Зацепинг

Глава 6. Наказание. Максим

      Отец и Максим остались один на один. Тишина повисшая в воздухе, была оглушительной. Максим сидел на кровати, не в силах оторвать взгляд от ремня, зажатого в руке отца. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.       — Пап, — голос Максима дрожал. — Пап, ну зачем? Я же понял! Правда понял! Больше не буду, честное слово!       Отец закрыл дверь. Повесил ремень на спинку стула — аккуратно, медленно. Повернулся к сыну.       — Максим, — сказал он тихо. — Сколько раз за сегодняшний вечер ты говорил "я понял"?       — Н-ну...— Максим сглотнул.– Ты ведь не слышишь, вот и приходится много раз говорить.       — Максим... — отец глубоко вздохнул. — Ты говорил, что понял. И после каждого раза продолжал дерзить. Огрызаться. Орать. В последний раз ты послал меня. Ты хоть осознаешь, что это значит?       — Я не хотел! Вырвалось!       — Вырвалось, —эхом повторил отец и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Как вырвалась идея зацепиться за электричку? Как вырвалось решение прогулять урок? Как вырвались все твои "всё обошлось" и "зачем психуете"?       Максим замолчал, низко опустив голову.       — Слова до тебя не доходят, — продолжал отец, садясь на стул напротив. — Я объяснял. Мама плакала. Его взгляд был тяжёлым, пронзительным. Дежурный на станции рассказывал про погибших детей. Ты видел те фотографии. Но ничего не меняется. Ты по-прежнему не понимаешь, что натворил.       — Понимаю! — выкрикнул Максим. — Я понимаю, что это было опасно! Что мы могли погибнуть! Я правда понял!       — Нет, — покачал головой отец. — Если бы ты понял, ты бы не говорил "всё обошлось". Не огрызался бы. Не кричал бы на родителей, которые чуть с ума не сошли от страха за тебя. Твои слова расходятся с твоим поведением, Максим. Это не понимание.       Он медленно поднялся.       — Я делал всё, чтобы до этого не дошло, — сказал он, и в голосе слышалась боль. — Я надеялся, что мы сможем разговаривать, как взрослые люди. Что ты услышишь меня. Но ты не слышишь. Поэтому я вынужден преподать тебе урок по-другому. Так, чтобы ты запомнил. Навсегда. На всю жизнь.       — Пап, нет! — Максим прижался к стене, словно пытаясь слиться с ней. — Пожалуйста! Я буду слушаться! Обещаю!       Отец присел на корточки перед сыном, заглядывая ему в самые зрачки.       — Максим, я делаю это, потому что люблю тебя. Потому что не хочу собирать твои останки с рельсов. Понимаешь? Ты вел себя безответственно. Подставил брата. Нагрубил родителям. И самое страшное... Ты до сих пор не осознаёшь всю тяжесть своего проступка... Сегодня ты получишь наказание, какого еще никогда не получал. Не потому, что я жестокий. А потому, что другие способы закончились.       Отец выпрямился, и его голос стал стальным, не терпящим возражений.       — Встань, — приказал он.       — Пап...       — Встань, Максим. Не заставляй меня повторять.       Максим поднялся. Ноги были ватными, в коленях появилась мелкая, позорная дрожь, которую он не мог унять.       — Снимай джинсы, — сказал отец ровным тоном.       Мир остановился.       — Ч-что?! — Максим уставился на отца, не веря своим ушам. — Ты... ты не можешь! Мне пятнадцать лет!       — Снимай, — повторил отец. — Сам или мне помочь тебе? Второй вариант будет намного хуже.       — НЕТ! — Максим отступил, его голос сорвался на крик. — Я не маленький! Ты не имеешь права!       — Имею, — отец сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Я твой отец. И пока ты живёшь в этом доме и ведёшь себя безответственно, подвергая опасности себя и близких, я имею полное право наказывать тебя так, как считаю нужным. У тебя есть десять секунд. Снимаешь сам — сохраняешь хоть каплю достоинства. Не снимешь — я сделаю это силой. Что выбираешь?       Максим стоял, дрожа всем телом. Слёзы катились по щекам. Руки медленно, очень медленно потянулись к ремню джинсов.       — Я тебя ненавижу, — прошептал он, расстёгивая пуговицу.       — Можешь ненавидеть, — кивнул отец, и в его глазах мелькнула боль. — Но будешь жив. А это единственное, что имеет значение.       Джинсы упали на пол, образуя смятую кучу у ног. Максим стоял в футболке и трусах, обхватив себя руками, пытаясь хоть как-то прикрыться от пронзительного взгляда отца.       — Трусы тоже, — сказал отец.       — НЕТ! — взорвался Максим. — НЕТ! Это слишком! Я не буду! Это... это унизительно!       — Это наказание, — поправил отец. — Унизительно? Да. Больно? Будет. Но не так больно, как если бы тебя раздавило поездом. И не так унизительно, как если бы я хоронил собственного сына, который погиб из-за глупости и безответственности. Снимай. Ты сам довел ситуацию до этого момента.       — НЕТ! — Максим вскинул голову, его глаза горели от обиды и гнева. — Это слишком! Я не буду!       — Максим, — отец говорил жёстко, — ты подверг себя и брата смертельной опасности. Тридцать сантиметров отделяли вас от встречного поезда. Тридцать сантиметров до смерти. Ты думаешь, у меня сейчас есть роскошь стесняться? Снимай. Трусы. Сейчас.       — Не буду! Не имеешь права! — Максим отшатнулся, прижимаясь спиной к стене, словно загнанный зверёк. — Это издевательство! Это... это вообще незаконно! Я позвоню в полицию! Скажу, что ты...       — Позвонишь, — спокойно согласился отец. — И знаешь, что тебе скажут? Что ты сегодня нарушил закон. Статья о нахождении на объектах повышенной опасности. Статья о создании угрозы движению поездов. Тебя поставят на учёт в полицию. Заведут дело. Будешь ходить к инспектору по делам несовершеннолетних. А в школе об этом узнают все. Хочешь такого варианта?       Максим молчал, задыхаясь от нахлынувших эмоций.       — Дежурный на станции согласился замять инцидент, — продолжал отец. — При одном условии — что я сам тебя накажу. Серьёзно накажу. Я дал слово. И я сдержу его. Поэтому, Максим, снимай трусы. Сам. Последний раз говорю.       — Не буду! — Максим прижал руки к бокам, зажимая резинку трусов, словно пытаясь защитить себя. — Не имеешь права! Это моё тело! Я...       Отец не стал больше уговаривать. Он двинулся стремительно и мертвой хваткой вцепился в запястье сына и рывком развернул его спиной к себе.       — ОТПУСТИ! — завопил Максим, отчаянно дёргаясь. — ОТПУСТИ МЕНЯ! НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!       — Я предупреждал, — отец жестко зафиксировал плечо сына левой рукой, а правой, невзирая на сопротивление, рванул вниз резинку его трусов. Одним резким движением трусы оказались на лодыжках.       — НЕТ! ВЕРНИ! Я НЕ МАЛЕНЬКИЙ! НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! — Максим захлебнулся рыданиями от захлестнувшего его стыда. Он пытался прикрыться ладонями, но отец уже менял захват для экзекуции.       — Перестань, — твёрдо сказал отец, разворачивая сына. — Чем больше брыкаешься, тем больнее будет.       Отец схватил сына и буквально впечатал его торс себе под левую мышку. Мощным предплечьем прижал поясницу к своему бедру, заставляя согнуться. Максим оказался полностью обездвижен: голова и руки беспомощно свисали впереди за спиной отца, ноги были скованы бельём, ягодицы беззащитно торчали вверх.       — ОТПУСТИ! ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО! — Максим дёргался, пытаясь вырваться, но хватка была железной.       Отец потянулся правой рукой к стулу, где висел ремень — но не дотянулся. Максим был слишком далеко, и отпустить его означало начать всё сначала.       «Ладно, — подумал отец. — Начнём с руки.. Пусть успокоится, а потом ляжет на кровать как положено».       — Ты сейчас получишь то, что давно заслужил, — сказал отец. — И начнём мы с того, как наказывают маленьких, раз ты ведёшь себя именно так.              — Я НЕ МАЛЕНЬКИЙ! НЕ СМЕЙ!— взвыл Максим, его голос был полон отчаяния.       ШЛЕП! Широкая ладонь отца звонко обрушилась на левую ягодицу. Максим взвизгнул — от неожиданности, от резкой боли, от глубокого унижения.       — АЙ! БОЛЬНО! ПРЕКРАТИ!       Отец не отвечал. Методично шлёпал — левая ягодица, правая, по центру. Раз за разом. Максим извивался, дёргал ногами, но вырваться было невозможно. Хватка была такой, что он мог только висеть под мышкой и чувствовать, как ладонь раз за разом обрушивается на беззащитные ягодицы.       — АЙ-АЙ-АЙ! ПАПА, ОТПУСТИ МЕНЯ! НЕ НАДО! НЕ БЕЙ!       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!       — Надо, — отец продолжал методично шлёпать. — Очень надо. Ты думаешь, я хотел до этого доводить? Ты думаешь, мне это легко?       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!       — Но ты не оставил мне выбора!       — ХВАТИТ! ОТПУСТИ! Я НЕ МАЛЕНЬКИЙ, ЧТОБЫ МЕНЯ ТАК! — Максим попытался закрыться — правая рука дёрнулась назад.       — Руки убери! — рявкнул отец, перехватывая запястье и прижимая его к животу сына. Теперь он держал и за талию, и за руку, полностью лишая Максима возможности двигаться.              Максим почувствовал, как его полностью обездвижили. Прижатый к боку отца. Правая рука намертво зажата у живота. Левая безуспешно скребёт по спине отца. Попа беззащитно торчит вверх, и он НИЧЕГО не может с этим сделать.       — ОТПУСТИ МОЮ РУКУ! ЭТО НЕЗАКОННО! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ!       Отец никак не реагировал на крики Максима – просто продолжал методично шлёпать. Серия за серией. Ладонь обрушивалась то сверху, то по бокам, то снизу — по самому чувствительному месту. Максим дёргался, извивался, кричал, но ничего не помогало.       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! Пять сильных ударов прошлись по обеим ягодицам — методично, сверху вниз.       — Видишь? — отец говорил, тяжело дыша. — Вот так наказывают маленьких. А ты ведёшь себя именно как маленький. Орёшь, огрызаешься, не понимаешь слов.       — Я НЕ МАЛЕНЬКИЙ! — рыдал Максим.       — Тогда веди себя не как маленький! — отец продолжал.       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! Максим дёргался в захвате, пытаясь увернуться, хоть немного сдвинуться, но это было бесполезно. Он мог только висеть под подмышкой отца и чувствовать, как ладонь раз за разом обрушивается на его пылающую попу.       — Ты подверг опасности не только себя, — отец говорил, продолжая методично шлёпать.— Но и брата. Тринадцатилетнего мальчика, который тебе доверял.       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!       — Ты думал о нём, когда тащил его на ту станцию?       ШЛЕП! ШЛЕП!       — Думал о том, что он может погибнуть?       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!       — НЕТ! АЙ... — прошептал Максим сквозь рыдания. — НЕ ДУмал... ППРОСТИ... ПРОстиИИ, ПАаАП... ВСЁ, АЙ, ПЕрестАНЬ.       Но отец был неумолим. Максим отчаянно дёрнулся всем телом, пытаясь вырваться. Это было невыносимо — попа горела так, будто её опустили в кипяток. Каждый новый шлепок приземлялся на уже пылающую кожу, и боль становилась всё острее, всё невыносимее.       — Не смей вырываться!       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! Четыре сильных шлепка обрушились на нижнюю часть ягодиц — самое чувствительное место.       — АААА! ПАПА, ХВАТИТ! — Максим завыл во весь голос. Боль была ослепительной. — Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ОБЕЩАЮ! ХВАТИТ, ПОЖАЛУЙСТА!       — Ещё нет.       ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!       После сорока шлепков рукой попа пылала ярко-красным — ровный, горячий румянец покрывал обе ягодицы. Кожа начинала припухать, гореть. Максим рыдал безудержно, обмяк в захвате отца.       — А теперь, — отец остановился, отпустил Максима, — ты ляжешь поперек кровати. На живот, подушку под бёдра. И получишь то, что заслужил по-настоящему. Понял?       — Не хочу... — прошептал Максим сквозь рыдания.       — Я не спрашиваю, хочешь ли ты или нет. Иди на кровать. Сейчас.       Максим, шатаясь, отошёл от отца. Попа горела так, что каждое движение отзывалось болью. Он подошёл к кровати, стянул трусы с лодыжек, лёг на живот поперёк матраса, подложил подушку под бёдра. Ноги свисали вниз, а попа оказалась на краю кровати — ярко-красная, припухшая, выставленная для дальнейшего наказания.       Отец молча взял ремень со стула. Сложил вдвое. Встал сбоку от кровати. Посмотрел на уже наказанную попу — и на мгновение закрыл глаза, собираясь с духом.       — Максим, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я делаю это в первый раз в жизни. Мне очень тяжело. Ты мой сын, и я люблю тебя больше жизни. Но я обязан это сделать. Ты должен понять, насколько серьёзно то, что ты натворил.       Максим всхлипывал в подушку, вцепившись в простыню.       — Будет тридцать пять ударов ремнём, — продолжал отец, и Максим задрожал всем телом. — Ты будешь считать каждый удар вслух. Громко и чётко. Если собьёшься — начнём сначала. Понял?       — Тридцать пять... — прохрипел Максим. — Папа, это слишком много... я не выдержу...       — Выдержишь, — жёстко сказал отец. — Вы стояли на площадке между вагонами. Вцепились в поручни как мартышки. Поезд тронулся. Если бы работник не увидел вас в последнюю секунду, если бы не остановил состав — через минуту вас бы убило встречным поездом. Если бы вы доехали до того узкого места, то между составами было бы тридцать сантиметров, Максим. Толщина подушки. Тебя бы просто стёрло в порошок. Ты понимаешь? Один миг — и ни тебя, ни Артёма не было бы. А тридцать пять ударов — выдержишь. И запомнишь на всю жизнь.       Он поднял ремень.       — Начинаем.       СВИИИСТ — ШЛЁП! Ремень с размаху обрушился поперёк обеих ягодиц — точно по середине, поверх уже красной кожи. Максим взвыл, дёрнулся всем телом.       — СЧИТАЙ! — рявкнул отец.       — Р-РАЗ! ААААЙ! — прокричал Максим сквозь слёзы.       СВИИИСТ — ШЛЁП! Чуть выше первого удара.       — ДВА! БОЛЬНО, ПАПА! ОЙ-ОЙ-ОЙ!       — А тебе не было больно стоять на той площадке? А Артёму?       СВИИИСТ — ШЛЁП! Точно по складке между ягодицами и бёдрами.       — ТРИ! АААА! — Максим инстинктивно дёрнул ногами, пытаясь увернуться.       — Лежи смирно! — приказал отец.       СВИИИСТ — ШЛЁП! Чуть ниже предыдущего удара.       — ЧетыЫЫЫре! ОООЙ! — голос сорвался на визг.       — Ты втянул его в это, — продолжал отец, методично работая ремнём. — Давил на него. Называл трусом. Манипулировал. Заставил пойти против воли.       СВИИИСТ — ШЛЁП! ШЛЁП! Отец сменил угол и начал опускать удары ниже ягодиц, по верхней части бедер. Там кожа была нежнее, и боль стала просто невыносимой, режущей.       — ПЯТЬ! ШЕСТЬ! паПА, НЕ НАДО! ХВААААТИТ! — голос задрожал, перешел на всхлипывание.       — Артём всю дорогу до станции сомневался. Хотел отказаться. А ты всё давил и давил.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       — Семь! ОЙ-ОЙ-ОЙ! ПроСТИ МЕНЯ! — Максим извивался на кровати.       СВИИИСТ — ШЛЁП! По нижней части ягодиц.       — ВоСЕМЬ! АААА! — руки вцепились в простыню так, что побелели костяшки.       — Умереть в пятнадцать лет, — отец продолжал, и голос дрожал. — Не пожить. Не увидеть мир. Не влюбиться. Не создать семью. Всё — конец.       СВИИИСТ — ШЛЁП! ШЛЁП! Два удара подряд — один по центру, второй по складке.       — ДЕвять! ДЕСять! БОЛЬНО! — Максим попытался ползти вперёд, уйти от ремня. Отец молча удержал его за бедро.       — И всё из-за чего? Из-за TikTok? Из-за лайков? Из-за того, что захотелось адреналина?       СВИИИСТ — ШЛЁП! Снова по складке — там, где будет больнее всего сидеть.       — ОдиннАААдцать! ХВАТИТ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!— Максим попытался перевернуться, увернуться, но отец удержал его за плечо.       — Лежи, я сказал!       СВИИИСТ — ШЛЁП! ШЛЁП! Два удара пришлись по бокам ягодиц.       — ДвенАААдцать! ТринАААдцать! НЕ НАДО! — Максим захлёбывался рыданиями.       Правая рука Максима инстинктивно полетела назад, пытаясь прикрыть горящую попу.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       Ремень больно задел пальцы и ударил поверх руки по попе.       — АААААЙ! ЧетырнАААдцать! ИЛИ... ТРИНАДЦАТЬ?! Я НЕ ПОМНЮ! — Максим задыхался от рыданий, сбился со счёта, тряс обожженной рукой.       Отец остановился. Опустил ремень. Он тяжело дышал. Посмотрел на результат: вся область от поясницы до середины бёдер была покрыта ярко-багровыми, пухлыми полосами. Кожа натянулась и блестела от сильного отёка.       — Сбился, — сказал он спокойно. — Начинаем сначала.       — НЕТ! — завыл Максим, пытаясь приподняться. — ПАПА, НЕ НАДО! НЕ МОГУ! ПРОСТИ! ПРОСТИ! БЫЛО ТРИНАДЦАТЬ!       — Ты только что сказал, что не помнишь, — твёрдо ответил отец, укладывая сына обратно. — Надо было считать внимательнее. Руки держи перед собой, а не назад суй. Ложись. Приготовься.       — ПАПА, Я НЕ МОГУ! НЕ БУДУ! НЕ ХОЧУ! — Максим попытался сесть, встать.       Отец крепко прижал его к кровати рукой за спину.       — Ляжешь. Сейчас же. Или после ремня добавлю ещё розги, — голос был непреклонным.       Максим, рыдая безудержно, обмяк, перестал сопротивляться.       — Приготовься. Начинаем сначала. Первый удар.       СВИИИСТ — ШЛЁП! Ремень обрушился поверх уже существующих полос.       — ОДИН! ААААААА! — завыл Максим, вцепляясь в простыню изо всех сил.       Отец начал сначала — методично, безжалостно. Максим дрыгал ногами, извивался, но руки держал — вцепился в простыню, понимая, что если сорвётся, будет ещё хуже.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       — ДВА! ОЙ! БОЛЬНО! паПАА! — голос дрожал.       — Ты прогулял школу. Врал. Огрызался матери. Кричал на неё. На женщину, которая родила тебя, вырастила, любит больше жизни.       СВИИИСТ — ШЛЁП! ШЛЁП!       — ТРИ! ЧетЫЫЫре! — Максим дышал рывками, задыхаясь.       — Орал на меня. Послал меня. Своего отца.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       — ПЯТЬ! ШЛЁП! ШЕСТЬ! ШЛЁП! СЕ-е-емь! ПРОСТИИИ! НЕ ХОЧУУУУ! — голос сорвался на визг.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       — ВОсемь! ОЙ-ОЙ-ОЙ! — Максим попытался ползти вперёд, уйти от ремня. Отец молча удержал его за бедро, продолжил.       СВИИИСТ — ШЛЁП! По нижней части ягодиц и по складке.       — ДЕвять! ШЛЁП! ДеСЯЯЯть! НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! — рыдания стали безудержными.       — Ты думал только о себе, — говорил отец. — О своих желаниях. О своём адреналине. Никогда — о других.       СВИИИСТ — ШЛЁП!       После двадцатого удара попа и верхняя часть бёдер стали тёмно-багровыми. Полосы накладывались друг на друга, образуя сплошной отёк. Кожа лоснилась, натянутая и горячая. Максим почти не кричал — только считал из последних сил, всхлипывая.       СВИИИСТ — ШЛЁП! ШЛЁП! ШЛЁП! Отец работал ремнём размеренно, методично.       — ДвАААдцать шесть... двАААдцать семь... двАААдцать восемь... двАААдцать девять... триИИдцать... — Максим считал механически, голос превратился в хриплый шёпот.       Отец поднял ремень в последний раз.       — И последний. Тридцать пятый.       СВИИИИИСТ — ШЛЁЁЁП!       Последний удар — самый сильный — обрушился по нижней части ягодиц и верху бёдер.       — ТридцАААть ПЯяять... — выдохнул Максим и обмяк полностью.       Отец опустил ремень. Выпрямился, вытер пот со лба. Тяжело дышал. Максим лежал неподвижно, всхлипывая в простыню. Попа и верхняя часть бёдер были тёмно-багровыми, покрытыми крупными фиолетовыми синяками и пересекающимися полосами. Отёк был настолько сильным, что кожа блестела.       Отец присел на край кровати. — Максим, — сказал отец тихо, кладя руку на плечо сына. — Всё. Закончилось.       — Я знаю, что сейчас ты меня ненавидишь, — продолжил Отец — И я понимаю. Но я сделал то, что должен был сделать. Ты мог с братом погибнуть. Я не мог этого оставить просто так.       Максим молчал. Лежал неподвижно, отвернувшись, тихо всхлипывая.       Отец поднялся, поднял с пола трусы.       — Хочешь, можешь надеть трусы, — сказал он. — Хочешь — становись так в угол.       — Надеть, — глухо прошептал Максим.       Отец присел, осторожно надел трусы на ноги лежачего Максима, начал медленно поднимать. Когда ткань коснулась изувеченной попы, Максим застонал:       — Больно...       — Терпи.       Ткань впивалась в каждый синяк. Максим стиснул зубы. Отец натянул трусы, поправил резинку.       — Теперь в угол, — сказал он. — Встань.       Максим попытался встать — руки дрожали, ноги подкашивались. Он с трудом сполз с кровати, держась за матрас.       — Не могу стоять...       — Можешь, — твёрдо сказал отец, помогая сыну подняться. — Иди в угол.       Максим, шатаясь, поплёлся к углу. Встал, уткнувшись лбом в стену.       — Руки за голову, — сказал отец. — И думай. Думай о том, что если бы состав не остановили, ты бы сейчас не стоял в этом углу. Тебя бы просто не было.       Максим поднял дрожащие руки, сцепил их за головой. Молчал. Слёзы катились по щекам, но он не издавал ни звука.       Отец взял ремень и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.

***

"В спальне родителей"

      Артём сидел на кровати, прижавшись к маме так крепко, будто пытался слиться с ней воедино. Ольга обнимала его, гладила по голове, целовала в макушку, но чувствовала, как сын весь сжался, дрожит мелкой дрожью.       Из комнаты Максима доносились крики.       — АААААААА! РАЗ!       Артём вздрогнул так резко, будто его самого ударили. Зажмурился. Прижался к матери ещё сильнее.       — Мам... — голос дрожал, едва слышный. — Мам, это так больно?..              Ольга почувствовала, как сжалось сердце. Она крепче обняла сына, прижала его голову к своей груди, будто пытаясь защитить от этих звуков.       — Тише, солнышко, — Ольга крепче обняла его, прижала к себе. — Не слушай. Не думай об этом.       — Но я слышу... — всхлипнул Артём. — Мам, я слышу... Он так кричит...       — ВОСЕМЬ! БОЛЬНО!       Артём дёрнулся, закрыл уши ладонями, но крики всё равно пробивались — сквозь пальцы, сквозь стены, сквозь попытки не слушать.       — Мам, а мне тоже будет так? — он приподнял голову, посмотрел на мать заплаканными, испуганными глазами. — Мне тоже ремнём?       Ольга не знала, что ответить. Она гладила сына по щеке, вытирала слёзы, и сама чувствовала, как подкатывает ком к горлу.       — Я не знаю, милый, — тихо сказала она. — Папа решит. Но... но это будет больно. Ты должен быть готов.       — НЕТ! ПАПА, НЕ НАДО!       Артём всхлипнул, уткнулся лицом маме в плечо.       — Я не хочу... — прошептал он в её свитер. — Мам, я не хочу... Мне так страшно... Я думал, что папа будет просто кричать... Или... или поставит в угол... А он... он его так...       Голос сорвался. Артём заплакал — тихо, судорожно, всем телом прижимаясь к матери.       Ольга целовала его в макушку, гладила по спине, качала, как когда он был совсем маленьким.       — Я знаю, родной, — Ольга целовала его в макушку. — Я знаю. Но папа должен это сделать. Ты понимаешь, почему?       — Потому что мы могли умереть... — совсем тихо, почти неслышно произнёс Артём.       — Да, — Ольга крепче обняла его. — Потому что вы могли умереть. И папа... он так испугался. Мы оба испугались. Когда нам позвонили с вокзала и сказали, что вас сняли с электрички... Артём, я думала, сердце остановится. Я боялась, что если вдруг что-то случилось с вами.       Голос задрожал. Она прижала сына к себе, уткнулась лицом ему в волосы.       — "Крики Максима"       Артём сжался ещё сильнее. Его пальцы вцепились в мамин свитер.       — Папа любит вас, — продолжала Ольга, сама с трудом сдерживая слёзы. — Очень любит. И делает это не потому, что жестокий. А потому что боится. Боится потерять вас. Боится, что в следующий раз может быть поздно. Понимаешь?       — Понимаю, — всхлипнул Артём. — Но мне всё равно страшно... Очень страшно...       Крики стали тише, надломленнее. Максим явно выдыхался. Ольга почувствовала, как Артём напрягся, слушая.       — Ему так больно... — прошептал мальчик. — Мам, ему так больно... Я его слышу... Он почти не кричит уже...       — Да, — тихо сказала Ольга. — Ему больно. И тебе тоже будет больно. Я не буду тебе врать, Артём. Это будет очень неприятно. Но...       Она взяла его за подбородок, заставила посмотреть ей в глаза.       — Но ты останешься жив. Боль пройдёт. Синяки заживут. Но если бы поезд...       Голос сорвался. Она не смогла договорить. Прижала сына к себе, зарылась лицом в его волосы.       — Тридцать три... тридцать четыре...       — Последний. Тридцать пятый.       СВИИТИСТ- ШЛЕП       — Тридцать пять...       Наступила тишина. Артём медленно разжал уши, поднял голову, посмотрел на маму широко распахнутыми, заплаканными глазами.       — Всё? — прошептал он.       — У Максима — да, — кивнула Ольга, вытирая его слёзы. — Теперь... теперь твоя очередь.       Артём задрожал. Весь. Его лицо исказилось, он снова прижался к матери.       — Мам... — голос срывался. — Можно я ещё немножко с тобой посижу? Пожалуйста... Ну пожалуйста... Я... я не готов... Мне так страшно...       Ольга обняла его так крепко, как только могла. Погладила по голове, по спине, покачала.       — Конечно, солнышко, — прошептала она. — Сиди. Я с тобой. Я никуда не уйду. Мы посидим ещё немного. Хорошо?       — Хорошо, — еле слышно выдохнул Артём и обмяк в её объятиях.       Они сидели так, обнявшись, в тишине. Ольга гладила сына по голове, тихо напевала какую-то колыбельную — ту самую, которую пела ему, когда он был совсем маленьким. Артём лежал, уткнувшись ей в плечо, и тихо всхлипывал.       А в комнате Максима было тихо. Только еле слышные, надломленные всхлипы у стены.

***

"В коридоре"

      Отец вышел из комнаты Максима, прислонился к стене. Руки тряслись так, что он не мог их остановить. Ремень выпал из пальцев, упал на пол.       «Я выпорол своего сына. Оставил на нём такие следы... Господи...»       Он сполз по стене, сел на пол, обхватил голову руками. Тяжело дышал.       Через минуту открылась дверь спальни. Вышла Ольга, тихо прикрыв дверь за собой.       — Андрей... — прошептала она, опускаясь рядом. — Ты закончил?       — Да, — глухо ответил он. — С Максимом закончил. Теперь... теперь Артём.       — Он весь трясётся, — тихо сказала Ольга. — Слышал каждый крик. Прижимался ко мне, закрывал уши.       — Я знаю, — отец потёр лицо руками. — Я знаю, что это было страшно. Для всех. Но Максим... Он упёрся. До последнего. Не слышал слов. А Артём... Артём младше. Ему будет легче.       Он поднял с пола ремень, посмотрел на него.       — Артёму не ремень, — сказал он. — Твоя расчёска. Больно, но не так.       Ольга кивнула, прошла в спальню, вернулась с деревянной расчёской — широкой, тяжёлой.       Отец взял её, поднялся с пола. Вздохнул.

***

"В углу"

      Максим стоял, уткнувшись лбом в стену, руки за головой. Слёзы высохли, но внутри всё горело — и попа, и душа.       «Он выпорол меня. Ремнём. Как маленького. Как... как в Средневековье. При этом раздел догола, заставил лечь, держал... Унизил. Избил».       Руки сжались в кулаки.       «Ненавижу его. Ненавижу. Никогда не прощу. Никогда».       Но где-то глубоко, под слоями боли и обиды, пробивалось другое.       Понимание.       «Мы зацепились за электричку. Поезд поехал. Если бы не остановили... Встречный поезд. Нас бы не стало. Меня. Тёму. Мама бы нас хоронила. Папа бы...»       Слёзы снова потекли.       «Он прав. Я мог умереть. Мог убить брата. А он... он просто боялся».       Но признать это вслух — значит признать, что наказание было заслуженным. А он не гтов. Не сейчас.       Попа горела. Каждое движение отзывалось болью. Стоять было тяжело, ноги подкашивались.       Но Максим стоял. Молча. Обиженно. Злясь на отца и на себя одновременно.       И где-то в глубине уже начинало зарождаться то, что потом, через дни, недели, превратится в понимание и прощение.       Но не сейчас.       Сейчас он просто стоял в углу, ненавидя и понимая одновременно.