Зацепинг

8 глава. Выход из углов

      Прошёл ещё час — может, даже больше. В углу время тянулось мучительно медленно, превращая каждую минуту в маленькую вечность.       Максим стоял в трусах и футболке, руки за головой, смотрел в угол. Ноги затекли так, что пальцы почти не чувствовались. Икры сводило судорогой — острой, ноющей. Плечи горели — мышцы кричали от напряжения, руки налились свинцом. Локти дрожали от усталости. Но хуже всего была попа.       Она пылала огнём — непрерывным, пульсирующим, нестерпимым. Обе ягодицы горели равномерно — багровые, опухшие, избитые. Но особенно невыносимой была боль внизу — там, где ягодицы переходили в бёдра, на складках. Именно туда отец бил сильнее всего. Именно там кожа была тоньше, чувствительнее. Именно там каждый след от ремня превратился в полосу жидкого огня.       Максим попытался переминаться с ноги на ногу — хоть как-то облегчить боль. Ягодичные мышцы напряглись, складки растянулись — боль вспыхнула так, что он зашипел сквозь зубы, замер. Нельзя двигаться. Только стоять. Терпеть.       Правая рука тоже ныла — не сильно, но неприятно. Костяшки среднего и указательного пальцев. Когда он попытался пошевелить пальцами, почувствовал тупую боль. «Попал по пальцам ремнём, когда я закрывался», — мелькнула мысль. Не сильно, но задело.       Трусы врезались в верхнюю часть ягодиц — резинка впивалась в распухшую, избитую кожу. Он попытался подтянуть их выше — стало только больнее. Опустить ниже — тоже. Любое движение отзывалось новой волной боли.       «Блин... — думал Максим, стиснув зубы. — Сколько ещё стоять? Час? Два? До утра, бл*дь?»       Артём стоял в своём углу, тихо всхлипывая. Он пришёл сюда позже — минут на тридцать — но и ему досталось. Его попа горела тоже — множество ярко-красных овальных отпечатков расчёски сливались в сплошное багровое пятно. Трусы натирали, ткань казалась наждачной бумагой. Ноги дрожали. Плечи ныли.       Но хуже физической боли были мысли.       Артём думал. Много. О том, что произошло сегодня. О том, что могло произойти. О смерти.       Он представил себя под колёсами поезда. Как это было бы. Удар — мгновенный, чудовищный. Кости ломаются. Кровь. Боль — невыносимая. А потом... что? Темнота? Пустота? Ничего?       Его затрясло. Слёзы потекли по щекам.              «Я мог не стоять сейчас в этом углу. Я мог вообще не существовать больше. Меня могло не быть."       Артём всхлипнул громче, зажал рот ладонью, чтобы не разреветься.       «Боль от расчёски — ничто по сравнению с этим. Вообще ничто. Боль пройдёт. Синяки заживут. Через неделю-две попа перестанет болеть. Через месяц не останется и следа. А смерть — навсегда.»

***

      Дверь тихо скрипнула.       Оба замерли, но не обернулись — не смели.       — Можете опустить руки, — сказал отец. Голос спокойный, усталый, хриплый.       Руки опустились — медленно, с облегчением и одновременно с болью. Кровь прилила к онемевшим мышцам, заколола тысячей раскалённых иголок. Максим застонал сквозь зубы, разминая затёкшие плечи. Вращал запястьями — суставы хрустнули. Правая рука отозвалась тупой болью в костяшках — он поморщился, осторожно сжал и разжал пальцы. Пальцы слушались, двигались нормально. Просто болят.       Артём покачал руками, потёр запястья, размял шею. Поморщился — плечи ныли так, будто их отбили молотком.       — Повернитесь.       Оба повернулись. Стояли, опустив глаза в пол. Не смотрели на отца. Не смели.       Андрей стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Усталый. Осунувшийся. Волосы растрёпаны, футболка помята. На лице — смесь облегчения, тяжести и бесконечной усталости. Смотрел на сыновей долгим, внимательным взглядом.       Максим — с мрачным заплаканным лицом, губы поджаты в тонкую линию, правую руку держит чуть осторожнее, слегка прижимая к боку. Артём — с заплаканным лицом, красными опухшими глазами, дрожащими губами, но без злости. Оба в одних трусах, растрёпанные, измученные, сломленные.       Андрей заметил, как Максим держит руку. Нахмурился.       — Максим, что с рукой?       — Ничего, — буркнул тот, не поднимая глаз.       — Покажи.              — Нормально всё.       — Я сказал: покажи руку, — голос стал твёрже.       Максим неохотно протянул правую руку вперёд. Отец подошёл, взял её осторожно за запястье, развернул ладонью вверх. Осмотрел костяшки среднего и указательного пальцев — слегка припухшие, с лёгким покраснением.       – Сожми кулак.       Максим сжал. Пальцы согнулись полностью, без проблем. Только поморщился слегка.       — Больно?       — Немного.       — Сильно?       — Нет. Терпимо.       Андрей осторожно прощупал костяшки — Максим дёрнулся, зашипел.       — Попал ремнём, когда ты закрывался рукой, — констатировал отец. — Ушиб лёгкий. Синяк будет. Но ничего серьёзного. Завтра приложим лёд, если опухнет сильнее.       Отпустил руку. Максим убрал её, снова прижал к боку.       Андрей медленно прошёл к письменному столу. Остановился, скрестил руки на груди. Долго смотрел на сыновей.       — Можете идти умыться и лечь спать, — сказал он. — Но сначала... отдайте телефоны.       Максим дёрнулся, резко поднял голову:       — Что?!       — Завтра суббота. Вы проведёте её дома. Без телефонов, без компьютера, без планшетов. Отдайте их мне. Сейчас.                    — На сколько?! — голос сорвался.       — На месяц.       — МЕСЯЦ?! — Максим побледнел. — Пап, ну это... это слишком! Я же понял! Правда понял!       — Отдай телефон, Максим.       — Но почему на месяц?! Неделю, ну две! Но месяц — это...       — Месяц без улицы, кроме школы, — продолжал отец спокойно. — Месяц без электроники. Месяц без карманных денег. Ты идёшь в школу и сразу домой. После уроков — домашние задания. Потом — помощь по дому. Готовка, уборка, посуда, вынос мусора. Всё, что мама скажет.       — Пап... — Максим сглотнул. — Ну это же... Я правда понял урок! Мне не нужен месяц ареста! Я больше не полезу никуда!       — Урок ты получил сегодня, — ответил отец негромко, но твёрдо. — А последствия — на месяц. Это часть наказания. И часть того, что я обещал дежурному. Серьёзное наказание. Не только порка. Ещё и ограничения. Чтобы ты действительно запомнил. Будешь продолжать и арест увеличится на 2 месяца.       Максим стиснул зубы. Хотел спорить. Хотел кричать. Но что-то в глазах отца остановило его.       — Понял? — спросил Андрей.       Максим промолчал. Смотрел в пол.       — Я спросил: понял?       — Да, — процедил Максим сквозь зубы, не поднимая глаз.       — Артём, ты понял?       — Да, папа, — тихо, послушно ответил Артём.       — Хорошо. Телефоны — на стол. Сейчас.       Артём послушно подошёл к тумбочке. Достал телефон, положил на письменный стол перед отцом.       — Спасибо, — сказал Андрей.       Максим не двигался. Стоял, сжав кулаки — левый крепко, правый послабее.       — Максим. Телефон.       Пауза. Долгая. Тяжёлая.       — Максим, не заставляй меня повторять.       Максим медленно, очень медленно потянулся к тумбочке. Достал телефон. Посмотрел на него — долго, с тоской. Потом резко, со злостью бросил на стол. Телефон звякнул, отскочил, чуть не упал.       Андрей взял оба телефона. Сунул в карман штанов.       — Завтра принесёте планшеты и ноутбуки. Утром, после завтрака.       — Хорошо, пап, — тихо кивнул Артём.       Максим промолчал.       — Почистите зубы, и ложитесь— сказал Андрей. Завтра поговорим ещё. Обсудим правила на месяц.       — Правила?! — взорвался Максим. — Какие ещё, бл*дь, правила?!       — Максим, следи за своей речью! Режим дня. Обязанности. Дополнительные ограничения, — спокойно перечислил отец. — Мы с матерью составим список. Вы будете ему следовать. Беспрекословно. Разговор на этом закончен.       Андрей подошёл к Артёму. Положил руки на его плечи — тепло, по-отцовски. Наклонился, поцеловал в лоб.       — Спокойной ночи, сынок. Я люблю тебя.       — Спокойной ночи, папа, — Артём прижался к отцу на мгновение, обнял за шею. — Я тоже тебя люблю. Прости меня.       – Я простил, — Андрей погладил сына по голове. — Ты молодец. Я горжусь тобой.       Артём всхлипнул, крепче обнял отца.       Андрей выпрямился. Повернулся к Максиму. Шагнул к нему. Протянул руки для объятия.       Максим резко отшатнулся. Отступил на шаг назад, напрягся всем телом. Глаза сузились.       — Не трогай меня.       На лице отца мелькнула боль — живая, настоящая, глубокая. Глаза сузились, губы дрогнули, сжались в тонкую линию. Он медленно, очень медленно опустил руки вдоль тела. Пальцы сжались в кулаки, разжались. Дышал глубоко, медленно.       Повисла тяжёлая, давящая пауза.       — Спокойной ночи, Максим, — сказал отец тихо. Голос хриплый, надломленный, с трудом сдерживаемый.       Максим буркнул что-то неразборчивое, глядя в сторону.       Андрей постоял ещё мгновение. Смотрел на старшего сына — долго, печально, устало. Потом медленно развернулся и вышел. Прикрыл за собой дверь — тихо, бережно.       Остались братья.       Тишина.              Артём первый нарушил молчание, голос тихий, осторожный:       — Пойдём в ванную?       Максим кивнул, не глядя на него.