Мёртвые гиацинты/ Dead Hyacinths

Давление/ Pressure

Are we too young for this?

Feels like I can't move

      Гермиона ощущала вкус снега на своих разбитых губах: солёные слёзы чертили полосы по щекам, холод пробирался под свитер. Её тело было ватное и непослушное. Как заставить себя двигаться, когда твой мир разрушен целиком и полностью? Ради чего? Она попробовала приподняться, но лишь вновь осела в сугроб. События вечера всплывали в сознании: мачеха, ругань, колкие слова, хлёсткий удар по лицу и цветущий металл на языке. Вкус крови сложно спутать с чем-то — так сильно она его ненавидела. Они в очередной раз поссорились: Мередит никогда ей не нравилась, но, в конце концов, это лучше, чем ничего. Больше ведь у неё никого нет.

***

You get me through every dark night

      Грейнджер было восемь, когда она потеряла мать — онкология сожгла её за жалкие полгода. Будь её воля, Гермиона бы выжгла эти «заключительные» воспоминания из своего разума. Но, увы, она помнила и безжизненное лицо, и исхудалое тело в белом платье, и обитый бархатом гроб, и удушающий запах лилий, наводнивший дом. Ей бы хотелось помнить маму такой, какой она была до болезни: весёлой, тёплой и нежной. Её родным уголком спокойствия и защиты от всего мира. Однако ужасные события чётче всего врезаются в память — рвота с кровью, тонкие запястья с выступающими косточками, дыхание с сипением, сухие побелевшие губы; острая линия позвонков, выступающая из-под горловины свитера; и холод. Её маме было так холодно: это тонкое слабое тельце неспособно было согреться. А ещё раньше — до болезни — Миссис Грейнджер всегда пахла выпечкой и ванилью. После — лекарствами и аммиаком. До тошноты. Гермиона возненавидела больницы и врачей с их пустыми обещаниями. Быть может, именно в то время её юное сердце дало первую — отчаянную — брешь.

***

I'm always gone, out on the go

      Отец Гермионы — Фредерик Грейнджер — служил в военно-морском флоте США большую часть своей жизнь. О смерти жены он узнал через день после произошедшего. Ещё через сутки, сломленный новостями, он стоял на пороге их когда-то уютного дома. Гермиона, сидевшая на ступеньках крыльца, вяло махнула ему в знак приветствия. — Они не пускают меня к маме. Миссис Уизли — их соседка — стоявшая поодаль от неё, виновато улыбнулась. — Просто врачи не могут позволить тебе прийти без взрослого сопровождающего, — Молли поправила передник и бодрым шагом направилась к Фредерику. — Гермиона может пока пожить у нас, и … — Я заберу её, как только пройду распределение, — он подошёл к дочери, и тяжёлая отцовская ладонь опустилась на вихрастую голову. Мужчина оставил позади встревоженную Миссис Уизли — та неловко топталась на когда-то ухоженной лужайке. — Пап, — Маленькая Грейнджер растерянно моргнула. Её же не оставят? — Уж такая у меня работа, дорогая, — его голос дрогнул. — Мы со всем справимся. Надёжная рука исчезла. Тепло прикосновения растворилось в холодном осеннем воздухе — отец был потерян не меньше неё, но, в конце концов, она был лишь ребёнком. Он был ей нужен. Тяжёлые солдатские ботинки загромыхали по деревянным ступеням. — Что нужно для поминальной службы? — басистый голос не сказал ей успокаивающих слов.       Слёзы, застывшие в уголках глаз, сдуло ветром — Гермиона потеряла надежду. Позже, когда внедорожник её отца выезжал с их двора, она смотрела ему вслед из гостиной семейства Уизли, прижавшись лбом к оконному стеклу. Почему все оставляют её?

***

I'm on the run and you're home alone

      Когда ей исполнилось одиннадцать, отец приехал за ней — наконец-то. Однако уезжать Гермионе совсем не хотелось: она делила комнату с Джинни, гуляла вместе со старшими мальчишками по вечерам, а с Роном даже училась в одном классе и вместе ходила в школу. Её жизнь будто бы стала нормальной. После того ужаса, что ей пришлось пережить, у неё словно появилась семья. А объятия Молли Уизли были так чертовски похожи на материнские. Но Тем знойным летом отец забрал её насовсем.       Она помнила, как Джинни плакала и умоляла не покидать её; помнила, как девчушка, ставшая ей родной, сжимала её пальцы в своих; как близнецы обнимали, Билл трепал по волосам, а Рон — глупый стеснительный Рон — просил навещать почаще. Пожалуй, те несколько лет, которые она провела в их семье — самое тёплое и домашнее, что было в её жизни.       Фредерик забрал её, забыв упомянуть одну очень важную вещь — он кое-кого встретил. И пока внедорожник нёс их по автостраде в новое будущее, пейзажи сменяли друг друга за окном, а по радио звучало кантри, мир казался Гермионе не таким уж и плохим. Очередная неизвестность представлялась увлекательным приключением со вкусом горечи разлуки. Но отец — это дорогого стоит. И она готова была потерпеть.

***

I'm too consumed with my own life

      Ей едва исполнилось четырнадцать, когда отец женился во второй раз. Мередит — его избранница, отчего-то сразу не понравилась Гермионе. Худая, черноволосая, строгая. С взглядом орлицы. Её пальцы были слишком тонкими — с чётко очерченными суставами; они напоминали паучьи лапы, и от этого совсем не нравились юной Грейнджер. А ещё её бесил сводный брат Тим — тот шёл в комплекте с Мередит, и был старше Гермионы на два года. По меркам подросткового возраста между ней и «названым» братом пролегала невероятная пропасть. У Тима был скутер, водительские права и шумные вечеринки по выходным. У Гермионы — учебники, одиночество и дождливый Бангор за окном.       Её отца распределили на Бангор-Бейс — базу подводных лодок ВМС США, расположенную в обособленной местности в штате Вашингтон. Из удручающего: городок крохотный, всюду толпы военных и частые дожди. Грейнджер ещё не определилась, что досаждало ей больше всего: Тим, Мередит или дожди. Отсутствие друзей? Поддержки? Джинни писала ей письма, мальчишки Уизли тоже не отставали, но это не то же самое, что быть рядом 24/7, болтать до полуночи в гостиной и уплетать шарлотку, приготовленную Молли. Она скучала по маме, по дому, по уюту. И никто её не понимал.       Отец всё чаще курил сигары, тяжело вздыхал и вдавался в пространные философские разговоры. Гермиона едва ли его знала: раннее детство она провела с матерью. Из-за специфики профессии Фредерика, отцовская фигура в её жизни была сборником воспоминаний-кусочков: начиная с размытых первых годов её жизни, заканчивая рассказами мамы. Истина оказалась не такой, какой она себе её представляла: за те годы, что маленькая Грейнджер не видела отца, его образ идеализировался, а после вдребезги разбился о реальность. Её отец бывал грубоват, порой хамоват, любил выпить по выходным, покуривал и по воскресеньям играл в бильярд в местном пабе. Его ладонь была всё такой же широкой, улыбка тёплой, но ей нужно было больше. Ей нужна была семья. Которой, как она думала, увы, не случилось.       Их завтраки проходили в обсуждении успехов Тима под аккомпанемент раздражающей болтовни Мередит, обеды — вне дома, а ужины — чёртовы ужины — под любой спортивный матч в прямом эфире. Гермиону тошнило от слащавых улыбок сладкой парочки: Мередит ворковала с её отцом, и ей хотелось ударить эту дамочку по лицу чем-нибудь тяжёлым. «Заметь меня», — ей часто хотелось закричать это Фредерику в лицо, когда тот в очередной раз просматривал табель её успеваемости, чтобы в конце важно хмыкнуть и выдать удовлетворенное скупое «молодец». Он, безусловно, гордился её успехами. Но почему-то так редко об этом говорил. И времени, что они провели вместе, Гермионе было мало. Всегда будет.

***

Sharing my heart

It's tearing me apart

      В последний раз она виделась с отцом в День Благодарения. Ей наконец-то шестнадцать, Тим в следующем году заканчивает старшую школу — удача на её стороне. Отец, в кои-то веки, будет проводить время с ней одной. Ну и с Мередит. Будь она неладна.       Тот обед должен был закончиться замечательно, но именно тогда Гермиона поняла — на место в этой семье у неё нет шансов. — У нас будет ребенок, — Мередит улыбалась так приторно, что не верилось в реальность происходящего. — Конечно, больше расходов, но мы справимся, — Фредерик положил ладонь поверх тонких пальцев супруги. — Однако это не все новости. Из печального: меня отправляют в горячую точку. Это временно и более рискованно, чем просиживать штаны на базе, зато доход будет хоть куда. Гермиона открыла рот и глупо заморгала. У неё не было слов, чтобы описать ужас происходящего. — Солнышко, — отец обратился к ней, — всё хорошо? Грейнджер постаралась прийти в себя и слабо улыбнулась. — Конечно, — её голос звучал глухо, — поздравляю. Но… — ком в горле едва не перекрыл кислород, — я буду скучать. «Я люблю тебя» «Пожалуйста, не уезжай» «Не оставляй меня» «Папа!» Столько невысказанных слов. Столько боли. Фредерик рассмеялся: «А как я буду скучать по всем вам!».       Дальше всё слилось: и дождь за окном, и её рыдания в подушку, и походная сумка отца в прихожей, и Мередит с утренним токсикозом, и громогласный хохот Фредерика и Тима на кухне. События перетекали друг в друга, кадры сменялись, но ужас, который застыл глубоко в ранимом юном сердце, становился лишь больше.       В последнюю ночь перед отъездом отца Гермиона просидела с ним до утра в гостиной — он внимательно проверял снаряжение, перебирал свой рюкзак и рассказывал ей военные байки. Он отправил её спать, когда служебная машина подкатила к их лужайке. Потрепал по волосам, чмокнул в лоб и широко улыбнулся. «Будь умницей», — это были его последние слова, обращённые к ней.       Через несколько месяцев, когда Мередит, наконец, узнает пол ребёнка, Фредерик уже будет мёртв. Незадолго до этого их судно попадёт под обстрел, и, уходя из-под огня, нарвётся на мину. Им — домой — пришлют похоронку в белом конверте. И орден героя приложением. После новостей Тим впервые напьётся и разобьёт скутер, Мередит попадёт в больницу с кровотечением, а Гермиона — умница Гермиона — закурит отцовские сигары, подавится дымом и разрыдается. У неё никого больше нет. И, кажется, дыра в её груди подобна бездне.

***

I can hear the sound of breaking down

      Они переехали в Миннесоту через полгода после рождения Оливера — Гермиона думала, что банальнее имени Мередит не могла придумать. У неё появился брат, в котором она видела лишь отражение мачехи. Ни частички отца: чернота волос и черты лица — маленькая копия ненавистной ей женщины. Тим получил грант на обучение и переехал в Нью-Йорк — город возможностей, о котором она мечтала. Как же это несправедливо: её мечты осуществлялись у других, пока она сама плыла по течению и прозябала в разных уголках США. Холод, заснеженные дороги, отдалённость от масштабных городов-миллионников — штат, который выбрала её мачеха для начала новой жизни, оказался раздражающим и неуютным.       Они поселились на улочке с рядами одинаковых домов, соседским содружеством и прозрачностью мирской жизни. Все знали друг о друге всё. Их соседки-домохозяйки любительницы почесать языками быстро разнесли весть по округе о несчастной вдове, тянущей на своей шее падчерицу. В школе Гермиона столкнулась с сочувствующими взглядами. Со временем те обратились в надменные, а позже и в презирающие. Жалобы Мередит на Грейнджер, так редко ей помогающую; их громкие ссоры, не оставшиеся без внимания; мрачный вид девочки-подростка с всклоченными волосами в растянутых свитерах старшего брата. Всё это сделало своё дело — белая ворона не прижилась. Гермиону не травили, но с ней никто не общался. И её одиночество множилось в геометрической прогрессии. Письма от Уизли больше не читались, а со временем и вовсе перестали приходить — Гермиона попросту не писала в ответ. Тьма в её сердце разрасталась, и лишь книги помогали держаться наплаву. В романах ей всегда было место.       Она всё ещё могла представлять себя главной героиней, придумывать идеальную жизнь, которой у неё никогда не было, но она её так желала — и перед сном, начитавшись до одурения, за её закрытыми веками оживали другие миры. Те, где с ней не случалось плохих вещей. Те, где она была просто Гермионой. Любимой. И самой лучшей.

***

I've been confused as of late

      В девятнадцать лет Грейнджер поступила в Карлтонский колледж — её первый реальный глоток свободы. Место в общежитии — новое начало, которого она так желала. Увы, в тот же год, когда она приехала на Рождество к Мередит, они разругались до неприличия. Впервые так сильно и губительно. Слово за слово. И вот Гермиона — умница Гермиона… В лицо женщине, которая единственная не бросила её, не предала, не оставила одну; которая каждый день её подростковой жизни готовила ей завтраки, обеды и ужины; сталкивалась с отрешенностью и ненавистью во взгляде, но продолжала тянуть на себе. …сказала то, за что получила впервые в жизни по лицу.       Пирсинг в ушах и пупке, татуировка на предплечье, кольцо в нижней губе — всё это спровоцировало скандал небывалых масштабов. Замечания, десятки обидных фраз, подростковый бунт облёкся в слова и перешёл в открытое столкновение. — Ты не можешь указывать мне, чёртова сука, — кричала Грейнджер, — я могу выглядеть так, как хочу. Ты мне не мать! Маленький Оливер позади матери на лестнице. Огни рождественской ёлки. Обида в глазах напротив. Хлёсткая пощёчина — кольцо ударившее по зубам. Кровь на языке. — Да как ты… — Гермиона, ослеплённая обидой и яростью, со всей силы толкнула Мередит в ответ, отчего та неловко завалилась спиной назад и упала на паркетный пол. Подвернула руку, зашипела от боли, и слёзы брызнули из её глаз бурным потоком, размазывая подводку, портя праздничный макияж. Оливер что-то залепетал и понесся к маме — растерянный, маленький, невинный.       Грейнджер моргнула и отступила на шаг назад. И всё вокруг будто стало ярче: и гостиная с ароматом свежей утки, и шарлотка на столе, и подарки под ёлкой, и тонкая гирлянда с огоньками над входом, и чёртова надпись, вырезанная вручную из картона и приклеенная к стене напротив двери на скотч, «Добро пожаловать домой». Гермиона едва ли не задыхалась: лицо горело, губа саднила, слёзы заливали лицо. Она развернулась одним слитным движением, проскользив ботинками по полу, и рванула к двери. — Куда без куртки, — бросила ей вслед надрывно Мередит, но Грейнджер гнал из этого дома стыд. Подгоняемая болью она рванула, куда глаза глядят. Расстроенная, потерянная, ненавидящая саму себя. «Чёртова сука здесь одна, и это ты — Гермиона Грейнджер», — подумала она, глотая морозный воздух набегу.       Её ноги уносили её всё дальше от дома, где у неё была своя комната в мансарде; где жил её единокровный маленький брат, которому она едва ли уделяла внимание; где жила женщина, которая заботилась о ней так, как могла. Так, как умела. Такая же обычная женщина, хлебнувшая горя. Они были в одной лодке, но отчего-то Гермиона не понимала этого прежде. Брошенные всем миром в Миннесоте под холодными ветрами. Её ноги увязали в снегу — Грейнджер упорно прорывалась в сторону лесополосы, а снегопад лишь усиливался. Разве замёрзнуть не лучше, чем продолжать бороться? Разве бежать от реальности — не лучший план? Гермиона не находила ответа.

***

I don't want to play this part

      Её тело не слушалась: измождённая, она осела в сугроб среди высоких столетних сосен. Гермиона ощущала вкус снега на своих разбитых губах: солёные слёзы чертили полосы по щекам, холод пробирался под свитер. Её тело было ватное и непослушное. Как заставить себя двигаться, когда твой мир, казалось, разрушен целиком и полностью? Ради чего? Она попробовала приподняться, но лишь вновь осела в сугроб. События вечера всплывали в сознании: мачеха, ругань, колкие слова, хлёсткий удар по лицу и цветущий металл на языке. Вкус крови сложно спутать с чем-то — так сильно она его ненавидела. Они в очередной раз поссорились: Мередит никогда ей не нравилась, но, в конце концов, это лучше, чем ничего. Больше ведь у неё никого нет. — Дура, — из её рта вылетело облачко пара, — какая же я дура. Тело била мелкая дрожь, пальцы рук и ног больше не слушались — они казались ледяными сосульками, неподвластными её воле. Краски ночи сгущались — окоченевшими пальцами она попыталась нащупать мобильник в кармане джинсов. Тот не обнаружился. Гермиона хрипло фыркнула. Действительно дура. Ещё и самоубийца. Приехали.       Она протяжно выдохнула и запрокинула голову назад, привалившись затылком к стволу дерева. Звёзды сияли на ночном небе — такие бывают только здесь, в Миннесоте. Чистое небо, снежинки оседающие на её волосах, и холод, который сковал всё тело. Не было сил подняться. Не было сил бороться. Их не было так давно, но вот впервые она признала это. — Сдаюсь, — вяло ворочая языком, выдохнула она в пустоту леса. — Больше не могу. На короткий миг ей стало даже интересно, будет ли кто-то грустить по ней? Тим? Мередит? Какая глупость. Оливер? Он её даже не вспомнит. Нервный смешок сорвался с губ. — Так и закончится моя история, — шёпот в темноту.       Все её достижения, все её надежды, всё это не имело смысла. Ей вдруг стало тепло, сон навалился на неё с небывалой силой, веки отяжелели, и Гермиона добровольно сдалась в объятия черноты. И только поэтому не услышала хруст снега, и только поэтому не поморщилась от яркого света поискового фонаря, осветившего её лицо.

***

But I do, all for you

      Последний раз её носили на руках в далёком детстве: каждый раз, когда она, будучи крохой, засыпала в гостиной, отец относил её в кровать. Это было так давно, словно в другой жизни — там, где её родная мама всё ещё жива и здорова. Было так странно ощущать подобное с е й ч а с.       Сознание Гермионы блуждало по волнам отрешения, и дополнительная качка оказалась ей вовсе не по нраву. Плывущее чернильное небо, онемевшее тело и ощущение полёта — она с трудом разлепила веки. Обнаружить себя на чужих руках оказалось странно: её нес какой-то парень в колючем шерстяном свитере (она царапалась о него щекой). Точёный профиль, блондинистые волосы — мужественный, но аристократичный вид. Девушка оказалась укутана в чью-то куртку по самые глаза — неприятный запах машинного масла ударил в нос с опозданием. Гермиона попробовала сфокусировать взгляд. — Я нашёл её, — оглушающий выкрик нежданного спасителя. Они явно выдвинулись из леса в сторону дороги. Десятки поисковых огней замелькали вокруг, и её ослепило светом. — Гермиона, Боже, дорогая, — голос Мередит оказался откровением. Её заплаканное лицо мелькнуло перед взором. — Возможно у неё обморожение, — парень сжал её чуть крепче. — Нужно передать нашу потеряшку медикам, так и до пневмонии недалеко. Грейнджер отметила, что ей нравится этот спокойный тон. Такой уверенный и надёжный. Она улыбнулась уголком губ — бывают же у жизни сюрпризы. Темнота укрыла её пуховым одеялом — Гермиона плотнее прижалась щекой к колючему свитеру и вновь позволила себе отключиться. Похоже у жизни на неё ещё есть планы.