказывать пиццу или варить рамен. Адреналин постепенно отступал, оставляя после себя странную пустоту и легкое, смутное чувство, что он только что прошел через какую-то важную инициацию, смысла которой еще не понимал. А на его губах все еще горели два разных отпечатка. Эбби медленно, будто сквозь вату, пришел в себя. Он сел на край дивана, потер лицо ладонями — кожа горела, и он почти не чувствовал ее. В ушах стоял легкий звон. Девочки заметили его движение. Их взгляды встретились над его склоненной головой, и в уголках их губ заплясали одинаковые, понимающие улыбочки. Молчаливый сговор. И тут что-то мягкое и легкое упало ему прямо на макушку, приглушая тот самый звон. Эбби машинально снял это. В руках оказался черный шелковый топ Петунии, еще хранивший тепло тела и тонкий аромат дорогих духов. Он поднял взгляд. Петуния и Лиззи стояли перед ним. Они не делали ничего стремительного или агрессивного. Их движения были медленными, нарочито демонстративными, как в хорошо поставленном танце. Лиззи расстегивала пряжку на своем готическом платье, Петуния скидывала с плеч шелковую рубашку. Последние детали одежды упали на ковер. Они выпрямились, остановившись в одних лишь изящных комплектах нижнего белья — темном кружеве у Лиззи и минималистичном атласе у Петунии. Это не было вульгарным стриптизом. Это был показ. Демонстрация линий, силуэтов, той самой уверенной, отточенной красоты, которую они так умело культивировали. Они смотрели на него не с вызовом, а с легким любопытством, ожидая его реакции. Реакция была мгновенной и полной. Эбби почувствовал, как жар от лица растекается по всему телу. Он покраснел так сильно, что ему стало физически жарко. Взгляд его метнулся в сторону, к безопасному узору на ковре, но было уже поздно — образ отпечатался в сознании, яркий и сокрушительный. Тогда они без спешки подошли. Петуния мягко, но настойчиво повернула его лицо к себе, когда он попытался отвернуться. Они уселись к нему на колени, облепив с двух сторон. Сначала просто прижались щеками к его пылающим щекам, потом начали осыпать его лицо легкими, быстрыми поцелуями — в скулы, в виски, в уголки губ. Это было одновременно невыносимо и пьяняще. Затем Лиззи взяла его руку — ту, что бессильно лежала на его колене. Ее пальцы были прохладными. Она мягко, но уверенно обвила его руку вокруг собственной талии, прижимая его ладонь к тонкому кружеву на своей спине. — Поддержи даму, что ли… — прошептала она ему на ухо, и ее голос звучал как бархат, смешанный со скрытой усмешкой. Эбби замер. Его разум, и без того перегруженный, окончательно отказался выдавать связные слова. Он мог только чувствовать: тепло их тел через тонкие ткани, прохладу пальцев Лиззи на своей коже, вишневый аромат ее помады и жасминовый — Петунии. Его рука, обнявшая Лиззи, лежала как чужеродный, непослушный предмет. И тут Петуния, наблюдающая за этой сценой, нахмурилась. Ревнивая тень скользнула по ее лицу, сменив игривое выражение. Ей не понравилось, как Лиззи перехватила инициативу, как уверенно та распоряжается его рукой. — Лиз, — голос Петунии прозвучал резче, чем она планировала. — Не торопись. Он еще не готов решать, кого и как «поддерживать». Она не отталкивала Лиззи, но ее рука легла поверх руки Эбби, все еще лежащей на талии Лиззи, не снимая, но как бы обозначая свое присутствие, свой приоритет. Наступила напряженная пауза. Две девичьи воли, игривые и властные, столкнулись прямо над головой совершенно потерянного парня. Эбби, наконец, смог сделать глубокий, прерывистый вдох. Этот всплеск ревности, это напряжение между ними вернуло ему крупицу осознанности. Он понял, что находится не просто в центре их игры. Он — объект тихого спора. И это осознание, пугающее и странно лестное одновременно, наконец-то заставило что-то внутри него сдвинуться с мертвой точки. Они заметили натянутая ткань его простых штанов. Петуния и Лиззи переглянулись — и в их взгляде промелькнуло не просто веселье, а что-то более глубокое, азартное и немного властное. Молчаливое понимание. Не сговариваясь, они медленно соскользнули с его колен, опустившись на мягкий ковер перед ним на колени. Две королевы у ног смущенного вассала. Их движения были синхронными, гипнотически медленными. Их руки, прохладные и уверенные, потянулись к поясу его штанов. Эбби вздрогнул, как от удара током, и инстинктивно прикрыл себя ладонями, его пальцы вцепились в ткань. — Э-э… стойте… — вырвался у него сдавленный звук. Но их руки не остановились. Они не были грубыми. Они просто мягко, но неотвратимо накрыли его, успокаивающе провели по костяшкам его пальцев. — Тише, тише… Все хорошо, — прошептала Лиззи, и ее голос был низким, убаюкивающим. Петуния просто смотрела ему в глаза, и в ее взгляде не было насмешки, а было странное, заинтересованное ожидание. — Ничего страшного. Мы просто… смотрим. Под давлением их спокойной, непоколебимой уверенности его защитный жест ослаб. Пальцы разжались. Они, не торопясь, расстегнули пуговицу, молнию, и стянули с него штаны вместе с нижним бельем. И вот он предстал перед ними — полностью обнаженный, уязвимый, с явным свидетельством возбуждения, которое он так отчаянно пытался скрыть. На секунду в комнате повисла абсолютная тишина. Даже они, всегда уверенные в себе, замерли, изучая. Это был не взгляд оценки товара, а скорее удивленное любопытство. Затем на их губах снова появились ухмылки, но на этот раз другие — не торжествующие, а скорее заинтригованные. Как будто они обнаружили нечто более интересное, чем предполагали. Петуния первой нарушила паузу. Она наклонилась, и ее белые волосы веером упали ему на бедра. Она не стала сразу брать его в рот. Сначала она просто прикоснулась губами к самой чувствительной коже внутренней стороны его бедра — легкий, едва ощутимый поцелуй. Ее дыхание было горячим. Лиззи, наблюдая, повторила жест с другой стороны, ее прохладные губы коснулись другого участка кожи. Эбби застонал, не в силах сдержаться. Его голова откинулась на спинку дивана, глаза закрылись. Он был полностью в их власти, и это одновременно пугало и сводило с ума. Их прикосновения стали смелее. Нежные, исследующие поцелуи перемещались все ближе. Кончики их языков скользнули по напряженной коже у основания, вызывая новую, более сильную дрожь. Они не спешили, растягивая момент, изучая каждую его реакцию — как он вздрагивает, как сжимаются его кулаки в складках дивана, как прерывается его дыхание. Они действовали не вместе, а скорее в унисон, дополняя друг друга. Когда губы Петунии, наконец, мягко сомкнулись вокруг него, обжигающе влажные и уверенные, Лиззи в тот же миг опустила голову и принялась целовать и лизать его низ живота, продолжая свое медленное, методичное исследование. Мир для Эбби сузился до темноты за его веками и до невыносимо-сладкого, двойного прикосновения, которое волнами накатывало на него, лишая остатков воли, стыда, мыслей. Он мог только чувствовать и пытаться не сойти с ума. Петуния взяла инициативу первой. Ее губы, накрашенные стойким блеском, плотно обхватили головку его члена, а язык немедленно начал работать — быстрые, опытные движения снизу вверх по самой чувствительной уздечке. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде читался азарт. Ее рука сжала основание, регулируя ритм. Лиззи, увидев это, не стала соревноваться напрямую. Она сместилась ниже и взяла в рот его яички, засасывая их поочередно с мягким, мокрым звуком, лаская пальцами промежность. Двойственная стимуляция заставила Эбби выгнуться, его пальцы впились в обивку дивана. Они менялись, будто отработанной связкой. Как только Петуния, углубившись, начинала давиться, отходя с блестящими губами, Лиззи тут же занимала ее место, беря его весь, до самого основания, ее глотка сжималась вокруг него глубже и медленнее. Петуния в это время целовала и покусывала внутреннюю поверхность его бедер, царапала ногтями по животу, наблюдая, как он корчится. Ритм ускорялся. Петуния, вернувшись, теперь работала рукой и ртом одновременно, быстро и жестко, ее щеки втягивались. Лиззи, отодвинувшись, страстно целовала его в губы, делясь вкусом, пока Петуния доводила его до предела. Оргазм наступил резко. Он хрипло вскрикнул, тело напряглось в дуге. Петуния не отстранилась. Она плотно сомкнула губы, и несколько сильных толчков заполнили ее рот теплой горечью. Она сделала глотательное движение, затем еще одно, показывая ему опустевший, блестящий рот. Следующую порцию, уже менее обильную, приняла Лиззи, уже ожидавшая своей очереди. Она проглотила не сразу, задержав на секунду, как бы пробуя на вкус, прежде чем сглотнуть и облизать губы. Не дав ему опомниться, они встали и одним движением скинули с себя последние лоскуты кружева и атласа. Теперь они были обнажены полностью. Лиззи подошла первой. Она прижала его лицо к своей груди — действительно полной, мягкой, с упругими, темными сосками. Она начала двигаться, мягко прижимая его губы и нос к коже, заставляя его дышать ее запахом. — Нравится? — прошептала она, и это был риторический вопрос. Затем она опустилась, устроившись сверху, и провела влажным, все еще чувствительным членом между своих грудных желез, сдавив их с обеих сторон, создав тугой, горячий туннель из плоти. Она начала двигаться вверх-вниз, ее грудь обволакивала его, а соски скользили по стволу. Петуния, наблюдая, нахмурилась, но не от ревности, а от сосредоточенности. Она встала на колени на диване рядом, развернулась к нему спиной и приподнялась на руках, подставив ему свои ягодицы — круглые, упругие, с идеальной линией. — Что, только Лиз хороша? — бросила она через плечо и сама рукой направила его член, выскользнувший из груди Лиззи, между своих ягодиц. Она не стала вводить его — она плотно сжала бедра, зажав его член в межъягодичной складке, и начала ритмично двигаться вперед-назад, создавая интенсивное трение. Ее кожа была гладкой и горячей. Они двигались синхронно, ловко маневрируя его телом, как инструментом. Он был слишком перегружен, чтобы сопротивляться или даже думать. Его руки, повинуясь их направляющим прикосновениям, обхватили талию Петунии сзади, в то время как его рот искал сосок Лиззи, когда она вновь наклонилась к нему. Это была странная, изматывающая механика, где они использовали его и друг друга, чтобы усилить ощущения. Воздух наполнился звуками: хлюпающими, скользящими, их тяжелым дыханием и его прерывистыми стонами. Никто не говорил «нет». Его тело отвечало им новой, мучительной эрекцией, кристально ясным знаком согласия, на которое они лишь обменялись торжествующими, запыхавшимися улыбками, прежде чем продолжить. Петуния, устав от трения, приподнялась выше на коленях, ее рука потянулась между своих ног. Она нашла его член, все еще влажный от ее слюны и движения между ее ягодиц, и направила его к себе. Ее пальцы раздвинули складки, обнажая вход, уже скользкий от ее собственного возбуждения. — Теперь тише… — прошептала она, но в ее голосе не было прежней самоуверенности, а лишь сконцентрированное напряжение. Она опустилась. Головка уперлась, скользнула, и на следующем движении резко, с одним влажным, плотным толчком, вошла внутрь. Эбби вскрикнул — коротко, сдавленно. Его тело вздрогнуло так сильно, что он откинулся от Лиззи, которая в этот момент целовала его шею. Оба они замерли на секунду, пораженные внезапной, жгучей реальностью происходящего. Петуния сидела неподвижно, ее глаза были широко открыты, уши замерли в напряжении. Она дышала через рот, привыкая к ощущению заполненности, к непривычной глубине. Эбби чувствовал, как она обжигающе горячая и тугая внутри, каждое микроскопическое движение ее мышц отзывалось в нем электрическими разрядами. Его руки, лежавшие на ее бедрах, непроизвольно сжались. Затем привыкание сменилось потребностью. Петуния, опершись руками о его плечи, медленно приподнялась почти до самого выхода и так же медленно опустилась обратно, издав при этом тихий, сдавленный стон. Это был уже не игривый эксперимент, а нечто настоящее и необратимое. — Д-держи… меня… — вырвалось у нее, и в этой просьбе была уязвимость, которую она раньше не показывала. Это вернуло Эбби часть осознанности. Его инстинкты пересилили оцепенение. Руки, сжимавшие ее бедра, скользнули выше, обхватив ее узкую, упругую талию. Он нашел точку опоры и помог ей, слегка приподняв и направив ее движение. Теперь это был уже не просто ее наезд, а слаженное, хотя и робкое, взаимодействие. Петуния начала двигаться быстрее, находя ритм. Ее движения становились увереннее, каждый раз она принимала его все глубже. Ее стоны, ранее тихие, теперь звучали громче, свободнее, смешиваясь с его тяжелым дыханием. Она откинула голову назад, и ее длинные белые волосы рассыпались по ее спине и его коленям. Лиззи, наблюдая за ними сбоку, больше не вмешивалась. Она сидела на корточках рядом, ее темные глаза внимательно следили за выражением их лиц, за тем, как двигаются их тела. На ее губах играла не ухмылка, а странная, почти нежная улыбка. Она положила руку на спину Петунии, чувствуя, как та дрожит и напрягается, и эту же дрожь через прикосновение ощущал Эбби. Она стала молчаливым свидетелем и связующим звеном, завершая трио в этом новом, интимном и сложном танце. Оргазм настиг его внезапно и мощно. Глухой, сдавленный крик сорвался с его губ, тело выгнулось, впиваясь пальцами в кожу ее бедер. Он кончил глубоко внутри Петунии, и она почувствовала, как его пульсирует, наполняя ее горячей волной. Она замерла, вжавшись в него, ее собственное тело содрогалось в ответных спазмах. Они застыли так — сросшиеся, тяжело дыша, оба покрытые испариной. Несколько секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Они были истощены, опустошены, поглощенные своей собственной вселенной. И тут вмешалась Лиззи. Ее терпение лопнуло. Она мягко, но настойчиво положила руку на бедро Петунии. — Моя очередь. — ее голос прозвучал тихо, но в нем не осталось и тени игривости. Это была констатация факта. Петуния, еще дрожащая и отрешенная, не сопротивлялась. Она позволила Лиззи помочь ей подняться, мягко высвобождая его, и, шатаясь, отползла в сторону, облокотившись на спинку дивана, ее уши бессильно опустились. Лиззи заняла ее место. Она развернулась к Эбби лицом, ее темные глаза смотрели на него без улыбки, с серьезной, почти хищной сосредоточенностью. Она наклонилась, взяла его член, все еще влажный и чувствительный, и без лишних церемоний направила его к себе. Она опустилась на него одним резким, уверенным движением, вонзив его в себя до конца. Ее тело выгнулось, голова откинулась назад, и из ее горла вырвался не крик, а низкий, хриплый стон облегчения и удовлетворения. Она оставалась неподвижной несколько секунд, привыкая, ее внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг него. Затем она открыла глаза, встретилась с его потухшим, изумленным взглядом. Она тяжело дышала, грудь, действительно более полная, чем у Петунии, высоко вздымалась. Без слов, она потянула его к себе, прижимая его лицо к своей груди, обволакивая его запахом своей кожи, теплом и мягкостью. Ее руки крепко обвили его голову, пальцы вплелись в его волосы. — Двигайся… — прошептала она ему в макушку, и в ее голосе была не просьба, а властная, страстная команда. Она сама начала задавать ритм, медленный и глубокий, двигая бедрами, заставляя его скользить внутри себя, и каждое движение сопровождалось тихим, сдавленным выдохом у него в волосах. Она не просто принимала его — она поглощала, утешая и требуя одновременно, и в этой двойственности была своя, особенная жестокость и нежность. Он кончил через несколько минут — тихо, почти беззвучно, лишь судорожно выдохнув ей в грудь. Его тело обмякло, полностью расслабляясь в ее руках, голова тяжело лежала на ее мягкой груди. Лиззи тоже тяжело дышала, ее грудь высоко вздымалась под его щекой, но она не спешила отпускать. Ее руки продолжали гладить его по волосам, успокаивающе, почти нежно. Эбби с трудом поднял взгляд. Их глаза встретились. В ее темных глазах больше не было той хищной сосредоточенности — только теплота и легкая, усталая усмешка. Она смотрела на него, разморенного, обессиленного, прижавшегося к ней как котенок, и эта картина явно забавляла ее. — Какой же ты… — прошептала она, не договорив. Вместо слов она подтянула его лицо к себе и поцеловала. Медленно, глубоко, смакуя вкус его губ, смешанный с потом и ее собственной слюной. Петуния, наблюдавшая за ними со стороны, нахмурилась. Ревность кольнула острее, чем она ожидала. Это ее партнер. И вот он лежит, расслабленный и удовлетворенный, в объятиях Лиззи, позволяя себя целовать. Она не выдержала. Подползла ближе, мягко, но настойчиво коснулась плеча Лиззи. — Хватит.— сказала она тихо, но в голосе звенел металл. Лиззи, усмехнувшись краем губ, отпустила. Петуния тут же заняла ее место. Она села на него сверху, лицом к лицу, и сразу же жадно впилась в его губы. Это не было нежностью, а скорее голод. Она целовала его так, будто хотела стереть с его губ чужой вкус, оставить только свой. Она давала ему лишь секунду на вдох — и снова припадала, глубоко, требовательно, кусая нижнюю губу. В какой-то момент, не разрывая поцелуя, она взяла его руку — безвольную, расслабленную — в свою ладонь. Медленно, настойчиво она опустила ее с талии на свои ягодицы, заставляя его пальцы сжаться на упругой плоти. Одновременно ее руки скользнули вверх по его плечам, обхватили их, притягивая его еще ближе, вдавливая его грудь в свою. Она двигалась на нем, не отпуская его губ, чувствуя, как он снова начинает твердеть внутри нее, уставший, но уже послушный ее ритму. И Эбби, задыхаясь в ее поцелуях, чувствовал, как его тело снова отзывается, подчиняясь ее жадной, ненасытной энергии, замыкая круг этого странного, изматывающего и бесконечного вечера. Так они и продолжали — бесконечная, изматывающая чередование. Пока одна отдыхала, откинувшись на подушки и восстанавливая дыхание, другая уже развлекала парня, забираясь на него сверху или опускаясь перед ним на колени. Единственный, кто не отдыхал ни минуты, был сам Эбби. Его тело перестало принадлежать ему — оно стало инструментом, игрушкой, средством для их удовольствия. Но он не сопротивлялся — не мог или не хотел. Они перемещались по квартире, словно исследуя каждую поверхность, каждую стену, каждый угол. Позы сменяли одна другую с калейдоскопической быстротой. Пока одна из девушек была занята его членом — то во рту, то внутри, то зажатым между грудей или ягодиц — другая целовала его куда придется: в губы, в шею, в живот, в бедра. Ее губы не оставляли ни сантиметра его кожи без внимания. На столе. Эбби стоял, а Петуния, лежа на спине, свесив голову с края, принимала его в рот под необычным углом, пока Лиззи сзади терлась о его бедра, целуя поясницу. Придерживая стену. Лиззи, упершись ладонями в обои, выгибалась, пока Эбби входил в нее сзади, а Петуния стояла перед ним на коленях, лаская его яички языком, заставляя работать сразу на два фронта. На весу. Эбби, собрав остатки сил, подхватил Лиззи на руки, прижав ее спиной к стене, и вошел в нее, пока Петуния, прильнув сбоку, жадно целовала его шею и кусала мочку уха, шепча грязные поощрения. Ванная. Прохладный кафель под спиной Лиззи, пока Эбби, стоя на коленях в воде, раздвигал ее ноги, а Петуния терлась о его бедро сзади, тихо постанывая от трения. Прихожая. Петуния, согнувшись, держалась за вешалку, пока он вбивался в нее сзади, а Лиззи, сидя на тумбочке, закинув ноги ему на плечи, позволяла целовать себя, отвлекая внимание. Кухня. Холодный стол под спиной Петунии, ее ноги на его плечах, и Лиззи, стоящая сзади, вжимающаяся в его спину, целующая лопатки, пока он двигался вперед-назад, зажатый между двумя горячими телами. И вот — наконец-то кровать. Мягкая, уютная, обещающая отдых. Но отдыха не было. Они укладывали его на спину, садились сверху по очереди, заставляли работать, даже когда сил уже не оставалось. Эбби и так не мог вздохнуть после первых часов, а после этого марафона особенно не мог — но все равно не останавливался. Его тело двигалось на автомате, повинуясь их прикосновениям, их шепоту, их жадным рукам. Через несколько часов выдохлись все. Эбби с усталым, отсутствующим видом сидел на краю кровати. Тело гудело, ноги дрожали, внизу все саднило и пульсировало одновременно. Он смотрел вниз, на пол. Там, на пушистом ковре, сидели две подруги. Две главные модницы его университета, звезды инстаграма, законодательницы стиля, перед которыми заискивали первокурсники и на которых засматривались старшекурсники. Сейчас они сидели друг напротив друга на коленях, низко склонив головы к его все еще чувствительному члену, и их языки — розовые, уставшие, но все еще старательные — вылизывали его. Медленно, тщательно, будто очищая драгоценный фрукт. Они не соревновались больше. Они просто заканчивали ритуал, убирая следы друг друга, смешивая свои вкусы, доводя его до полуобморочного состояния смесью усталости и остаточного удовольствия.

***

Утром Эбби проснулся первым. Хотя если верить часам на тумбочке — был уже полдень. Солнце давно залило комнату, пылинки танцевали в лучах. Все тело ныло. Каждая мышца, каждая косточка. Но особенно — ниже пояса. Там была пульсирующая, тупая боль, смешанная со странным, опустошенным спокойствием. Он попробовал пошевелиться и зашипел сквозь зубы. По сторонам от него, в обнимку, раскинувшись на сбитых простынях, спали Лиззи и Петуния. Белые волосы Петунии разметались по подушке, перемешавшись с черными прядями Лиззи. Их уши и рожки касались друг друга. Они выглядели почти невинно — уставшие, расслабленные, без своих масок и ролей. Обычные девчонки после долгой ночи. Эбби смотрел на них и вспоминал. Все сразу нахлынуло — калейдоскоп образов, звуков, ощущений. Ее пальцы внутри, ее губы на его коже, ее голос, шепчущий грязные слова, ее вес на его бедрах, ее грудь в его ладонях, ее ягодицы под его пальцами, ее вкус на его языке. Столько раз, что он сбился со счета после третьего перемещения по квартире. Он перевел взгляд на свои руки, лежащие поверх одеяла. Они дрожали мелкой дрожью. Он не знал, что теперь думать. Как смотреть им в глаза. Как жить дальше в этой квартире. Но глубоко внутри, под слоем боли, стыда и смущения, теплилось что-то еще. Чувство, что он больше не просто сосед. Не просто «хлюпик», которого опекают. Он стал частью чего-то. Чего-то, чему пока не мог подобрать названия. Справа от него Петуния во сне пошевелилась и сильнее прижалась к его плечу, что-то бормоча. Слева Лиззи вздохнула и перекинула ногу через его бедро, задев самое чувствительное место. Эбби зажмурился от новой вспышки боли и странного, запретного удовольствия. Он не знал, что будет дальше. Но точно знал, что этот день, это утро, эти две девушки рядом — это только начало.