Зацепинг

Глава 5. Ужин

      Наконец показался их дом — обычная пятиэтажка. Отец припарковался во дворе, заглушил двигатель. Максим посмотрел на часы на приборной панели — 17:12.       — Выходим, — сказал отец коротко.       Все вышли из машины. Максим первым делом поднял воротник куртки — во дворе его могли увидеть соседи или одноклассники. Красная щека горела, и он инстинктивно прикрывал её рукой, делая вид, что чешет нос.       — Макс, подожди, — тихо позвал Артём, хватая его за рукав.       Максим обернулся. Младший брат выглядел ужасно — лицо опухшее от слёз, глаза красные, губы дрожат.       — Что? — буркнул Максим, хотя и сам чувствовал себя не лучше.       — Ты думаешь... там дома... — Артём запнулся, оглянулся на родителей, которые шли впереди. — Что они с нами сделают?       — Поорут, заберут телефоны, — Максим пожал плечами, стараясь казаться увереннее, чем был на самом деле.       — Но папа сказал... — Артём сглотнул       — Это просто слова, — отмахнулся Максим. — Чтобы напугать. Папа всегда так говорит, когда злится. Помнишь, когда я двойку по математике исправлял? Он тогда тоже орал, что "такого наказания я ещё не видел". А что в итоге? Неделю без компа просидел, вот и всё.       — Но сейчас... это же не двойка, — прошептал Артём. — Мы правда могли умереть.       — Не умерли же! — с раздражением бросил Максим. — Вот в этом-то и дело! Все так психуют, будто мы в реанимации лежим!       Артём посмотрел на него странно — с каким-то испугом и непониманием.       — Ты правда не понимаешь, да? — тихо спросил он. — Почему они так...       — Мальчики! — окликнула мать, уже стоя у подъезда. — Идёте?       Братья поспешили к двери.

***

      Поднимались на четвёртый этаж, молча — только эхо шагов по бетонным ступеням.              У двери квартиры Максим замер, глядя на облупившуюся коричневую краску и потёртую табличку с номером. Как будто видел всё это в первый раз. Руки отца, доставшего ключи, слегка дрожали.       Щёлкнул замок. Дверь открылась.       — Снимайте обувь, — сказала мать усталым голосом. — И куртки.        Максим стянул кроссовки, повесил куртку. Поймал своё отражение в зеркале прихожей — и замер.       Лицо было чужим. Бледное, с ярко-красной щекой, на которой ясно виднелись отпечатки пальцев. Второе ухо тоже красное, распухшее. Глаза покрасневшие, мокрые.       — Перестань пялиться— буркнул он своему отражению и отвернулся.       Артём рядом разувался, всхлипывая. Мать обняла его за плечи, притянула к себе, погладила по голове.       — Тише, малыш, — прошептала она. — Всё будет... всё будет хорошо.       Но голос дрожал, и Максим понял, что она сама не верит своим словам.       Отец молча снял куртку, повесил на вешалку. Стянул ботинки. Потом выпрямился, повернулся к сыновьям. Лицо было строгим, усталым, но глаза... Максим никогда не видел в глазах отца такого выражения. Смесь гнева, боли и чего-то ещё. Разочарования?       — Идите в свою комнату, — сказал он. — Сидите там и ждите. Я скажу, когда выходить. Дверь не закрывайте. Мне с мамой нужно поговорить.       — Да, папа, — прошептал Артём.       Максим промолчал, глядя в пол.       — Максим, — позвал отец. — Я жду ответа.       — Да, — буркнул Максим.       — Да что?       Максим сжал кулаки. Обида поднималась волной. Почему он должен унижаться? Он и так понял всё! Сколько можно?!       — Да, папа, — процедил он сквозь зубы.       — Вот так лучше. Идите.

***

      Они прошли в свою комнату. Артём сразу же рухнул на свою кровать, уткнувшись лицом в подушку, плечи задрожали.       Максим сел на свою кровать, обхватил голову руками. Щека пульсировала. Ухо ныло. Внутри всё кипело — стыд, обида, злость, страх. Всё вперемешку, как будто кто-то взболтал его эмоции в блендере.       Тишина. Страшная, гнетущая тишина.       За стеной послышались приглушённые голоса родителей. Мать плакала. Отец говорил что-то низким, серьёзным голосом.       — Макс, — позвал Артём тихо, не поднимая головы от подушки. — Зачем ты так сказал? В машине… зачем ты так нагрубил?       — Не знаю, — глухо ответил Максим. — Я не думал… просто вырвалось. Они меня достали. Я уже понял всё, зачем они так орут?       — Теперь будет ещё хуже…       — Знаю.       — Как думаешь... что же всё-таки будет?— спросил Артём, не поднимая головы от подушки. Голос был глухим.              Максим посмотрел на брата. Артём казался таким маленьким, съёжившимся на своей кровати.       — Не знаю, — честно признался он. — Наверное... домашний арест. Телефоны заберут.              — Ты думаешь, папа... — Артём наконец поднял голову, и лицо его было мокрым от слёз. — Он правда сделает то, о чём говорил в машине?       Максим вспомнил тон отца. Холодный. Решительный. Непреклонный. Да, это было необычно. Обычно отец орал, когда злился. А тут был спокоен. Слишком спокоен.       — Пытается запугать, — Максим попытался говорить уверенно. — Типа, чтобы мы осознали всю серьёзность. Психологическое давление, всё такое.       — А если нет? — Артём обхватил себя руками. — Макс, мне страшно. Папа никогда таким не был. Даже когда я разбил его планшет в прошлом году — он орал, но не так. А сегодня он... он такой холодный.       За стеной голоса становились громче. Максим напрягся, но расслышать ничего не мог — слишком далеко, слишком тихо.       — Макс, — прошептал Артём. — Ты слышишь, о чём они говорят?       — Нет, — покачал головой Максим. — Не слышно.       Любопытство и страх боролись внутри. Что они там обсуждают? Какое наказание ждёт их?       — Хочешь, я послушаю, о чём они говорят? — вдруг предложил Максим.       Артём испуганно вскинул голову:       — Ты что?! Если папа увидит...       — Не увидит. Они на кухне, я тихо подойду. — Максим уже встал с кровати. — Нам нужно знать, что нас ждёт. Чтобы подготовиться.       — Макс, не надо! — Артём схватил его за руку. — Пожалуйста! Если он поймает...       — Не поймает, я же не идиот, — Максим высвободил руку. — Сиди здесь, я быстро.       Он подошёл к двери, выглянул в коридор. Пусто. Свет горел на кухне — дверь была приоткрыта сантиметров на десять. Голоса доносились оттуда, но неразборчиво.       Максим бесшумно вышел в коридор. Крадучись, прижимаясь к стене, двинулся к кухне. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно по всей квартире.       Подошёл к двери, прижался к стене рядом. Замер, затаив дыхание.       — …не могу на них смотреть! — всхлипывала мать. — Они могли погибнуть, Андрей! ПОГИБНУТЬ!       — Я знаю, — отец говорил твёрдо, но в голосе слышалась боль. — Поэтому я должен… Ольга, я не могу просто так это оставить.       — Но они же испугались! — мать говорила быстро, сбивчиво. — Ты видел Артёма? Он рыдает! Они поняли!       — Артём понял, — согласился отец. — А Максим?       Пауза. Максим напрягся.       — Максим... он просто так реагирует на стресс, — мать пыталась защищать. — Ты же знаешь, он всегда...       — Он дерзил мне в машине, — перебил отец. — После того, что случилось. Сказал "всё нормально, чего вы психуете". Ты это слышала?       — Слышала, — тихо призналась мать. — Но он подросток, Андрей! Они все такие в этом возрасте! Огрызаются, бравируют...       — Это не бравада, Ольга, — голос отца стал жёстче. — Это непонимание. Он правда не видит того, что натворил. Думает, что мы просто психуем на ровном месте. Что раз всё обошлось — значит, и переживать не о чем.       — Может быть, если поговорить... спокойно поговорить...       — Мы ГОВОРИЛИ! — отец повысил голос, и Максим вздрогнул. — Сколько раз я говорил ему — не лезь в опасные места, думай головой, будь ответственным! И что? Сегодня он чуть не погиб! И не один — брата с собой потащил!       Звук отодвигаемого стула. Шаги по кухне — нервные, быстрые.       — Я больше не могу полагаться на слова, — продолжал отец, и в голосе прорвалась боль. — Понимаешь? Слова не работают. Наказания не работают. Домашний арест? Через неделю он забудет и снова полезет чёрт знает куда. Мне нужно, чтобы он запомнил. Навсегда. Чтобы каждый раз, когда у него возникнет идея сделать какую-то опасную херню, он вспоминал этот день и останавливался.       Тишина. Потом голос матери, едва слышный:       — Ты правда собираешься... как твой отец с тобой?       Максим замер, вжавшись в стену. О чём они?       — Да, — твёрдо ответил отец. — У меня нет выбора.       Шаги — отец пошёл куда-то. Максим услышал скрип двери — это вела в спальню родителей. Звук открывающегося шкафа. Что-то шуршит, лязг металлической пряжки.       — Я его даже не доставал с тех пор, как они родились, — голос отца был приглушённым, но слышимым. — Надеялся, что никогда не придётся.       Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что он не доставал? О чём они?       Шаги обратно на кухню.       — Максиму достанется больше, — продолжал отец. — Он старший. Он инициатор. Он втянул Артёма. И он всё ещё не понимает, что натворил. Артёму — тоже достанется, но меньше, потому что хотя бы раскаивается.       — Андрей, — голос матери дрожал. — Может... может есть другой способ? Ну пожалуйста...       — Какой? — в голосе отца послышалась усталость. — Я открыт к предложениям, Оль. Правда. Скажи мне, как ещё я могу достучаться до пятнадцатилетнего упрямца, который считает, что родители просто психуют?       Молчание.       — То-то же, — вздохнул отец. — Ты знаешь, я сам боюсь. Боюсь, что не справлюсь с собой. Что зайду слишком далеко. Но я ещё больше боюсь того, что если я ничего не сделаю — через месяц он вляпается в какую-нибудь новую историю. И в следующий раз ему может не повезти.       — Может, я не буду присутствовать? — тихо попросила мать. — Я не смогу на это смотреть...       — Не нужно, — согласился отец. — Это разговор отца с сыновьями. После ужина. Пусть поедят нормально — не знаю, когда у них ещё получится спокойно посидеть.       Максим почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Что это значит? Нет. Не может быть. Отец блефует. Он просто пугает маму. Он не сможет. Никогда в жизни он так их не наказывал. Только подзатыльники, только крики, ну сегодня по лицу дал — но это было в порыве гнева. А вот так, хладнокровно, взять ремень и… Нет. Не сможет. Это противоречит всему, что Максим знает об отце.       — Я делаю это, потому что люблю их, — тихо сказал отец. — Понимаешь? Не потому что злой или жестокий. А потому что не могу потерять сыновей. Лучше они будут злиться на меня сейчас, чем я буду стоять над их гробами.       Мать заплакала в голос.       — Я знаю, — всхлипывала она. — Я знаю, Андрюша. Просто... они мои дети. Мои малыши. И мне так страшно...       — Мне тоже, — голос отца стал мягче. — Мне тоже страшно, Оленька.       Звук объятия — шорох одежды, приглушённые всхлипы.       Максим не выдержал. Развернулся и бесшумно побежал обратно в комнату.              – «Он просто психует, — убеждал себя Максим — Перебесится и всё. Максимум — домашний арест на месяц. Телефон заберёт. Компьютер. Но не… не то».

***

      Артём сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел на дверь широко раскрытыми глазами.       — Ну? — прошептал он, как только Максим вошёл. — Что они говорили?       Максим сел на свою кровать, стараясь выглядеть спокойным. Внутри же всё похолодело.              — Да так... — он пожал плечами, хотя руки предательски дрожали. — Папа говорит маме, что накажет нас строго. Типа, домашний арест, телефоны заберёт.       — И всё? — Артём явно не верил. — Макс, у тебя такое лицо... Что ещё?       Максим колебался. Сказать или нет? С одной стороны, Артём и так напуган до смерти. С другой — он брат. Он имеет право знать.       — Он говорил... — Максим запнулся. — Что накажет нас так, как дедушка когда-то наказал его.       Артём побледнел.       — Макс… это же… это же про ремень, да? — голос дрожал. — Бабушка рассказывала, что дедушка был строгим, что мог и ремнём…       — Ну и что? — Максим старался говорить уверенно, хотя сам не был уверен ни в чём. — Это же было в прошлом веке. Сейчас так не делают. Папа просто мозги пудрит маме, чтобы она не мешала ему нас воспитывать. Ты же знаешь папу — он может наорать, подзатыльник дать. Ну, сегодня по лицу дал, но это я сам виноват, довёл его. А вот чтобы прям ремнём… — он фыркнул, изображая презрение. — Да ну, бред. Это же незаконно вообще. Его посадить могут за такое.       — Но он же говорил про ремень и в машине на это намекал! — Артём схватил брата за руку. — Ты сам слышал!       — Говорил, ну и что? — Максим высвободил руку. — Слова — это просто слова. Одно дело говорить, другое — делать. Папа никогда нас так не наказывал. За всю жизнь! Даже когда я курил в прошлом году — он меня в угол поставил, телефон забрал, лекции читал. Но не бил же. И сейчас не будет. Просто хочет напугать. Вот увидишь — поужинаем, он нам прочитает лекцию на час, домашний арест объявит. Но не больше.       — Ты уверен? — Артём смотрел на него широко раскрытыми глазами.       — Абсолютно, — соврал Максим, стараясь выглядеть убедительным. — Тём, ну подумай сам. Мы же не в каменном веке живём. Папа — нормальный человек. Он работает мастером на заводе, у него подчинённые есть. Он же не может прийти домой и вдруг превратиться в какого-то тирана средневекового. Он просто перебесится, покричит, накажет как обычно, и всё. Главное — держаться спокойно, не дерзить, извиниться как следует. И всё будет нормально.       Артём вроде бы немного успокоился, но всё ещё выглядел испуганным.       — Макс, — позвал Артём, и в голосе его звучала мольба. — Скажи, что всё будет нормально. Ну пожалуйста.       — Всё будет нормально, Тём. Обычное наказание. Как всегда. Папа просто перебесится.       — Ага. Как всегда.       Но оба они знали, что сегодня было совсем не "как всегда".

***

      Время тянулось мучительно медленно. Они сидели, каждый погружённый в свои мысли. За стеной всё ещё слышались приглушённые голоса — мать тихо плакала, отец что-то говорил. Потом послышались звуки с кухни — кто-то гремел посудой, включилась плита, зашипело масло на сковороде.       Максим посмотрел на часы на стене — 17:50.       — Мама готовит, — констатировал Артём.       — Угу.       — Макс, я не смогу есть. У меня комок в горле.       — Придётся. Если откажешься — ещё хуже будет.       Артём кивнул, уткнувшись носом в колени.       Максим встал, подошёл к окну. На улице уже начинало темнеть — конец октября, дни короткие. Во дворе пацаны играли в футбол, гоняя мяч между припаркованными машинами. Орали, смеялись, толкались. Обычная жизнь. Как будто ничего не произошло.       "А для них и правда ничего не произошло, — подумал Максим. — Для всего мира это обычный вечер. Только для нас..."       — Макс, — снова позвал Артём. — Ты... ты злишься на меня?       Максим обернулся:       — За что?       — Ну... что я согласился тогда. Что пошёл с тобой. Может, если бы я отказался, ты бы тоже передумал...       — Не говори чушь, — отмахнулся Максим. — Это я виноват. Я тебя уговорил. Я старший. Я должен был думать.       — Но я же согласился... — Артём всхлипнул. — Если бы я сказал нет...       — Тогда бы я пошёл один, — перебил Максим, и понял, что это правда. — И было бы то же самое. Не вини себя, Тём. Это моя затея. Моя вина.       Артём посмотрел на него благодарно.       — Ты... ты хороший брат, Макс.       Максим фыркнул:       — Ага, прямо охренительный. Чуть не убил тебя сегодня.       — Но не хотел, — упрямо возразил Артём. — Ты не хотел. Ты просто... мы оба не думали.       Шаги в коридоре. Лёгкие, быстрые — это была мама. Братья замерли.       Дверь открылась. На пороге стояла мать. Лицо красное и опухшее от слёз, но она держалась. Волосы растрепались, из пучка выбились пряди. Глаза избегали смотреть прямо на сыновей.       — Идите, — сказала она тихо. — Ужинать.       — Сейчас, мам, — откликнулся Артём, вставая на трясущихся ногах.       Максим тоже поднялся. Ноги были ватными.       — Мам, — позвал он, и голос предательски дрогнул. — А... потом?       Мать наконец посмотрела на него. В глазах была боль. И жалость. И что-то ещё, что Максим не смог определить. Беспомощность?       — Потом отец с вами поговорит, — сказала она. — Серьёзно поговорит. Обо всём.       Она развернулась и пошла обратно на кухню, не дожидаясь ответа.       Братья переглянулись.       — Пошли, — выдохнул Максим.

***

      На кухне пахло едой, но аппетита не было. Стол был накрыт — жареная картошка с луком, котлеты, свежий салат из помидоров и огурцов, хлеб в хлебнице, масло. Всё как обычно. Даже скатерть та же — в мелкую клетку, со старым пятном от чая в углу, которое не отстирывается.       Но атмосфера была совсем не обычная.       Отец уже сидел во главе стола, руки сложены перед собой, лицо строгое и закрытое. Он переоделся — теперь был в простой серой футболке и тёмных домашних штанах. Волосы слегка влажные — успел принять душ. Но это не делало его менее пугающим. Наоборот. Было что-то зловещее в этом спокойствии, в этой собранности.       — Садитесь, — кивнул он на стулья напротив.       Максим и Артём молча сели. Мать села рядом с отцом, но чуть поодаль, словно отгораживаясь.       Тишина. Только тиканье настенных часов над холодильником. Тик-так. Тик-так.       — Ешьте, — сказал отец.       Никто не двинулся. Мать дрожащими руками налила воды, но так и не выпила — просто сжимала стакан побелевшими пальцами.       Отец взял вилку, методично наколол картошку. Медленно жевал, не отрывая взгляда от тарелки.       Максим заставил себя тоже начать есть. Во рту пересохло. Картошка не лезла в горло — приходилось буквально проталкивать каждый кусок.       Рядом Артём тоже пытался есть, но было видно, что каждый кусок даётся с огромным трудом.       Тишина была оглушительной. Только звуки вилок о тарелки, изредка — всхлип матери, который она тут же глушила салфеткой.       Отец доел половину тарелки, отложил вилку. Посмотрел на сыновей. Максим почувствовал этот взгляд и невольно съёжился.       — Так, — наконец заговорил отец, отложив вилку. — Поговорим.       Все замерли. Максим поднял глаза, встретился взглядом с отцом — и тут же опустил обратно.       — Я хочу, чтобы вы объяснили мне, — продолжал отец ровным, холодным голосом, — что происходило в ваших головах, когда вы решили залезть на электричку.       Молчание.       — Максим, — позвал отец. — Я задал вопрос. Отвечай.       Максим сжал вилку в руке.       — Мы… мы смотрели видео в тиктоке, — начал он, запинаясь. — Там… там были зацеперы. Они ездили на электричках, снимали всё на камеру. Это выглядело… круто. Адреналин, экстрим. Мы решили попробовать...       — Круто, — повторил отец, и в голосе послышалась насмешка. — Адреналин, да? Лайки в интернете?       — Мы не собирались снимать, — возразил Максим. — Просто хотели попробовать.       — Попробовать смерть? — отец прищурился. — Проверить, везучие ли вы?       — Не смерть! — вырвалось у Максима. — Просто... прокатиться. Ну ты же сам в молодости разное делал, наверное!       Неправильные слова. Максим понял это, как только они слетели с языка.       Отец посмотрел на Максима долгим, тяжёлым взглядом.       — Я, — произнёс он очень тихо, — действительно делал в молодости глупости. Одну из таких я уже упоминал когда-то— полез купаться в запретном месте, чуть не утонул. И знаешь, что случилось потом?       Максим молчал, вжавшись в стул.       — Мой отец, — продолжал Андрей, — провёл со мной очень обстоятельный разговор. После которого я НАВСЕГДА запомнил, что опасные игры имеют последствия. И знаешь что? С тех пор я никогда — НИКОГДА — не лез туда, где мне грозит смерть. Урок был усвоен. Раз и навсегда.       — Ну и... — Максим говорил тише, но всё ещё пытался защищаться. — И че? Вот и с нами тоже урок. Мы напугались. Сергей Иванович всё объяснил, показал фотки мерзкие. Мы поняли. Зачем ещё раз?       — Потому что ты не понял, — отрезал отец. — Очевидно, не понял. Раз продолжаешь мне дерзить.              — Артём, — повернулся он к младшему сыну, и голос стал мягче. — Ты понимаешь, что натворили?       — Да, пап, — Артём заплакал. — Я понимаю. Прости. Прости нас. Мы правда больше никогда...       — Почему ты пошёл с братом? — спросил отец. — Ты же понимал, что это опасно?       — Я... я думал, что Макс знает, что делает, — всхлипнул Артём. — Он же старше. Он сказал, что всё будет нормально. И я поверил...       — Максим ничего не знал, — отец снова посмотрел на старшего сына, и в глазах полыхнуло что-то страшное. — Максим повёл тебя на верную смерть. Понимаешь, Максим? Твой брат ДОВЕРИЛСЯ тебе. Потому что ты старший. Потому что думал, что ты знаешь, что делаешь. А ты чуть не убил его.       — Я не хотел его убивать! — Максим не выдержал. — Я просто хотел... хотел чтобы было весело! Приключение! Я не думал что...       — ВОТ ИМЕННО — НЕ ДУМАЛ! — отец стукнул кулаком по столу, и тарелки подпрыгнули. — Ты НИКОГДА не думаешь, Максим! Действуешь сначала, а потом разгребаешь последствия!       — Это не так! — Максим почувствовал, как обида и злость поднимаются волной. — Я не всегда...       — Прошлый год, — перебил отец. — Ты полез на стройку, упал, вывихнул руку. Помнишь?       — Ну... да...       — Позапрошлый год. Ты решил проверить, работает ли старая розетка, сунул туда гвоздь. Тебя током долбануло. Помнишь?       — Но я же не знал...       — ТЫ НЕ ДУМАЛ! — отец повторил. — В этом вся проблема! Ты не думаешь! И сегодня ты не подумал! И чуть не погиб! А заодно решил и брата с собой забрать!       — НО МЫ НЕ ПОГИБЛИ ЖЕ! — вырвалось у Максима. Слова полетели сами, неконтролируемо. — ВОТ В ЧЁМ ДЕЛО! МЫ ЖИВЫ! ВСЁ ОБОШЛОСЬ! ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ПСИХУЕТЕ?!       Мать прижала руки ко рту, глаза расширились от ужаса. Артём съёжился на стуле, закрыв лицо руками.       Отец очень медленно, очень спокойно положил салфетку на стол. Встал. Подошёл к Максиму. Наклонился, оперевшись руками о стол, и посмотрел ему прямо в глаза. Максим невольно попятился, но стул упёрся в стену.       — Всё обошлось? — очень тихо переспросил отец. Знаешь, что я сделал, когда мне позвонили? — продолжал отец, и голос его стал тише, но от этого не менее страшным. — Я бросил работу. Я сорвался с совещания, оставил всё и помчался на ту станцию. И всю дорогу я думал только об одном — живы ли вы. Я представлял самое страшное. Что вас сбил поезд. Что вы лежите на рельсах. Что я приеду и увижу только... И ты говоришь всё обошлось?       — Н-ну да... — продолжим упрямо Максим. — Нас же спасли. Мы не пострадали. Тебе же по телефону так и сказали — что мы не пострадали...       Он не договорил.       Отец выпрямился. Смотрел на сына сверху вниз. Потом, очень медленно, снял с руки часы и положил на стол.       — Значит мне сказали по телефону, что вы не пострадали, — произнёс он, и голос дрожал — не от крика, а от сдерживаемой ярости. — И ты думаешь, что этого достаточно? Что после таких слов я должен был успокоиться и думать "ну, раз сказали что живы, значит, всё отлично"?       — Ну... типа того? — Максим уже не был уверен ни в чём.       ШЛЕПП!       Пощёчина обрушилась на ту же щёку — звонкая, резкая. Голова дёрнулась в сторону. Во рту снова появился привкус крови. Уже знакомый.       — АНДРЕЙ! — вскрикнула мать, вскакивая.       — Сядь, Ольга, — отец даже не посмотрел на неё. — СЯДЬ.       Мать опустилась на стул, всхлипывая.       — Максим, — отец говорил тихо, но каждое слово падало как молот. — Плохие новости по телефону сообщают обтекаемо. ВСЕГДА. Тебе никогда не скажут напрямую "ваш ребёнок мёртв". Скажут "случилось происшествие, приезжайте срочно" или "с ними что-то случилось, вам нужно приехать". А детали — уже на месте. Понимаешь?       Максим держался за пылающую щёку, слёзы катились по лицу.       — Когда мне позвонил тот дежурный, — продолжал отец, — и сказал "они живы, не пострадали", я НЕ МОГ быть уверен на сто процентов. Понимаешь? Я не видел вас своими глазами. Может, вы в коме. Может, искалечены. Может, в шоке. А может, он вообще соврал, чтобы я не разбился по дороге. Я не знал. Я ехал полчаса и УМИРАЛ от страха, представляя самое худшее. А ты сидишь тут и говоришь "зачем психовать"?       — Я... я не знал... — прошептал Максим.       — Вот именно — не знал! Не подумал! ОПЯТЬ не подумал! — отец выпрямился. — Ты думаешь только о себе, Максим. О своих ощущениях, своих желаниях, своём адреналине. А о других? О том, что родители могут сойти с ума от горя? Что брат мог погибнуть, доверившись тебе? Об этом ты подумал?       — Нет, — еле слышно признался Максим.       — Наконец-то честный ответ, — отец кивнул. — Хоть что-то.       Он вернулся к столу, сел. Посмотрел на обоих сыновей.       — Вы понимаете, что сегодня вы могли умереть? — спросил он. — Не теоретически, не "ну мало ли". А реально, на сто процентов. Если бы Сергей Иванович не увидел вас — вас бы убило встречным поездом. Тридцать сантиметров между составами. Вы бы превратились в фарш. И я бы сейчас был не за этим столом. Я бы был в морге, опознавая то, что от вас осталось. Понимаете?       — Да, пап, — всхлипнул Артём. — Понимаем. Прости нас. Мы правда не хотели...       — Артём, — отец посмотрел на младшего сына. — Я вижу, что ты раскаиваешься. Правда раскаиваешься. Но раскаяния недостаточно. Нужно, чтобы ты запомнил этот урок. Навсегда. Согласен?       — Да, пап, — кивнул Артём. — Я согласен. Я больше никогда...       — Хорошо, — кивнул отец. — А ты, Максим? Ты раскаиваешься?       Максим посмотрел на отца. Внутри бурлило столько всего — стыд, обида, страх, злость. Раскаивается ли он? Да, наверное. Но вместе с этим была и обида — почему все так наваливаются на него? Он же не специально! Он не хотел!       — Да, — выдавил он. — Раскаиваюсь.       — Не похоже, — покачал головой отец. — Ты раскаиваешься в том, что попался. Или в том, что родители психуют. Но не в самом поступке.       — Да не правда! — взорвался Максим. — Я уже сто раз сказал, что не буду больше! Сколько можно повторять одно и то же?! Вы как заезженная пластинка!       Тишина.       Отец медленно встал. Лицо белое от ярости.       — Выйди из-за стола, — сказал он ледяным тоном. — Немедленно.       — Почему я должен...       — Я СКАЗАЛ — ВЫЙДИ!       Максим, шатаясь, встал.       — Иди в свою комнату, — продолжал отец. — Артём остаётся. Я хочу поговорить с ним отдельно, спокойно. Потому что он, в отличие от тебя, умеет слушать. А с тобой мы поговорим позже. И это будет совсем другой разговор.       — Это несправедливо! — выкрикнул Максим сквозь слёзы. — Почему только я виноват?!       — Потому что ты старший. Потому что ты инициатор. Потому что ты втянул брата. И потому что ты ПРОДОЛЖАЕШЬ дерзить, показывая, что НИЧЕГО не понял, — отец говорил сквозь зубы. — Иди. В. Комнату. Сейчас. Же.       — Да пошёл ты! — вырвалось у Максима.       Всё замерло.       Мать ахнула, прижав ладони ко рту. Артём замер, не дыша, съёжившись на стуле. Даже часы на стене словно перестали тикать.       Отец стоял неподвижно. Лицо медленно белело. Челюсть сжалась. В глазах вспыхнуло что-то такое, от чего Максим непроизвольно отшатнулся.       — Что... ты... сказал? — каждое слово отец произносил отдельно, очень тихо, очень медленно.       Максим понял, что перешёл черту. Последнюю черту. Но остановиться уже не мог — слова лились сами:       — Я сказал — достали вы меня! Я УЖЕ ВСЁ ПОНЯЛ! Зачем вы гоните меня как...       Отец двинулся так быстро, что Максим не успел среагировать. Схватил его за плечо — крепко, больно.       — Марш в комнату, — прорычал он. — НЕМЕДЛЕННО.       И, не дожидаясь ответа, развернул Максима и подтолкнул к двери.       Максим вылетел из кухни, спотыкаясь. Побрёл в комнату, рыдая. За спиной послышался голос отца:       — Ольга, уйди в спальню. Тебе не нужно это видеть. Артём, останься. Мне нужно поговорить с тобой. Спокойно поговорить.

***

      Максим рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдания сотрясали всё тело. Обе щеки пылали. Плечо ныло там, где отец схватил его.       «Что я наделал? Зачем я так наорал? Почему не могу заткнуться?!»       Но вместе с раскаянием была и обида. Жгучая, несправедливая обида.       «Почему всё на мне? Артём тоже там был! Но его жалеют, с ним спокойно разговаривают, а меня — как последнего...»       За стеной послышались приглушённые голоса. Отец говорил — тихо, серьёзно, но без крика. Артём отвечал, всхлипывая. Разобрать слова было невозможно, но интонации ясны — отец объясняет, Артём соглашается, извиняется.       «Конечно. Артём — хороший мальчик. Послушный. А я — проблемный подросток, которого надо ставить на место».       Обида грызла изнутри. Несправедливо. Всё несправедливо.       Прошло минут десять. Пятнадцать. За стеной голоса стихли. Послышались шаги — кто-то вышел из кухни.       Дверь в комнату открылась. Вошёл Артём — весь красный, заплаканный, но как-то... успокоенный? Он сел на свою кровать, обхватил колени.       — Тём, — позвал Максим хрипло. — Что он сказал?       Артём посмотрел на него.       — Он... он не кричал, — прошептал младший брат. — Спросил, понимаю ли я, что натворили. Я сказал — понимаю. Он спросил — повторю ли я такое. Я сказал — никогда. Он... он рассказал, как они испугались. Как мама плакала всю дорогу. Как он думал, что потерял нас. И мне так стыдно стало, Макс. Так страшно и стыдно...       — А... наказание? — Максим сглотнул. — Что он сказал про наказание?       Артём опустил голову.       — Сказал, что накажет. После того, как с тобой закончит. Сказал, что мне будет больно, но я должен это пережить и запомнить. Чтобы никогда больше не лез в опасные места.       Холод пробрал до костей.       — Он... он правда собирается... — Максим не смог договорить.       — Да, — прошептал Артём.       У Максима подкосились ноги. Ремень. Значит, не блеф. Совсем не блеф.       — Нет, — прошептал он. — Не может быть. Это же... это незаконно. Папа не может...       — Может, — Артём смотрел на брата. — Макс, ты зря наорал на него. Зачем ты так? Он и так злой, а ты ещё подлил масла в огонь...       — Я не хотел! — Максим зарылся лицом в подушку. — Просто... просто вырвалось! Они меня достали! Всё время одно и то же!       — Потому что ты не слушаешь, — тихо сказал Артём. — Ты же правда не понял, Макс. Правда. Ты всё ещё думаешь, что они просто психуют.       — Да не думаю я так!       — Думаешь, — упрямо возразил Артём. — Я же слышал, что ты говорил. "Всё обошлось", "зачем психовать". Ты правда так считаешь?       Максим промолчал.       — Вот видишь, — вздохнул Артём. — А папа это чувствует. Поэтому он и...       Шаги в коридоре. Тяжёлые, медленные. Приближались.       Оба брата замерли.       Дверь открылась.       На пороге стоял отец. В руке — ремень. Широкий, кожаный, тёмно-коричневый, сложенный вдвое.       Максим почувствовал, как всё внутри оборвалось.       — Артём, — сказал отец ровно. — Выйди. Иди к маме в спальню. Закрой дверь и сиди там, пока я не позову. Что бы ты ни услышал — не выходи. Понял?       — Д-да, папа, — Артём вскочил и, бросив на Максима последний испуганный взгляд, выбежал из комнаты.       Дверь закрылась.       Остались только трое.       Отец. Ремень. Максим.