чуть-чуть правдивые сплетни

      Сегодня — особенный день.       Матушка-Царица.       Сегодня особенный день…       Так вышло, что все её бесхитростные попытки слиться с окружающей средой и изобразить из себя хамелеона даже в самом низкопробном театральном училище не дотянулись бы и до тройки: поэтому позавчера её поймали, застали врасплох и совершенно невзначай поинтересовались планами на пятницу, которые она совершенно невзначай, как шпион на допросе, выдала с потрохами своим блеющим «я-я свободна».       А говорят, как же кто-то может купиться на сыр в мышеловке…       Марина ненароком дергает рукой влево, и галстук на форме не распускается, а напротив, затягивается удавкой, отчего она удручённо вздыхает и оседает на постель, молча уставившись на понимающе закивавшую Василису. — С длинными ногтями невозможно жить, — жалуется лейтенант де Сегюр, шумно выдыхая через нос и пристально разглядывая собственные ладони. — Перед отъездом сделала специальный маникюр — знаешь, в институте мадам Люсьен есть прелестная мастерица, пообещала, что толком и не отрастут с каким-то особым слоем — не солгала, признаюсь, но…       Марина поднимает ладони перед лицом и поворачивает их тыльной стороной к соседке. — …но и поправить я их тоже не в силах. Будто бы стальные листы туда вложили.       Василиса ещё раз понимающе кивает, а потом, подтянув колени чуть ближе к себе, откладывает свой блокнот в сторону и поднимает на неё сонный взгляд. — Марина, ты прости, что я так встреваю… Но ты разве не опаздываешь? — О, нет-нет, не стоит беспокойства, — сообщает ей оперативница, с мягкой и усталой улыбкой беззвучно хлопнув себя по коленям. — Перед важным мероприятием я освобождаю себе весь день для того, чтобы справиться со всеми делами в графике. — Но… — Василиса чуть хмурится, а потом приподнимает брови и снова их опускает, поерзав глазами. — Пока что ты только два часа провела в постели. Возможно, я неправильно поняла, но… — Нет-нет, так и есть, — обречённо подтверждает Марина, прикрывая глаза и массируя веки костяшками пальцев. — Два часа раздумий в постели как раз были первыми в моём графике.       Угрх. Да, пожалуй, она не переборщила, когда с ангельским видом пошла отпрашиваться у Короленко на весь день — погружённый в собственные дела, он мигом вызвал у неё острый приступ вины где-то в левом боку — и тут же согласился, будто предоставив какую-то суетливую отмашку — правда, судя по тому, что после командир взвода поймал её за хвост прямо у самого выхода и уточнил дату — он точно о чём-то догадался.       Или нет! Очень хотелось верить, что нет, поскольку если он догадался, то, возможно, он начнёт строить какие-то предположения — а если эти предположения не совпадут с реальностью, то он, несомненно, задастся вопросами, а если он задастся вопросами —       ей не зря советовали лишний раз не думать. Как говорила Надя, «нет панацеи лучше от тревоги, чем быстрее делать ноги» — или она говорила это в тех случаях, когда, в очередной раз каким-то неуловимым образом подбив студентов на какую-то списывательную схему, выходила сухой из воды ровно за секунду до того, как всех с головой накрывало лавиной профессорского гнева? У неё был настоящий талант: как-то раз Надьен, — невзирая в буквальном смысле на все её укоряющие физиономии, которые Марина усиленно строила, — не поднимаясь с места, выторговала у старшекурсников какую-то элитную папиросу — и, не желая терять времени, предложила раскурить её прямо в уборной.       В это запретное место — подумать только, уборную для господ! — ! — Фобуа зашла без малейшего стеснения, ещё и с таким видом, будто бы ей был там знаком каждый угол — нервно постукивая каблуком, Марина, будучи добровольно-принудительно поставлена в таком очень странном месте, как какой-то «стрём» — или как это называлось? — в общем, она только и делала, что сгрызала по дурной привычке кожу вокруг ногтей и испуганно озиралась по сторонам с уверенностью, что по их душу скоро нагрянет преподаватель — нет, завуч — нет, сам ректор! — но коридор западного крыла был пуст и таким пророчил оставаться до конца занятия, с которого её, опять же, ужаснейшим образом вытащили —       от бойкого клацанья двери у неё подскочило сердце. — Очаровательные ручки — в очаровательные ножки — и бегом отсюда, — прошептала Надьен, подмигнув, и, вопреки своим же словам, начала бойко, но равномерно вышагивать в сторону перехода на центральный уровень.       Марина тогда растерялась — так бегом или шагом — и как взять-то руки в ноги или что там ей насоветовали, — обернувшись, Надьен шикнула, и худо-бедно, но хоть как-то ей удалось сравняться с подругой. — А-а теперь — на-аправо, — посоветовала Фобуа всё таким же приглушенным голосом, остановившись перед дверью с какой-то чумазой табличкой, еле-еле державшейся на одном гвозде. — Эта лаборатория для тестирования артефактов, и она давно закрыта на ремонт, Надьен, — встряла Марина, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Это лаборатория для тестирования моих планов, и для меня она всегда открыта, Мариш, — мягко цокнув языком, подруга потянула дверь на себя и, как-то поддев её носком ботинка снизу, добилась многозначительного щелчка и тут же юркнула внутрь, поманив её рукой.       Стоило ей последовать за Надей и под пристальным надзором мягко-мягко прикрыть вход в их убежище, как за дверью раздался глухой и напряжённый топот и чьи-то восклицания. — Ай, ай, какая боль, какая боль… — полупропела Надьен, бойко запрыгнув на парту и покачав ногами. — Как же так — несчастным студентам уготовано получить по их несчастным задницам за нарушение устава!       Она артистично прикрыла лицо рукой, а потом, резко взмахнув ладонью в сторону, продемонстрировала выскочивший откуда-то из рукава портсигар.       Ещё шире улыбнувшись, она клацнула крышкой и продемонстрировала его содержимое. — Ты… украла? — вздрогнувшим голосом поинтересовалась Марина, едва переводя дух после таких душевных терзаний. — Не украла, а уберегла, — хмыкнув, поправила её Надьен, закидывая ногу на ногу и чуть наклоняясь вперёд. — Уберегла их от ранней смерти от легочной недостаточности. — Надя. — Ой, да знаю я, как меня зовут, чай, память не девичья, — хихикнула подруга, ловким движением пряча свою добычу в очередной укромный карман. — Объясню на пальцах, и даже не на всех — во-первых, допрашивают у нас всех поодиночке, чтобы никто друг друга не прикрыл, да и обыскивают в случае чего — тоже. Они ка-ак на-ачнут ругаться, как начнут грызться, как две графини за одного герцога, как повыдирают друг другу волосы за то, кто нычку-то припрятал — и правды ни-ког-да не узнают. Во-вторых, дело-то я благородное сделала — меньше никотина — меньше радости — тьфу, меньше гадости в жизни!       От осуждающего взгляда её это не уберегло, и Надьен, закатив глаза, скорчила виноватую рожицу. — Царица нарекала нам… — Кабы я была Царица, я б садилась всем на лица, душенька, — парировала Фобуа, криво улыбнувшись. — …зачем? — Ох, молю тебя, не задавайся этим вопросом — у всех нас свои прихоти, — ещё более загадочно прищурившись, Надьен ловко и бесшумно спрыгнула с парты и прошествовала в её сторону, мимолётно подцепив её за плечо и легонько раскрутив. — И, кстати, в-третьих — я действительно благородна! Свою находку пожертвую в сиротский приютик — пусть диточки порадуются.       …невыносима. Она была по-своему невыносима — но в каком-то хорошем смысле, если так можно выражаться. Надьен была авантюрной, но вместе с авантюризмом под руку идёт смелость; Надьен была нахальной, но к нахальству в супруги — уверенность; Надьен была — почему «была»?       Она давно её не видела, и она скучает. Нет никакой обиды на то, что другие скучают чуть меньше — в конце концов, Фобуа можно было назвать отшельницей, и каких-то особо близких связей она не заводила — достаточно было того, что даже в их путешествии, в самом-самом начале, она уже успела выкрасть у Владимира портсигар — у неё их была, что ли, целая коллекция? Она, в целом, готова была бы всерьёз в это поверить.       К слову, лейтенант Разумовский сие происшествие упорно игнорировал ещё дня три-четыре, пока с равнодушным вздохом не пожал плечами и не закрепил статус пропажи чем-то в духе философского «приобретая, теряем, теряя — приобретаем», которое от количества повторяющихся слов заставило мозг Марины чуть-чуть подогреться — Надьен, лениво зевнув, уточнила у него пару деталей и, ахнув, постучала пальцем по виску, нахмурившись. — Кажется, я что-то такое видела где-то недалеко от… — Надьен, — строго поправил её Разумовский, почти что угрожающе наклонившись к ней поближе. — Ты опять меня на деньги разводишь? — Тебя на деньги грех не развести, — сообщила Надя, надувшись, и с явным недовольством вернула товарищу его собственность. — И вообще, тебе ж совсем без надобности… — Что мне без надобности — не тебе судить, Надя, — и Фобуа, изобразив нервный тик, быстро отпрыгнула куда-то в сторону для надёжности. — Как известно… — …не имея, плачем, потерявши, плачем? Или ты хотел добавить что-то другое — прости, мой глупенький маленький мозг не переваривает таких умных вещей, у него тотчас же наступает ужасное несварение. И я начинаю говорить ужасно страшные и страшно ужасные вещи!       Надьен многозначительно хихикнула, подмигнув Владимиру, который с явно помрачневшим выражением лица вспомнил о каких-то таких «ужасно страшных вещах». Или о «страшно ужасных» — без особой разницы, потому что Надьен к тому времени уже растворилась в пространстве, не оставив и следа после своего очередного преступления. — Я же ей дам, если ей нужно, — недовольно проворчал Разумовский, безразлично складывая портсигар куда-то во внутренний карман. — Я думаю, ей нужно не это, — деликатно заметил Валера, до этого с любопытством наблюдавший за разворачивавшейся пьесой издалека. — Понимаешь, в случае острой нужды в… — Сейчас у меня начнётся несварение, — оборвал его Володя, прикрыв лицо рукой и устало потерев переносицу.       Она сама потом подошла и попыталась как-то обелить репутацию подруги, получив в ответ безэмоциональное «да забей, Марина, не твоё ж дело» — и только после порции ещё более деликатных уточнений она наконец успокоила свою совесть полученным «не обижаюсь». — Он, к слову, действительно подолгу не обижается, хоть так и не скажешь, — добавил Валера, как-то заговорщически окинув взглядом своего товарища. — Я могу заметить, что… — Вот это вот уже без меня, — отрапортовал Разумовский и поспешил ретироваться.       Валера не стал продолжать: с лёгкой и доброй улыбкой объяснил ей, что ей не стоит так сильно выгораживать подругу, потому что всё и так в порядке, а дополнительные дискуссии привлекают к ситуации только ещё больше ненужного внимания — вот он и решил предотвратить дальнейшие разговоры, «пока те не зашли, куда негоже». — Прости меня, что так вклинился, — сообщил он ей, добродушно опустив плечи и каким-то образом мигом смягчившись во всех чертах. — Нет-нет, всё в порядке, — откланялась Марина, натягивая неловкую улыбку. — Вы наоборот, то есть, ты наоборот меня выручил — тут благодарить и извиняться стоит мне —       и всё в таком духе. Она точно и не вспомнит, сколько раз выгораживала подругу перед другими, и не вспомнит, нуждались ли эти «другие» в импровизированном адвокатском процессе — никто не сближался с Надьен не потому, что кто-либо питал к ней особую неприязть —       скорее Надьен предпочитала более узкие компании — человека на два максимум. — Тебе они не по душе? — поинтересовалась она однажды у подруги, обеспокоенно сводя уголки губ книзу — Надьен, изогнув бровь, изучающе уставилась в её лицо. — Нет, нисколько, — наконец откликнулась она, звуча как-то поразительно спокойно. — Всех люблю и обожаю: сама погляди — ничего любознательнее разговоров с Володей я в жизни не слышала, ни один преподаватель мне так память не грузил, как этот товарищ — Катя такое солнышко, что мне аж немного голову припекло; Витя — чистая душенька, и такое прозвище я не просто так говорю; у Васи такой бурный нрав, что у меня аж рядом камни в почках активизируются, терапия такая выходит — ну а Андрей, писаный красавец, мне аж стоять рядом неловко — как-то всякий раз хочется куда-то съебаться. Наташа — любовь моя, а говорят не зря — любовь зла, Лизавета очаровательна, как сумерская кобра, и я говорю только про гибкость! Ты когда-нибудь видела сумерских кобр?       Надьен поглядела на неё с улыбкой, которая сползла с лица, как свежая, чересчур водянистая краска. — Да-а, — протянула она, отвернувшись и начав как-то интенсивно раскладывать вещи. — Не нравится тебе, когда я так говорю, вижу и одним, и другим глазом. — Да, не нравится, — крепнущим голосом подтвердила Марина, стойко распиливая спину подруги взглядом. — Зачем ты так? — Зачем? — как-то стыло и пусто повторила Надя, замерев с чуть вздрогнувшими руками над своей косметичкой. — А-а, да так. Что на уме — то на языке, а на уме у меня одни… — Не говори так о себе.       Подруга склонила голову и как-то тяжело вздохнула. — Они хорошие люди, — неуверенно добавила Марина, вкладывая в свой голос чуть больше беспокойства — и Фобуа сухо рассмеялась. — Да, Мариш, хорошие. В этом-то и проблема. — Ты тоже хороший человек. Знаешь, не будь ты хорошим человеком — я бы не была с тобой близка. — Со стороны, получается, и вправду видно лучше, трава зеленее, а небо голубее? — с рассеянным смешком отозвалась Надьен, как-то напряжённо опустив плечи. — Надеюсь, принцесса, ты права.       …раскрытая пудреница мелькает отблеском серебра, и Марина вглядывается в неё с почти пугливым любопытством: стоит ли наносить на себя лишние слои макияжа, при такой-то жаркой погоде? С одной стороны, день особенный, и его нужно чем-то выделить, и рука сама тянется к маркеру-кисточке, нарисовать себе на веках длинные, в лучшем случае отдалённо ровные стрелки — с другой, ей, на самом деле, наверное, не очень-то и хочется — разве что какой-нибудь лёгкий блеск на губы — так, для приличия! Не больше! (…они готовятся к публичному выступлению: Карина, зевая, почесывает нос и перекрикивается с мальчишками внизу через окно; Надьен, с легко подведёнными глазами, — ей так идёт этот стиль! — рассматривает змеиный узор на собственных ногтях, напоминающий драконью чешую. …сама она задумчиво вянет над палеткой, в которой мерцают шампанским блёстки и чуть более приглушённые, кофейные тона — толком красивого макияжа у неё так и не выходит, а всё, что делала подруга-горничная, так, поверхностное замазывание пубертата — Надя тянет тонкую улыбку к ушам и что-то тихо бормочет себе под нос. — Да, да, знаю, — вздыхает Марина, откладывая в сторону длинную кисточку. — Я бы хотела, но не представляю, как это правильно сделать. — Если хочешь, помогу, принцесса, — отзывается Фобуа, словно бы так выжидая просьбы. — Но ты и так безупречна. …тихо и про себя она в ответ ей только смеётся и встречается глазами с отражением в зеркале. Отражение кажется ей приятным).       Марина собирает волосы в короткий хвост, не перевязывая резинкой, и волосы как-то совершенно по-обычному и неэффектно распадаются по плечам; они абсолютно прямые, и светлые кончики почти что сливаются с воротником рубашки, не будь у них приятно-сливочного тепла в оттенке; завязанный галстук-бабочка кажется единственным ярким лазурным всплеском на общем фоне.       Больше всего ей нравятся собственные глаза: в них прозрачно-изумрудный бриз, и она чуть-чуть подчёркивает его почти невесомым взмахом кисточки с тушью. — Тебе очень к лицу, — заботливо дополняет Василиса, всматриваясь в то, как она скрючилась над зеркальцем пудреницы — и Марина ей приглушённо и мягко, коротко смеётся в ответ. — Спасибо тебе! — щелчок крышкой, приподняться — она и так… и так выглядит хорошо, вот так! Мама рассказывала, что положительные аффирмации помогают — не то, чтобы она будет сейчас вслух зачитывать себе лекции, но пары добрых фраз будет достаточно.       Не на смертную казнь же она отправляется! Ну, почти что. В целом, всё на месте: брюки не стали устраивать подлость и рваться в каком-нибудь неприличном месте именно перед выходом (возможно, придерживают сюрприз до кульминации); рубашка выглядит выглаженной и чистой, воротник сидит, как надо, даже непослушные локоны не стали прилипать к скальпу и чувствуются какими-то воздушными. И у неё в запасе ещё целых двадцать минут до назначенного часа!       Осталось только понять: ей выйти или за ней зайдут? Кажется, они забыли прояснить этот момент… А вдруг её ждут за кулисами? Тогда нельзя заставлять ждать, нужно выйти самой — и, сама того не замечая, Марина накручивает микроскопические круги туда-сюда, огибая собственную постель в порыве размышлений. — Мне проверить? — интересуется Василиса, опираясь ладонями на кровать и приподнимаясь — оперативница рьяно останавливает её суматошными взмахами руками — нет, ну как же, а если это окажет какое-то давление? Неужели придётся заставлять Василису стоять, как городничего, на страже её палатки, когда она может спокойно отдохнуть, лежа на мягком покрывале — и только троекратные «всё хорошо, всё хорошо!» приводят Марину в порядок и заставляют неловко улыбаться.       Паника — это самое дурацкое чувство на свете.       На всякий случай просмотрев через зеркало, чтобы ни один подлый карман не оказался смят вовнутрь или вовсе вывернут, Марина собрала волосы на затылке и чуть встряхнула ими ещё раз, и те от количества процедур окончательно завяли и издали, судя по всему, свой последний неслышный вздох.       …ничего страшного. Она не переборщила. Сейчас даже сможет немного проветриться, и всю нервозность с неё наверняка мигом сдует, — и с этой воодушевляющей мыслью, в последний раз предприняв попытку удавиться собственным галстуком, лейтенант де Сегюр гордо делает шаг за пределы палатки, напоследок прощается с Василисой, поворачивает голову направо и проглатывает затихающий конец предложения, как последний ужин. — Добрый день, — совершенно непринуждённо приветствует её ах-ты-ж-ну-как-так-Николай Левитан, который то ли ожидает её у палатки последние десять минут и наслышался тех многоярусных симфоний, которые она простукала своими каблуками — либо, что ещё хуже, оказался тут задолго до этого и явно уловил её чрезмерно громкое «ыа-», когда на одной из трёх пар колготок поползла хищная, предательская стрелка.       Он замечает её скисающую, но всё ещё стойкую улыбку и деликатно информирует о том, что пришёл всего лишь чуточку заранее и буквально долю секунды назад — что ж, десять минут до действительно считаются бонтоном. — Всё в порядке, — заверяет она, чувствуя, как затылок начинает возмутительно чесаться — дальше должна была последовать ещё какая-нибудь реплика, но в голову она не лезет, потому что там, судя по всему, совсем не осталось вакантного места: а ведь она старательно продумывала варианты событий перед сном, и, видимо, сегодня вечером будет заниматься тем же самым, только в реверсивном порядке. — Если вы не против, Марина, я предложу вам немного удалиться от лагеря, а по пути я посвящу вас во все самые секретные планы, — несмотря на привычный, ничем не обеспокоенный вид, звучит Николай чуточку более деликатней, чем обычно, и, возможно, такая перемена связана с тем, что лицо у неё какое-то похоронное. — Иначе нам грозит внеплановая и незарегистрированная слежка, которая уже успела семь раз переспросить, зачем же я надел рубашку.       Она искренне, но чуть нервно хихикает: честно говоря, кандидатур на такую миссию достаточно для того, чтобы не угадать с первого раза. Рубашка, кстати, ему идёт — почему-то не выглядит слишком официальной, возможно, из-за мягкого чёрного цвета или того, что пуговицу на воротнике и ещё одну ниже оставили не застёгнутыми — в целом, встреть она его на улицах Свят-Софийска, то могла бы принять и за неторопливо шествующего в какой-нибудь игорный клуб джентльмена.       Она издаёт какое-то затихающее «да-да, конечно», и Николай крайне учтиво делает вид, что не замечает, как она копается в своих же разрозненных мыслях и едва ли не спотыкается о собственную ногу.       Мыслей много. В первую очередь о том, как бы не опозориться — ничего страшного, наверное, из этого и не выльется, и всё в нашей жизни не смертельно — но ей очень не хочется добавлять к своему образу каких-то неприятных ассоциаций. Кажется, что из-за веса события они залепят её всю, как новогоднюю ёлку, и оттенят своей свежестью более скромный, но стабильный фон. — Не волнуйтесь, — вполголоса и даже, кажется, заботливо советует ей Коля, останавливаясь и дожидаясь, пока она продерётся через невовремя подвернувшийся каблук, продолжая отмахиваться от его поддержки. — Уверяю, я сам волновался так, что у моего соседа начался продолжительный сеанс негодования на то, что дышу я слишком громко и мешаю ему досыпать пятый сон. — Это правда? — уточняет она на всякий случай, и Коля крайне серьёзно кивает, пряча руки за спину.       Путь обходной и не из тех, что ей давно знакомы: Пиро Агент излагает ей краткую программу так непринуждённо, будто бы просто рекламирует ей какую-то театральную программку, и она несколько раз исправляет «свидание» на «встречу», вызвав то скорбный полувсхлип, то полувсхип уже смешливо-истерический; они выходят на огромное плоскогорье, которое на горизонте сменяется ухабистыми холмиками, похожими на детскую горку — вверх-вниз, вверх-вниз, — изумрудная трава под ногами сменяется голубовато-серой, наверное, от перенасыщения влагой или особого климата — из груди вырывается довольный выдох, когда снизу раскидывается земля Народа Родников: лагуна испещрена островками, и кажется, будто когда-то всё это было бескрайним океаном, которому до сих пор снятся шумные, безжалостные волны. Ручьи тянутся между холмами, как лента в руках гимнастки, образуя озерца, в которых она улавливает подпрыгивающих кохолозавров — и деревья между ними прорастают, как кораллы, тянущиеся через легкий туман к солнцу.       Ей хочется вдохнуть солёный морской воздух полной грудью.       Марина извиняется за своё промедление, и её переубеждают в любых неудобствах — когда они спускаются ниже, в зарослях всё высящейся и высящейся травы мелькают знакомые соцветия, и Левитан тоже ненадолго задерживается, кажется, высматривая что-то внизу. Лейтенант де Сегюр прищуривается, присаживаясь и подначивая своего сопровождающего поступить так же: кажется, тут растет клевер. — Вам нравится? — осторожно интересуется она, получив в ответ молчаливое, одними губами передразненное «вам» — Марина слегка дуется, и усмешка её собеседника перетекает в улыбку помягче. — Нравится, — кивает Левитан, продолжая бережно перебирать между пальцев хрупкие стебли. — Вообще, знаете, говорят, что клевер приносят удачу и все дела — ну а моя бабуля говорила, что клевер наклоняется перед ненастьем, прямо стоит перед бурей, если в процессе распрямления — то это к дождю, а если я наступлю на её грядки — то это к скорой травме. Если задуматься, пожалуй, что бы растение ни сделало, какая-нибудь головомойка нам обеспечена. — О, — вспоминает она, подходя чуть ближе. — Мне говорили, что ромарины нужно высаживать у порога, потому что они защищают дом; быстрое цветение розы — к переменам, а осыпавшиеся лепестки — к гостям… Правда, мне кажется, толкований так много, что один и тот же цветок приобретает тысячи значений.       С легким смешком с ней соглашаются — Николай распрямляется, непринуждённо складывает руки в карманы и кивком головы приглашает её продолжить путь. — Знаете, клевер на самом деле — очень стойкое растение. Вообще я знаю про них чуть больше, чем про правила хорошего тона, а про них я знаю почти ничего — но, говорят, даже если клевер полностью высохнет сверху, одного живого корня хватит для того, чтобы возродиться заново. Забавно, насколько сильно одно маленькое растение может бороться за жизнь. К слову, именно поэтому я без букета. Прослушав парочку крайне трогательных историй из мира биологии, я не смог поднять руку на столь прелестную природу — увы, местные флористы обделили меня своим вниманием, и сколько бы я ни скитался, мне не удалось наткнуться ни на одного из них. Понимаете, насколько старательно они прятались, Марина?       Она шутливо и невесомо бьёт его по плечу, кратко напоминая о том, что кто-то обещал ей придерживаться дружеской обстановки.       Коля изображает максимально раскаивающийся вид до тех пор, пока она наконец не сдаётся и не бурчит недовольное «ладно-ладно, пусть так, я вас простила» — и тотчас же совершенно бесцеремонно расцветает в довольной улыбке. — Вам совсем не стыдно? — любопытствует она, прищурившись и чуть сведя брови к переносице. — Признаться — нисколько.       Пара взмахов длинными ресницами — и к чему, скажите, мужчинам такие! — и самый невинный вид заставляют её пробурчать что-то, что должно быть недовольным, но выходит совсем наоборот.       Весь дальнейший путь она уже не скрывает своего нетерпения и идёт чуть-чуть быстрее, не дожидаясь того момента, когда можно будет окунуться в море. На самом деле, она искренне старается не восхищаться слишком сильно, но она, кажется, в последний раз купалась аж года три назад — нет, Семеро, нет, в смысле в море, в море купалась — потому что в Снежной оно слишком холодное, и подходит разве что для моржей, кого ни подразумевай под этим словом — и в редкие три месяца, пригодные для купания, пляжи забиты настолько, что даже чайки с трудом подбирают упавший хлеб, протискиваясь через несокрушимые горы гостей.       Стоит им приблизиться к доске объявлений, украшенной пёстрыми ленточками и советами посетить ближайшие достопримечательности с сложнопроизносимыми именами, как Левитан останавливается и делает в её сторону приглашающий жест ладонью, подзывая её подойти чуть ближе. — Несмотря на все мои таланты, миледи, я не в силах во всех красках расписать все прелести Народа Родников так, как сделает это одна моя подруга, — улыбаясь, разъясняет Коля, оперевшись на дубовое ограждение спиной спиной. — Не волнуйтесь: человека доброжелательнее в Натлане вы вряд ли найдёте, поэтому не стесняйтесь задавать ей любые вопросы. Она встретит нас тут, на берегу — но если вдруг вы почувствуете себя дискомфортно — подайте мне знак. — Например? — уточняет Марина, с любопытством разглядывая бумажных змеев, которые словно вот-вот и сорвутся со своих ошейников и улетят в безоблачное небо. — Можете послать мне воздушный поцелуй, — получив скошенный взгляд, Левитан быстро поправляется и предлагает ей альтернативы: — Или просто подмигните, или трижды деликатно прокашляйтесь, или всё и сразу.       Чьё-то чужое троекратное покашливание заставляет её вздрогнуть и резко обернуться на каблуках. — Так и знала, что мою репутацию будут безбожно очернять! — бойко оглашает чей-то приподнятый голос, и Марина узнаёт в его обладательнице одну из Шести воинов Натлана — голубоволосую, чуть подзагорелую девушку в пляжном костюме. — Дорогая гостья, предупреждаю: если этот подозрительный молодой человек будет как-то доставлять вам беспокойство, просто маякните мне, — проводница бойко сжимает-разжимает ладонь в кулак и морщит нос, — и я разберусь с ним за три — нет, два счёта! Никто не смеет обижать дорогих гостей нашего курорта. — В прошлый раз, кажется, и я удостоился этого титула, — почти опечаленно отвечает ей Коля, помахав ладонью в знак приветствия. — Меня успели понизить? — Прямо сейчас! — оптимистично подтверждает её новая знакомая, протягивая ладонь. — Муалани, приятно познакомиться!       Марина оперативно пожимает ей руку, кивая, будто она — на ответственной дипломатической встрече, и не должна опозорить свою сторону переговоров — но Муалани, проглотив её имя, полушепотом повторяет фамилию и чуть призадумывается — и вмиг расслабляется, и на её лице не остаётся и тени каких-то сомнений. — Я буду вашим гидом на территории курорта Народа Родников, — оповещает она, качнув головой в сторону самого большого здания, напоминающего выброшенную на берег ракушку. — Следуйте за мной, задавайте любые вопросы, которые у вас возникнут, не стесняйтесь всё трогать и разглядывать и, что самое главное — наслаждаться своим отдыхом! За мной!       С этим боевым кличем Муалани разворачивается и начинает ловко лавировать меж толпящимися туристами и местными, столь же активно пропагандирующими все блага своей родины; пока они неторопливо семенят за бойким гидом, девушка бегло знакомит их — хотя, как предполагает Марина — скорее, её одну — со всей основной информацией, которую оперативница пытается всосать в себя, как какую-нибудь университетскую лекцию. — У нас распространены постройки полуоткрытого типа, — информирует их Муалани, ловким взмахом руки заставляя свернуть голову куда-то вправо, где разместился одинокий и удалённый от основной дороги бунгало. — Простой и ненавязчивый стиль декора, всё из древесины белокаштанного дуба и руками местных мастеров! Мы очень волнуемся о том, чтобы наши гости чувствовали себя максимально комфортно во время отдыха, поэтому и цветовая гамма нашего архитектурного стиля выбрана в соответствии с особенностями восприятия человеческого глаза! Изначально, к слову, для вот таких вот маленьких навесов, смотрите чуть правее, нет, ещё чуть-чуть правее — да! Изначально для них использовались списанные доски для плаванья, а с их вершин спасатели наблюдали за горячими источниками и бассейнами для предотвращения несчастных случаев — но посетителям так понравился этот элемент, что мы стали использовать его в качестве построек отельного типа. Мы в целом любим перерабатывать уже списанную аппаратуру в предметы интерьера — кажется, это очень аутентично, и если вы захотите, загляните к Нинану, у него должны быть какие-нибудь последние поделки!       О, а, ага, хорошо — Марина старается незаметно проморгаться, потерев глаза — ей, чуть более привыкшей к блекло-сдержанной гамме столицы, выбранные сочетания цветов всё равно кажутся немного вызывающими — но не в плохом смысле! Изучать чужую культуру — это очень интересное занятие, и, вдобавок, избавляющее её от необходимости открывать свой рот, но…       …Муалани, пожалуй, чуть-чуть подзабыла, что у них и вовсе было такое право: по крайней мере, впервые за долгое время она наблюдает за тем, как в диалоге с кем-то Николай Левитан выступает всего лишь молчаливым слушателем. Поймав на себе её взгляд, он вопросительно приподнимает брови и улыбается так, будто только что прочитал её мысли — торопливо покачав головой, Марина показывает ему большой палец вверх.       Дорога, по которой они идут, по краям залита голубо-бело-оранжевыми полосами, имитирующими движения волн; совсем недалёко от неё, в редкой зелени, прячутся морские звёздочки, а дети, устроившись на раскрашенных деревянных ящичках, болтают, свесив ноги к воде. — А, точно, я совсем забыла пересказать вам весь план на сегодня, — внезапно поймав вдохновение, вспоминает Муалани, поднявшись по ступенькам и вовремя остановившись, позволив им замедлить шаг и не сбить с ног пробегающих туристов. — Перво-наперво я бегло познакомлю вас со всеми нашими сувенирными магазинами, к которым вы сможете вернуться в свободное время — чуть-чуть помогу освоиться в воде, в зависимости от того, чем вы предпочтёте заниматься — и после отведу вас в «Золотой миг», потому что нет ничего лучше плотного ужина после активных занятий спортом! Итак, прошу за мной…       Муалани проводит их мимо лавки рыболовных снастей под хитрым названием «Сети Атлауа», объясняя, что с их языка это название переводится как «Владыка вод»; молодая хозяйка, Елафат, может выгравировать на снастях или удочке ваше имя или имя того, кому вы хотите привезти подарок — они дружно кивают, следуя за ней и минуя покрытые разноцветными треугольниками деревянные лавочки — следующий магазинчик скрывается под расписным синим навесом, а вокруг него в воде плавают огромные надувные шары — Муалани бойко хихикает, объясняя, что помогает в нём своим родителям — правда, последние пять лет, считай, занимается всем самостоятельно — «но нет ничего страшного в том, что меня нет на месте», отвечает девушка на незаданный вопрос, «покупатели — и вы, кстати! — могут просто оставить мору на полке. Я им доверяю!». — Она недоговаривает, — тихо добавляет Коля, замыкающий их процессию, — товаров в её магазине настолько много, что Муалани не справилась с составлением полного прейскуранта. Скажу по секрету — возможно, ей было просто лень это делать.       Навострив уши, проводница бурчит что-то отдалённо-недовольное, в ответ получая «это был лишь комплимент разнообразию ассортимента, многоуважаемый гид» — и девушка просто расслабленно отмахивается ладонью, спуская всё на тормозах.       Лейтенанту де Сегюр хочется уточнить — давно ли они знакомы? Складывается такое впечатление, будто бы они подружились уже год назад, во время какой-нибудь случайной поездки Левитана на край земли, о которой она узнает где-то через год в случайной шутке в случайном разговоре — но могло сложиться и так, что двое познакомились только вчера, и особенности характера позволили им сблизиться в чуть более… экстренном порядке.       Но спрашивать, наверное, немного некорректно — во-первых, есть риск перебить проводницу, потому что всякий раз, когда Марина приоткрывает рот, чтобы вставить хоть слово, Муалани чувствует это затылком и снова продолжает свою речь; во-вторых, наверное, это слишком личное дело, чтобы в него так быстро лезть.       Ей приободряюще улыбаются — кажется, уловив на лице тень размышлений — и Марина обнадёженно улыбается в ответ, постаравшись сделать наиболее расслабленное выражение лица. — Всё-таки осмелюсь поделиться одним очень важным советом, — полушёпотом подсказывает ей Левитан, приставив к лицу ладонь так, будто они — два школьника, шушукающихся прямо перед лицом строгого учителя. — Если вы вдруг хотите что-то сказать — вперёд, спокойно, с Муалани только так и нужно, иначе существует минимальный риск молчать до скончания веков — но спешу предупредить, что наша дорогая проводница терпеть не может обращений на «вы». Стоило мне лишь раз ошибиться, и она тотчас же решила вдолбить мне эту простую истину прямо в голову — и когда я говорю «вдолбить», я выражаюсь вполне буквально.       Муалани беззлобно прицокивает языком, останавливается на полпути и разворачивается, опуская одну руку на бок и угрожающе наклоняясь чуть ближе к Николаю: она прищуривается и загадочно прикладывает к носу указательный палец, прежде чем беззаботно тыкнуть им Колю прямо в грудь. — Не надо плести обо мне дурные слухи! Я, между прочим, всего лишь легонько стукнула по пояснице… — Так, дети, ваш дедушка и стал инвалидом.       Муалани, издав смешной гортанный звук негодования, манит её за собой и приоткрывает вход в бунгало, несильно выпихивая не очень-то и сопротивляющегося Колю со словами «пока погуляй тут, найдёшь, чем заняться!» и громко хлопает дверью. — Пф-ф, — выдыхает она, похлопав ладонями так, будто стряхивает с них лишнюю жидкость. — Не слушай его — он у вас любитель… преувеличивать. Хотя ты, думаю, лучше знаешь!       Марина растерянно кивает, не сообразив вовремя, чем же ответить на такой выпад — но Муалани и не требуется её ответа; она мигом раздвигает решётчатые дверцы какого-то шкафичка, и перед глазами начинает разлетаться целый калейдоскоп цветов: стучат вешалки и крылышками хлопает веер бирок, который бойкая проводница сметает, как будто соревнуясь с несуществующими соперниками в скорости; плетённое кресло, качнувшись, мигом накрывается лавиной беспорядочно летящих на него нарядов и тотчас же исчезает из виду, скрывшись за горой одежды; купальные костюмы, пляжные шляпы, солнцезащитные очки — «о, а вот эти — прямо как у нашего Архонта», восклицает попутно девушка, продолжая вытанцовывать в гардеробном в изящном, но хаотичном вальсе, «но вам, наверное, такое и не по душе будет» — Марина не успевает возразить, как дверцы шкафичка глухо хлопают, и Муалани встаёт перед ней, уперев руки в боки. — Та-ак, — тянет она, словно антиквар, рассматривающий ценную находку. — Сейчас мы всё организуем!       От столь уверенных лозунгов больше страха, чем надежды — в ладони проводницы попадает один купальник, с лямкой на одном плече и каким-то зигзагом-вырезом сбоку, но тотчас же приземляется в услужливо раззявившую рот корзину; другой, весь покрытый перьями, мельтешит, как в бурлеске, и с неодобрительным хмыканьем улетает вслед за собратом в дальнее плаванье; взвизгнувшие пайетки проносятся перед носом, и Муалани прикладывает их чуть поближе, сощурившись и решительно покачав головой — что-то вызывающе-радужное приземляется в сантиметрах от её шеи, но тоже не находит пристанища.       Марина растерянно хлопает глазами, пытаясь, не перебив активной деятельности своего гида, вставить хоть слово, но все её попытки загибаются на корню. — М-м, — утвердительно мычит Муалани на что-то невообразимо яркое. — М-м. — Не- нет, пожалуй, это не совсем в моём вкусе, — наконец на выдохе вставляет Марина, и на неё устремляется взгляд ало-голубоватых глаз с необычными зрачками. — И-и, если можно, объяснишь, зачем это? — А, да, конечно, — спохватившись, бросает Муалани, чуть-чуть встряхнув головой и выставляя вперёд аж два указательных пальца. — Сейчас всё-ё-о разъясню! В Натлане много курортов: знаешь, мы вообще целая культурная находка, но её сердце — тут, у нас, у Народа Родников! Да, конечно, кто-то тебе скажет — ай, вот Муалани, врунишка, не рассказала нашей гостье про альпинизм у Потомков Крон, про великолепные спортивные фестивали и не менее великолепные празднества у Благодатного Удела, про шаманства и ритуалы Повелителей Ночи — кстати, хочешь, я познакомлю тебя с самой крутой старейшиной на свете — только не говори нашим, что я это тебе сказала! — она просто та-ак кайфово гадает. Ну, не знаю, я вот свои счастливые цвета только так и подобрала, — Муалани крутится вправо-влево, и кисточки на её юбке взметаются солнечно-снежным пожаром, — и тебе подберём, если захочешь, но! но, несмотря на всё это, вот, что я скажу: они не знают, о чём говорят! Конечно, они правы — но где ещё найдешь столько развлечений, сколько у нас? — Нигде, — влившись в ритм, бойко отвечает Марина, чуть хихикнув, и проводница вторит ей самым серьёзным выражением лица и энергичными кивками. — Вот именно, нигде! У нас есть и пляжный волейбол, и серфинг, и дайвинг, и снорклинг, и массаж у небольшого фонтанчика, и контактные игры с кохолозаврами, и гонки на скорость, и, что самое главное — горячие источники! Но, как ты видишь, почти всё это связано с погружением в воду и интенсивными тренировками тела — а как же ты будешь выступать в своей красивой, но неудобной форме? А загорать? Кстати, ты хочешь загорать?       Она бы, возможно, и хотела: но привыкшая к серому, скудному столичному лету кожа едва ли не белее волос её собеседницы, и при малейшем нагревании она превращается не в изящную бронзу, а скукожившуюся и чуть поджаренную куриную кожицу, так что — нет, загорать она не планирует.       Этот ответ Муалани полностью устраивает. — Это вообще не обязательно! Но, как понимаешь, лучше будет во что-нибудь переодеться — вы, конечно, очень красивые и все дела, — её взгляд скользит по снежнайской форме вверх-вниз, и проверку тщательно выверенный дизайн не проходит, — но я бы настоятельно посоветовала бы тебе переодеться. Но это ни в коем случае не какой-то приказ — если хочешь, оставайся так, я всё равно что-нибудь придумаю! — Да, понимаю, — несколько рассеянно откликается Марина, скашивая взгляд в угол, где покоится зебра купальника, больше напоминающего два носовых платка, скреплённых золотистым микро-колечком. — А у в-вас все так одеваются? — Так? — повторяет Муалани, проследив за её взглядом и удивлённо приподняв брови. — А нет, нет, это для любителей — некоторые модницы из Инадзумы просто в восторге от животных принтов, знаешь!       Да уж — не просто писк, а прямо-таки визг моды. — А есть что-то, знаешь… Чуть более спокойное? — робко предполагает она, осторожно выцепляя из кучи одежды что-то, больше напоминающее юбку шамана в боевом раскрасе — вяло дрогнув в ладони, скользкая ткань стекает обратно на стол, и Марина для надёжности делает шаг назад, словно от одного её движения достижения конструкторско-дизайнерской мысли превратится в пыль. — Водолазный костюм? — то ли иронизируя, то ли всерьёз предлагает Муалани, и Марина растеряно растягивает губы в улыбке только после того, как проводница заходится тихим, но звонким смехом. — Нет, если что, у нас есть и водолазные костюмы, но… Я поняла, о чём ты! Дай мне секунду.       Беловолосый ураган, сметая всё на своём пути, исчезает за дверью, дав ей пару минут на передышку, и врывается вновь, перевешенными через локоть внося новые наряды: на стеклянном столике, вздрогнувшем от неожиданного энтузиазма, появляются три костюма: один похож чем-то на форму чирлидеров, и состоит и закрытого верха, наподобие обрезанной снизу футболки и юбочки; второй, выдержанный в чёрно-деловом стиле, напоминает усечённый комбинезон без рукавов и с шортами заместо брюк; ну а в третьем неопытный глаз и не угадает купальник: приятное глазу небесно-голубое платьице, даже с белым воротничком, однотонное и не вычурное — Марина приценивается к нему молча, гадая, случайно ли такое чудо света оказалось в закромах Народа Родников. — Ну, как тебе? — интересуется Муалани, сдержанно отступая на шаг назад. — Всё можно потрогать, не стесняйся — мы всё равно стираем вещи после каждой примерки.       Она благодарит её, и руки сами тянутся к последнему экземпляру: несмотря на то, что ткань напоминает то, из чего делают купальники, сам дизайн отсылает ассоциациями к теннисному полю, а, признаться, она до сих пор не может забыть своих детских занятий — с большим удовольствием бы сейчас вернулась на корт и запрыгнула бы в белоснежные ботинки.       Жаль, что большой спорт — не для неё. — Я могу примерить? — и Муалани, не теряя ни секунды, кивает и буквально растворяется в воздухе, бережно прикрыв дверь.       Оперативница, приблизившись к выбранному костюму, как к диковинному блюду, осторожно вытягивает ноги из брюк, бережно складывая форму, как для магазинной витрины: платье-купальник нужно надевать через голову, и где-то посередине она застревает, пытаясь не задохнуться в плотной ткани.       После нескольких пыхтений ей всё-таки удаётся протиснуться в эластичный костюм, и тот облепляет фигуру, оставляя чуть-чуть свободного пространства на талии — наверное, можно было бы попросить размер и поменьше, но тогда юбка будет еле-еле заканчиваться где-то чуть-чуть ниже бедренных косточек, а текущее положение — ровно ладонь над коленом — её вполне устраивает и соответствует чуть более свободным нормативам фонтейнской моды.       Её мама вообще говорила, что мини-юбка — идеальное оружие для любой дамы, но она всё-таки предпочитает более надёжную трость.       Перед приставленным к стенке зеркалом она чуть крутится вправо-влево, чувствуя, как легкая улыбка касается губ: ненавязчивый небесно-голубой хорошо сочетается с её цветотипом, а аккуратный воротничок придаёт образу чуть более сдержанный вид. Зацепив зубами резинку, она стягивает её с руки и собирает волосы в искусственно небрежный пучок — чуть высунув язык, вытягивает из него пару прядей, обрамляющих лицо, потом собирает снова и переделывает, махнув на всё рукой — практичность и эстетика между собой немного спорят, но Марина, показав зеркалу то правую, то левую сторону лица, признаёт, что с чуть более расслабленной причёской она выглядит более уместно в рамках курорта.       Чудо, что Муалани вообще откопала такой плавательный костюм. В чересчур открытом бикини ей бы всё-таки было неловко — пришлось бы кутаться в парео и неприкаянно стоять, лишь слегка обмочив ноги.       Она пару раз стучит костяшками по двери, но не дожидается ответа: скромно выглядывает наружу, и Муалани, рассыпавшись в комплиментах, уносится за шлепанцами и приносит ей те, что идеально подходят под общий стиль — получив похвалу причёске, Марина робко, но довольно улыбается. — Сейчас мы подберём твоего товарища и наконец-то будем купаться! — проводница, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения, почти не касаясь, тянет её за руку и ведёт к такому же бунгало, начав агрессивно бомбардировать его дверь резким стуком.       После деликатного «войдите, конечно» Муалани просовывает вначале голову, а потом подтягивает ноги и, завидев что-то внутри, сгибается в три погибели от плохо сдерживаемого хохота. — Я, конечно, слышала, что в Снежной другой менталитет, но одеваться так закрыто было необязательно! Ну вот скажи ему, — ворчит проводница, наконец закончив покатываться со смеху.       Марина осторожно приоткрывает дверь, ныряя туда головой и почти боязливо приоткрывая глаза: Николай Левитан, стоя посреди комнаты в чём-то, напоминающем огромный надувной шар от шеи до колен, смешно тянет руки в стороны, как бумажная кукла и очень гордо улыбается. — Это рекламный костюм иглобрюха, — поясняет Муалани, вызвав внутренний смешливый спазм, который Марина пытается заглушить скромной улыбкой. — Я использовала его для того, чтобы привлечь больше внимания к магазинчику! Как ты его вообще откопал? — Я очень старался, — искренне признаётся ей Коля.       Муалани бурчит неодобрительные комментарии — задев плечом огромный надувной костюм, она ворчит ещё больше, но без капли злобы — и ловким движением вылавливает с вешалки простую льняную рубашку, швырнув ею в Левитана.       Рубашка, столкнувшись с надувным пузом иглобрюха, громко шмякается на пол. — И чтобы через пять минут был готов! — инструктирует его проводница, фыркнув и подёрнув носом. — Так и знала, что мы не обойдёмся без фокусов. — Всё только ради того, чтобы прекрасные леди выглядели на моём фоне ещё более прекрасными. — Рыбка гуппи, — добавляет Муалани, прикрывая дверь и отходя чуть поотдаль. — Они тоже все такие бойкие, юркие, не выносят одиночества и постоянно распускают хвост.       Марина сдержанно хихикает. Возможно, в чём-то её новая знакомая права.       Проводница, усмехнувшись, призывает пузатую доску для плаванья, что выглядит чересчур дутой и необычной для простой экипировки; поймав её вопросительный взгляд, Муалани подмигивает и, гордо выставив перед собой свою помощницу, остаётся за кадром, выглядывая лишь плавниками своего ободка. — Это — моя гордость! — с явной улыбкой на губах отмечает проводница, бодро притопнув ножкой. — Серф-акулка! Я придумала её дизайн благодаря своей подруге, которую повстречала в море! Кстати, такая же продаётся в «Иглобрюхе» — правда, она предназначена только для самых умелых серфингистов. — О, — отмечает Марина, и брови нервно подёргиваются вверх. — Ты часто плаваешь с друзьями? — А? А, нет, нет, — проводница хихикает и смахивает со лба чёлку, весело выглядывая из-за доски. — Я плавала с настоящими акулами! Меня догнали, это правда, но с тех пор я уже так отточила свои навыки — закачаешься!       Ловким движением Муалани приставляет борт к стене и сама опирается на него, чуть откинувшись назад и покачнувшись на пятках. — Я, правда, давно её уже не встречала, — её интонация чуть-чуть проваливается только для того, чтобы вновь взмыть вверх, — но это — решаемое дело! Уверена, она где-то вдалеке, наслаждается просторами океана — я бы тоже хотела быть акулой! Ты знаешь, что акулы всегда должны двигаться, чтобы жить? Мне кажется, это такой классный девиз — постоянно двигайся, живи, наслаждайся тем временем, что у тебя есть — сполна! Хотя некоторые мои друзья скажут, что я чересчур активничаю. Ой, говорят они, а вот в свои сорок, что ты будешь делать, Муалани? А я им говорю: всё то же самое!       Девушка перед ней искренне и чисто смеётся, и в честности её слов невозможно усомниться. — Ты только говори, если я тебя забалтываю — мне часто говорят, что я могу кого-то заболтать, но я не обижаюсь, когда меня перебивают или указывают на это, вот честное тебе слово натлановского воина — а натлановские воины своих слов не нарушают! — Всё в порядке, — улыбнувшись, откликается Марина, неловко поведя плечами.       Ей нравятся бойкие люди. Полные энтузиазма и любви к тому, чем они занимаются — это одна из самых прекрасных вещей, что вообще могут существовать в этом мире. Не то, чтобы она стеснялась с ними говорить или чувствовала себя не в своей тарелке — отнюдь, просто ей немного комфортнее слушать, впитывая в себя чужой позитив, чем открыто им делиться — кажется, у неё получается не так толково. — Спасибо, — и проводница искренне и широко тянет губы, кажется, сияя ярче солнце одной своей улыбкой. — У меня давно не было новых гостей, а я просто обожаю знакомить всех с нашим курортом. В том смысле, что из-за… Из-за недавних событий к нам стали реже заглядывать. Я никого не виню — я всех понимаю, с туризмом ничего не попишешь — но я так соскучилась по новым лицам! — Все достаточно…серьёзно? — интересуется Марина, и далеко не только из простой вежливости: несмотря на привычную улыбку, губы у проводницы плотно сомкнуты и выглядят чуть напряжёнными. — Нет, нет! — отмахивается та, приподняв краешки рта и обнажив зубки. — Всё хорошо. Мы как раз восстановились после недавнего нападения, и теперь с реновацией курорт выглядит ещё в сто раз лучше!       Она чуть шевелит ушами — Семеро, Муалани умеет шевелить ушами? — и отскакивает от двери ровно в тот момент, когда из неё выглядывает уже более конвенционально одетый Коля.       На нём… ещё более расстёгнутая, но снова чёрная рубашка, теперь уже с короткими рукавами. Это все комментарии, которые Марина сможет предоставить, потому что тотчас же отворачивается и просит Муалани поскорее отвести их к — куда-нибудь.       …не то, чтобы она не видела обн — да нет, видела, конечно же! Множество раз. Ужасающее множество! Просто, наверное, разглядывать так в упор прямо-таки неприлично, и она не собирается этого ни в коем случае делать.       Откуда-то Левитан ещё достал жёлтые солнцезащитные очки в виде звёздочек, которые делают его похожим на промо-акцию из какой-то не менее жёлтой прессы, и Муалани, взорвавшись смешком, ворует их себе без всякого раскаяния.       До склада они доходят, к счастью, без дальнейших преступлений и покушений на разглядывание чужого тела. Все стены заставлены разномастными пятнами цвета — даже в несколько рядов, и проводница подпрыгивает, чтобы дёрнуть за ниточку и раскрыть полосатые папирусные жалюзи. — Выбирай любую, что тебе понравится, — предлагает Муалани, и почти сразу вытягивает Левитана за локоть, отводя подальше от доски, украшенной агрессивными зубцами росписи, — но только не такую, чтобы сразу шмякнуться в воду. Этот ряд — для профессионалов, а, боюсь, на первом занятии такого мастерства достичь чуточку сложно.       Она скашивает взгляд на Николая и, тихо прыснув со скорченной для неё физиономии, добавляет: — Ну, коне-е-ечно же, не для тебя. Но о Марине я как следует позабочусь! Вот увидите, результаты будут первоклассные!       Её приглашают пройти к стройным рядам разноцветных досок, выставившихся, как модели на показе, и, получив одобрительный кивок от Коли, оперативница соглашается и с любопытством разглядывает геометрические и анималистические орнаменты: проводница разрешает и даже намекает ей потрогать какие-то из них рукой, и Марина проводит пальцем по мягкой, обтекаемой поверхности. — Кажется — но только моё мнение! — тебе подойдёт светло-голубой. Или какой-нибудь жёлто-оранжевый, как у злакофрутовых семечек, — Муалани выдвигает вперёд то одну кандидатуру, то другую, продолжая рекламировать их неоспоримые качества, и Марина, чуть растерявшись, теряется в ассортименте; наконец она выбирает ту, что чуть больше закруглена сверху и расписана белыми лепестками поверх морской лазури — её выбор, как, наверное, и любой другой проводница одобряет.       Она оборачивается, ожидая того, что Левитан похвастается перед ней чем-то абстрактно-аляповатым — неизвестно, почему, но Марина ожидает чрезвычайно экстравагантную опцию — но доска перед ней замазана в однотонно-приглушённые тона и вообще кажется почти что неокрашенной.       Пиро Агент игриво пожимает плечами, и Муалани заинтересованно хмыкает. — Если бы я разбиралась в психоанализе, я бы что-то да сказала по этому поводу, — добавляет она, приобняв себя за локти. — Не нужно разбираться в психоанализе, чтобы отметить моё безупречное чувство стиля, — с какой-то подозрительной усмешкой парирует Левитан, жестом приглашая их к выходу и деликатно пропуская дам вперёд.       Может быть, это о чём-то и говорит — а может быть, и нет. Может быть, всё так составлено исключительно с расчётом на то, чтобы она об этом задумалась — хотя зачем ему это? Загадочности в Пиро Агенте и так пруд пруди, да весь не выловишь.       Солнечные лучи заглядывают в глаза сразу же, не дожидаясь даже, пока за ними закроется дверь: приветливый песок тут же забирается между пальцев, и её нога чуть-чуть проваливается в маленькие горки; чей-то двухэтажный замок размывает с севера, и доблестная конструкция держит оборону только за счёт наваленных сбоку заграждений, постепенно сдающих напор; и когда она спускается к самой кромке, море бодро приветствует её, облизывая лодыжки почти до щиколотки. — Стоять, бояться, — предупреждает Муалани, и они следуют чётким, пошаговым инструкциям, но, кажется, Коле совсем-совсем не страшно, а вот она сама уже испытывает первые волны мурашек то ли от предвкушения, то ли от волнительной тревоги. — По правилам нужно вначале опробовать себя на берегу, но раз я с вами рядом — этот нудный этап мы пропустим. Знаете, именно поэтому с детишками чуть полегче — они всё воспринимают, как магическую игру, если их в этом убедить, но взрослым бывает скучно — в общем, забыли! Сейчас как раз почти не ветрено, так что вас не сдует к Очканатлану, ручаюсь Серф-акулкой… Это — лиш, цепляйте его к щиколотке, воском доски уже смазаны — если упадёте в неё прямо носом, то почувствуете слабый запах кокоса! — Настоящая ароматерапия, — еле слышно комментирует Пиро Агент, получив шуточно-строгий взгляд исподлобья.       Муалани уже по колено в воде, и её доска, тянущаяся ниточкой под воду, колышется на волнах: она подзывает их поближе, и Марина, неловко придерживая доску под мышкой, как начинающий ремонтник, идущий на установку дорогущих дверей, не знает, как правильно её отпустить так, чтобы она не уплыла куда подальше: конечно, один зажим липучки на голени вроде как и должен предотвратить эту позорную катастрофу, но она не может быть полностью уверена в своей удаче. Быть может, даже при полном штиле доску унесёт вместе с ней, мордой вниз и в далёкие дали. — Вы всё правильно делаете, — вполголоса замечает Левитан, наблюдая за тем, как скорбно её доска стукается по песочным кочкам.       Наверное. Она, ничего не говоря, слабо улыбается и продолжает подтягивать доску за собой, ощущая, как движение становится чуть легче — наверное, за счёт постепенно поднимающейся воды — или кого-то, кто помогает её подтолкнуть сзади, стараясь остаться незамеченным.       Коля шутливо приподнимает руки, демонстрируя, что он тут не при делах.       Первые весёлые брызги достают до бедер, и Марина ёжится, с неохотой ступив ещё чуть дальше — не дай Царица её свалят ударом в спину, как на одном из пляжей, куда они приезжали с семьей — вода тогда ринулась вверх через нос, и под линзами застоялись остатки соли, из-за чего она весь вечер проходила, как после непрерывного трёхчасового плача, да ещё и постоянно растирая вспухшие веки.       К счастью, никакой угрозы даже плещущиеся у берега дети для её равновесия не представляют, а потому ей удаётся на рваном выдохе всё-таки опустится в море по пояс, чуть попрыгать на одном месте и восхититься тем, как уже привычная ко всему Муалани без малейшего страха ныряет в воду, чтобы выпорхнуть из неё полностью мокрой, но ужасно довольной. — Мы держим доску посередине и чуть-чуть приподнимаем нос, да, вот так! Если вы будете тащить её за хвост — она сама начнёт разворачиваться. Поперёк волны никогда не ставим — прошлого экспериментатора смело кубарем аж до самого пляжа, но вы не пугайтесь! Доска всегда должна смотреть вперёд, э-э, как солдат на параде, во!       Они синхронизируются в коротком смешке, и проводница сияет ещё больше.       Продолжая вслушиваться в инструктаж, под бойкими напутствиями Марина касается потеплевшей, чуть шершавой доски — стоит лишь чуть-чуть опереться руками, чтобы подтянуть себя и вскарабкаться, как ощущение опоры уходит из-под ног, и доску моментально тянет вбок — задача чуть проще, чем запрыгнуть на уже разошедшиеся качели.       Главное — чтобы никто, как в семь лет, не подпихивал её снизу за попу. Унизительное зрелище, между прочим!       С грацией, к сожалению, не кошки, а картошки она кое-как заползает на борт своего миниатюрного корабля и держится из последних сил, чтобы не распластаться на нём звёздочкой.       Николай Левитан, выглядящий так, будто бы его только что отозвали на перерыв на кофе с фотосессии, обаятельно улыбается ей, сидя на доске и свесив ноги.       …вселенская несправедливость, думает Марина и сдувает прядь волос, залезшую в глаза после таких усилий.       К счастью, кое-как, но она находит устойчивость, подперев себя руками сзади и вытянув ноги — это лучшая импровизированная поза, которую нашептывает интуиция и которую Муалани одобряет бойким кивком — хотя ей кажется, что список вещей, которые Муалани не одобряет, начинается на Бездне и ею же и заканчивается. Воистину достойный восхищения оптимизм, и она воистину восхищается. — Честно, я могла бы провести вам це-е-елую лекцию, но лучше отложить это на другой раз, — проводница загадочно подмигивает и с поразительной ловкостью вскакивает на свою доску, сразу же стоя на ногах. — Постарайтесь просто прочувствовать единение с морем — оно, к слову, на самом деле очень чуткое! Делайте всё, чего душа изволит — и если кого-то из вас унесёт в море, кого-то определённого я точно спасу! Шучу-шучу, спасу всех и сразу.       Отсалютовав им напоследок, проводница с улюлюканьем уносится вперёд, разукрашивая волны вздыбившийся пеной, шипящей на каждом её пируэте.       Вода слизывает солнце с краев доски, и полупрозрачные разводы тотчас же исчезают, сползая с вощёной ткани; плечи начинает чуть покалывать от пекла, и Марина одним взмахом разбрызгивает по ним облегчающую прохладу.       Море всегда её успокаивает и делает чуточку расслабленно-сонной: встрепенувшись, она заставляет доску нервно качнуться и еле-еле застывает в шатком равновесии, буквально прилепившись к ней руками. — Извините, — бормочет она, щурясь от слепящего солнца и прикрывая глаза козырьком из ладони, чтобы разглядеть эмоции на лице собеседника. — Я, наверное, не слишком разговорчива.       Марина смягчает легкий флер вины в интонации неловкой улыбкой. — Знаете, я не солгу, если скажу, что смогу говорить за двоих, — Николай усмехается и чуть наклоняет голову, отчего солнце рассыпается у него бликами на макушке. — Но лучшим выбором мне покажется немного расслабиться.       С этими словами он бесцеремонно и как бы случайно дотягивается до её доски ногой и чуть-чуть её пинает, вызвав всплеск весьма цивильного, но явного негодования. — Такие выпады не могут быть проигнорированы, — с крайней серьёзностью заявляет Марина и пинается в ответ посильнее — ой.       Кажется, она не рассчитала силу.       Перевернувшаяся доска одиноко покачивается на поверхности.       Помнится, Надя рассказывала что-то про то, как топить неугодных мужей, и она только что выполнила это задание на пять с плюсом.       Подскочив на колени, Марина сама чуть не сваливается обратно, и её останавливают от падения только вовремя придержавшие край доски ладони. — Вы что, достаёте до дна? Ещё минута — и я начала бы беспокоиться, — выдыхает она, глядя на то, как Левитан откашливается и пытается отплеваться от попавшей в нос соли.       Он открывает глаза, и она с тяжелым вздохом замечает, что даже в таком незавидном положении он не похож на промокшую до нитки кошку. Скорее — на русалку, одним хитрым взглядом угрожающую закинуть её в родные края. — Только на носочках, — поясняет Коля, встряхивая головой для того, чтобы смахнуть неудобно прилипшие пряди волос. — Очень рада за вас, — сообщает Марина и, не дожидаясь подвоха, поднимается и в секунду драгоценного равновесия прыгает с доски рыбкой.       Вода неприветливо бьёт её по плечам, но смягчается — кажется, давно не тренировалась и всё-таки чуть-чуть не докрутила угол, но она всё равно устремляется ниже, на секунду распахивает глаза, и едкое море впивается в них, заставляя чуть-чуть заслезиться — оно того стоило.       Аквамариновая картинка перед ней чистая-чистая, испуганная стайка мальков молнией улетучивается, и почти вслепую она нащупывает на дне ракушку, выныривает и рвано восстанавливает дыхание.       Плечи содрогаются, но быстро начинают греться: она растерянно нащупывает собранный пучок, и оказывается, что резинка где-то потерялась — это нисколько не умаляет её радости, и она весело размахивает рукой, завидев, что её товарищ уже вернулся в полулежащее положение и — захватил её доску! — преступление века.       Она принимает решительное решение забрызгать его с ног до головы, чтобы отстоять свою собственность.       …наверное, в воде она проводит около часа — кожа на подушечках пальцев скукожилась и сморщилась, но её нисколько это не смущает — кислород на море самый вкусный, и Марина готова нырять с доски ещё несколько десятков раз, пока он окончательно не выбьется из лёгких, а голова не закружится до полупотери сознания — она даже не взбирается на доску, а просто закидывает себя на неё, позабыв обо всём и распластавшись самой довольной неморской звёздочкой. — Вы не так часто ныряли, — осуждающе замечает она, еле приподняв голову. — Вы просто не заметили, — парирует Левитан. — Зато я научился доблестно падать с доски и вправо, и влево, и даже вперёд.       Она радостно и беззастенчиво смеётся в ответ, перекатившись на спину, и краешком зрения замечает на себе почти пристальный взгляд и рефлекторно приподнимает брови в немом вопросе.       …Наверное, чересчур громко. — Пойдёмте? Иначе я превращусь в апельсиновую корку, — сориентировавшись, быстро предлагает Марина и почти сразу спрыгивает в воду, еле-еле волоча ногами.       Доску ей помогают перетащить на песок, который облепляет лодыжки, как самые теплые и даже жгущиеся носочки, и она почти что допрыгивает до шлепанцев, едва не упав из-за неснятого лиша — но успевает сориентироваться сама и разворачивается на пятке, удержав равновесие на одной ноге.       Её представлению даже аплодируют, и остатков смелости, которые вдохнуло в неё море, достаточно для того, чтобы чуть-чуть шутливо покланяться.       Муалани наставляла их оставить доски прямо тут, а самим идти переодеваться — и, чуть стушевавшись, Марина так и поступает и, поникнув, следует за Николаем.       …наверное, и правда немного переборщила.       Путь им перегораживает златовласый мальчишка, едва достающий ей до пояса, но старательно вытягивающийся: Марина только хочет полюбопытствовать, не потерял ли он маму, как юный ястреб выставляет руки по бокам и декларирует: — Здравствуйте, дорогие гости курорта Народа Рудников — Родников — я, Чико, помощник нашего лучшего гида, Муалани, сопровожу вас до… вашего места, куда бы вам там ни было надо.       Пафосность заканчивается вместе с концом предложения, и она не может не расплыться в умилительной улыбке. — Спасибо тебе большое, — благодарит оперативница, чуть-чуть подавшись вперёд и немного наклонившись. — Чико, да? А я — Марина.       Оперативница протягивает руку — и её неловко, но с возрастающей смелостью пожимают; но стоит Коле повторить тот же самый жест, как мальчик дует щёки и разворачивается, сделав вид, что ничего и не было. — Я не знаю, где перешёл дорогу столь опасному рейнджеру, — с почти трепетным благоговением, полушепотом делится с ней Коля, обречённо покачав головой. — И когда успел? Боюсь, нам с вами придётся проститься раньше срока.       Чико, не оборачиваясь, зыркает искоса и, грозно топая, продолжает вести их к раздевалкам. — К слову, сколько же лет нашему новому гиду? — интересуется Левитан, заводя руки за спину, но мальчик воздерживается от комментариев. — Тебе, наверное, уже девять? — уточняет Марина, обходя Чико справа и заглядывая ему в лицо с теплой улыбкой — он вздёргивает подбородок и прикрывает веки. — Ещё нет, но через всего-навсего одиннадцать месяцев уже будет! — гордо делится он, распираемый гордостью.       Она хихикает и передаёт ему, что он большой молодец и вырастет очень высоким и сильным! Самым крутым помощником гида! — Да, я тоже хочу показывать людям всякие интересности, как Лани. Она так умело это делает, что к нам приходят всё больше и больше гостей, а я хочу побить её рекорд и привести ещё больше! — соглашается тот, даже манерно уступая ей дорогу вперёд. Перед Колей он демонстративно ставит маленькую ножку и топочет вслед за ней.       Лицо Пиро Агента впервые за день выражает некоторую долю смятения. — Я, кстати, уже видел одного из ваших, — последнее слово Чико выделяет, и легкий скепсис в отношении некоторой снежнайской организации в нём присутствует. — Хороший дядя! Мы зовём его дядя Лера, потому что имя слишком длинное и нам неохота. А, и вас же я тоже видел! Помните, мы к вам заглядывали! — Да, такое сложно забыть, — отвечает Левитан, и в голосе у него проскальзывают нотки сомнения. — Кажется, я как раз проводил вас до — — Не помню, кто нас проводил! Но проводили нас ужасно. Без уважения, — пылко перебивает его Чико, всё так же избегая Левитана, как юркая ящерка.       Жестами и мимикой Пиро Агент пытается клятвенно заверить её в том, что не причастен ни к чему преступному. — Во-от, — заявляет мальчик, остановившись у одного из бунгало. — Это для мужчин.       Больше никаких деталей из него не вытянешь, и Николаю не остаётся ничего, кроме как дружелюбно на время с ними попрощаться, попытаться ещё раз безрезультатно сменить гнев юного проводника на милость и скрыться за дверью, признав поражение. — Что-то случилось? — спрашивает лейтенант де Сегюр, терзаемая любопытством.       Ну не мог же Коля сделать что-то настолько отвратительное, что ему устроили целый официальный бойкот. Так, гляди, и до всего народа Родников докатится, и не миновать ему внесения в чёрный список.       Нужно срочно поправлять ситуацию. Она уверена, что возникло какое-то недопонимание.       Блондинистый мальчишка, почесав раскрасневшуюся от солнца шею, утыкается в пол и бурчит что-то нечленораздельное. — Не волнуйся, я никому не скажу. — Да ничего особенного, — мямлит Чико, ещё больше отворачиваясь и чуть ли не заплетаясь в ногах. — Просто… Ну… Малинали так хихикала, пока мы шли все вместе. Она совсем не обратила внимание на то, как круто я перепрыгнул через корягу.       А-а… Вот в чём дело. — Она, наверное, просто любит новые знакомства! — с каким-то нервным смешком вначале пытается обнадёжить мальчика Марина, неловко растягивая губы в улыбке и не зная, куда лучше поглядеть. — Не волнуйся, такое бывает! Мы все любим что-то новое. — Нет, она сказала, что хочет выйти замуж. — Такое бывает в вашем возрасте! Это не значит, что… — Она сказала: хочу себе мужа из Снежной… — …но не конкретного же! К тому же, наши предпочтения меняются со временем!.. — …светленького и разговорчивого, а ещё высокого, но не сильно, в такой тёмно-красной форме, и он пообещал полазить со мной по скалам, и на вершине горы Коатепек мы обручимся, — почти бесцветным голосом сообщает Чико, уставившись опустевшими глазами в землю.       Туше. — Хорошего вам дня, тётенька, — добивает её Чико, поклонившись и грустно поволочив ноги прочь.       Марина расстроенно вздыхает и ещё немного моргает ему вслед. Кричать про то, что это точно пройдет, уже как-то поздно и неловко, но при следующей встрече она обязательно-обязательно приложит все силы, чтобы развенчать эти иллюзии. Или у неё всерьёз появилась соперница, раздумывает лейтенант де Сегюр, прикрывая за собой дверцу бунгало, и, как бы сказали девочки из соседних имений, значительно помоложе. Страшная вещь — конкуренция…       Она отвлекается на напольное зеркало: плечи все в белесо-солёной пленке, чуть мерцающей от невысохшей до конца влаги; Марина облизывает палец и растирает кристаллизировавшуюся крошку по коже, обнажая чуть покрасневший верхний слой. Вот вечно так — ну конечно же, она обгорела, стоило только провести полчаса под открытым солнцем: не видать ей ровного бронзоватого загара, как чистого лица ближайшие две недели. Капля алкоголя — и на следующий день обязательно можно ждать россыпь красноватых пятен прямо посередине лба. И нет, это не шутка — прямо посередине! Как-то раз она даже замеряла фалангами, где во лбу горит эта звезда — и да. Прямо посередине.       В дверь стучат, и, вознадеявшись, что прибыл её шанс на искупление и реабилитацию Коли, Марина её радостно распахивает — море в глазах проводницы ей сонно-ласково улыбается. — Сейчас мы тебя быстро-быстро обработаем, ты не против? — объявляет Муалани, протиснувшись внутрь, подернув носом и по-боевому уткнув сложенные в кулаки ладони на талию. — Прости, что так ворвалась, но это нужно сделать срочно, чтобы не сравняться по цвету с терракотовыми скалами. Ты, пожалуйста, не обижайся на Чико, он у нас ещё маленький, но очень-очень активный, говорит, со мной будет за место лучшего гида соревноваться! Но это мы ещё посмотрим, пусть вначале научится солнцезащитный крем по всей площади размазывать — но тут он, думаю, просто постеснялся — ай, забудь!       …ей потребуется ещё немного времени, чтобы привыкнуть к всплескам энергии новоприобретённой подруги, и это даже кажется любопытной проверкой собственных сил, так что она совсем не жалуется! Наверное, на своей земле Муалани одновременно везде и нигде.       Девушка вертится туда-сюда, озираясь, подскакивает к одному из шкафов и тянется-вытягивается на носочках, чуть ли не подпрыгивая до верхней полки — мигающая зелёным нить со звуком, напоминающим расстегивающуюся молнию, хватает нужный бутылёк и сбрасывает его прямо в руки проводнице. — Спасибочки! — хихикает Муалани, не оборачиваясь и встряхивая баночку как следует. — Я к тебе скоро выйду!       Сквозь щёлочку почти полностью закрытой двери доносится удовлетворённое, но почти неразличимое хмыканье. — Сейчас я ему по голове как дам за такие неожиданные появления, — чуть более приглушённо фырчит Муалани, бережно разворачивая её за предплечья, почти не касаясь; она зажимает нос, сигнализируя ей повторить тот же самый жест, и белоснежная невесомая пыльца окутывает её с ног до головы, оседая поблескивающей сединой на волосах. — Это очень хорошее средство, — уверяет её проводница, цокнув платформой босоножек, и игрушечная акула бодро бьет её по бедру, когда Муалани резко переносит вес на одну ногу и приподнимает балончик так, чтобы Марина могла его как следует рассмотреть. — Помогает не только от ожогов, но и для их ликвидации — все следы уходят максимум за три дня, и ваша кожа становится ещё ровнее, чем раньше! Сама регулярно пользуюсь, правда, даже специально оставляю необработанные участки — видишь, какие узоры получаются?       Она вглядывается: по предплечьям экскурсовода ползут треугольники и полосы, обнимающие руки; они напоминают след от какого-то изощрённого браслета из трёх частей, где посередине — любопытная местная символика; на лодыжках у её помощницы тоже белесые отпечатки, и вдоль бедренных косточек тянутся более светлые линии от лямок купальника. — Действительно сильнодействующее средство, — чуть растерявшись, комментирует Марина, окончив процесс разглядывания, и неловко переступает с ноги на ногу.       Ничуть не смутившись, Муалани искрит только ещё больше расширившейся улыбкой и солнечно щурится. Она оставляет балончик на плетеном креслице, прикрытом разноцветным пушистым полотенцем, прикрывающим спинку; поцокивает языком, что-то разглядывая среди многочисленных сувениров — брелочков, подвесок, магнитиков и всяких ободков тут хоть на целую дивизию, — с явным наслаждением выдыхает и плюхается на мягкий пуф, откидываясь полностью и едва ли не стукаясь головой о стенку. — Я вот-вот и побегу, — поспешно заверяет её проводница, смахивая соль с длинных, к концу чем-то красным украшенных ресниц, и вытягивается руками вверх, изящно выгибая спину. — Всё, что здесь находится, можно использовать, брать с собой, брать в подарок, брать в качестве сувенира — в общем, главное — не выбрасывать, мы тут следим за чистотой нашего курорта! Но ты, уверена, и так об этом не думала, я просто не раз замечала, как ребятишки теряли что-то, только что им подаренное — один раз даже пришлось прямо с пирса нырять, чтобы выловить резинового кохолозаврика, потому что кто-то слезами залился, что он прямо-таки и утонет — ну всё, всё, я побежала!       Она и слова не успевает вставить в бойкую тираду, где предложения сами друг на друга, как лошади на скачках, налетают; Муалани почти прыжком поднимается с места и, взмахнув длинной косичкой, следует к двери; только напоследок Марина успевает на выдохе пролепетать что-то про стоимость услуг. — А-а, — тянет проводница, загадочно блеснув прищуренными глазами. — Пакет «всё включено», не волнуйся! Всё, во что вы одеты, уже ваше!       Марина задумчиво-вопросительно наклоняет голову, чуть нахмурившись, и Муалани расплывается в широкой улыбке, уголки которой залихватски подрагивают. — Ну-у-у-мы-ы же со-ю-юзники, так ведь? — вначале тянет, а потом быстро-быстро тараторит она, загадочно наклоняясь и пряча руки за спину. — Такие дела. Так что не волнуйся по этому поводу, клянусь собственным магазинчиком и всеми пластинками! И не забудьте заглянуть по пути в «Досужего иглобрюха», скидка десять процентов!       Муалани исчезает за дверью, оставляя её наедине с собственными мыслями.       Чуть-чуть понежившись в полотенце, Марина всё-таки выползает из костюма и заворачивает его в специально подготовленную бумагу, тоже покрытую легким водонепроницаемым слоем; заранее украшенный пакетик с плетёной ручкой выжидает её дальнейших действий, и, оказавшись в собственном костюме, лейтенант де Сегюр к нему даже немного привыкает — местная одежда оказалась куда комфортнее, чем она думала, и новое приобретение, как ему и положено, приподнимает настроение ещё выше.       Марина примечает уже свободное плетёное кресло, с которого убрали гору обновок, и шмякается в него обмякшим мешком, позволяя приятной усталости скатиться с приопущенных плеч. Закинув голову чуть назад, на цилиндрическую подушечку, оперативница расслабленно выдыхает и вслушивается в шум прибоя, смешивающийся с нотками пляжной музыки.       Всё, пора. Негоже заставлять других ждать!       Выскользнув из-за двери, она вновь сталкивается лицом к лицу с Николаем и выдаёт почти что осуждающее «ай». — Ай, — повторяет Коля, даже чуть-чуть повысив голос в подражании ей. — Муалани настоятельно рекомендовала мне заглянуть в один магазинчик — даже не знаю, почему она так в этом заинтересована… Казалось бы, непричастное лицо. — Досужий иглобрюх, — подсказывает Марина, мимолётным движением расправив складки на груди. — Название точно подбирали её родители. Готов поспорить на почку, что это и было её детским прозвищем.       Они чуть-чуть болтают по пути к пункту назначения: на вопросы о том, было ли детское прозвище у неё, Марина успешно морозится, не желая признаваться, что её кликали карапузом за милые щёчки и не совсем полное понимание слова. К тому же, некоторые уменьшительно-ласкательные на её первом языке звучат с такими коннотациями, что трудности перевода станут для неё непреодолимой преградой.       Самого же Левитана называли «Ники», и он смеётся, добавляя, что из-за этого его друзья часто путались.       …даже с прозвищем ему подгадали, а ей — подгадили. Ну как так-то.       Они огибают полукруг, украшенный рыбками-флагштоками: раскрывая рот, они смешно надуваются и колышутся на ветру, и она вспоминает про тщетные попытки её отца приобщить её к рыбалке, и Коля намекает, что им обязательно нужно будет захватить что-то у Елафат, и с жалобным лицом Марина ещё полминуты вспоминает, кто же это из всех упомянутых за сегодня личностей.       Николай говорит, что готов ей подсказать, но только за определённую плату — и она считает эту сделку ничтожной, недействительной, непредсказуемой и вообще нет, спасибо, я вспомнила!       От разговора их отвлекает пёстрый прилавок, на котором растянулась кобальтовая скатерть, придерживаемая весами в виде пары камушков и разложенных на ней шкатулок: лист с нашкрябанными цифрами прибит к маленькой доске, где информации о биографии владелицы больше, чем прейскуранта, но зато он украшен маленькими трёхцветными акулками, плавающими по углам.       Вдвоём они единогласно принимают решение порадовать Муалани какими-нибудь покупками и приступают к внимательному изучению ассортимента.       Марина чуть наклоняется, чтобы рассмотреть всё чуть хаотичное изобилие поближе: на бархатной подложке в деревянной рамке лежат перьевые подвесочки, напоминающие натлановские цветы — голубовато-жёлтые, как огонёк свечи — несколько брелков в самом традиционном туристическом стиле, которые можно будет захватить родителям, как раз достаточно места в чемодане! — тяжёлые и чересчур украшенные (лично для неё!) серьги, спускающиеся книзу особенно крупным, почти опалитовым камнем; и множество ракушек разных форм и размеров, нанизанных на мелкие бусины. Миловидный браслет, сложенный из отполированных до шариков кусочков бутылочного стекла, привлекает особое внимание своей прозрачностью-туманностью — и она вспоминает, как в детстве принимала эти обточенные осколки за драгоценности и хвасталась родителям.       Что-то не совсем различимое доносится до её ушей.       Скосив взгляд на Колю и постаравшись сделать это максимально незаметно, Марина концентрируется на шепоте волн и разбирает в нём чье-то мелодичное мурлыканье, почти напоминающее ей знакомую мелодию.       Пфф.       Это мило.       Каким-то шестым чувством её компаньон ощущает пристальный взгляд, и она еле-еле успевает отвернуться ровно в тот момент, когда Левитан отрывается от просмотра музыкальных инструментов — здесь мало типового разнообразия, но миниатюрная укулеле кажется ей даже забавной. — Что-то приглянулось? — и в этот ласковый вопрос-ловушку она не попадётся, бойко покачав головой. — А вот мне — да.       Изящным жестом её подзывают чуть поближе, и Марина вытягивается чуть правее, делая один шаг в сторону: прикреплённые к тонкой бумаге, в ряд выстроились аккуратные разноцветные заколочки — совсем простые и лаконичные, но в приятных, почти пастельных цветах, где-то одинарные, где-то — перекрещенные между собой под маленьким углом. — Думаю, вам могло бы подойти, — ненавязчиво замечает Коля, словно бы между делом, и она сдержанно кивает, соглашаясь. — Взаимно, — рефлекторно добавляет Марина, поймав чуть-чуть расширившийся взгляд.       Кхм-м. Допустим. Раз сказала «а», то надо говорить и «б». — Правда? — и интонация у Левитана чуть смешливо приподнимается, заставляя её скорчить ещё более серьёзную мину. — Поможете примерить?       Он полукланяется, подставляя ей светлую макушку и терпеливо ожидая, когда она наконец закончит обтирать заколку о только ещё более влажные пальцы — ыы, какой ужас, — снимает одну перчатку и осторожно заводит прядь волос ему за ухо.       На неё мельком поднимают смеющийся, чуть прищуренный взгляд, и Марина не может спрятать расползающуюся улыбку.       Почти не касаясь, подушечками пальцев она проводит по ободку уха, и что-то невесомое в солнечном сплетении вздрагивает и возвращается на место.       Заколка тихо щёлкает. — Готово, — непринуждённо объявляет она, встряхнув рукавами. — Мне идёт? — буднично интересуется Левитан, всё ещё не поднимая головы так, будто ожидает, что его по ней погладят — и получает своё неизменное «да, конечно».       Довольно усмехнувшись, он распрямляется и проводит пальцем вдоль прейскуранта, не касаясь, и Марина протестует, заявляя, что она подобрала этот подарок. — Подарок? — с еле уловимым удивлением переспрашивает Левитан, и она агрессивно кивает, хлопком наугад выкладывая на стол несколько монет. — Большое спасибо.       Звучит… неожиданно искренне. — Не за что, мне было приятно. Я люблю делать людям подарки, — признаётся Марина, чуть-чуть прокашлявшись и притулившись к прилавку чуть ближе. — И-и пойдёмте скорее, нас, наверное, уже заждались?       Коля поворачивает запястье к себе, имитируя проверку часов, кивает и приглашает её пройти вперёд, чуть-чуть замешкавшись.       Она немного поспешила со своими заявлениями — не то, чтобы она не хотела, но сделала это скорее предупредительно и почти что инстинктивно — не то, чтобы она об этом пожалела, но… Ой, никаких но, Марина, всё в порядке, ничего страшного, ты уже тысячу раз раздавала всем подарки на один лишь Новый год — она успокаивающе докасается до ключиц, слегка поглаживая их кончиками пальцев. Кожа на ощупь согретая солнцем, приятно-тёплая, и хочется приобнять себя за плечи и ещё на чуть-чуть сберечь это ощущение: за всеми водными процедурами она не успела и заметить, как день начал клониться к закату.       Хороший день, сильно выбивающийся из череды её обычных будней. Взгляд сползает на руку, и на ней внезапно оказываются блестящие бусины браслета, который она рассматривала минутами ранее.       В ошеломлении она резко поворачивает головой и встречается со свято непонимающим её маневры Николаем. — Как вы это сделали? — почти не возмущённо, а восхищённо выспрашивает она, покрутив запястьем. — Я ничего не почувствовала. — Секреты производства, — подмигивает ей Пиро Агент и едва ощутимо разворачивает за локоть.       На каком сказочном заводе его склепали? При всём её уважении и почти безграничном доверии — кроме чрезвычайного желания её засмущать и множества шуток, которые она не понимает, недостатков слишком мало для того, чтобы в это вообще поверить.       Она обязательно разгадает эту тайну за семью печатями, но чуть позже — тягучий аромат, тянущийся откуда-то спереди, пробуждает аппетит, и у неё сейчас, не дай Царица, заурчит живот; юркие девушки в разноцветных юбках и перекрестных топах скользят меж столиков, чередуясь с парнями в широких брюках с лампасами, и развешанная гирлянда напоминает прилетевших на свет мотыльков, перешептывающихся между собой в уютном танце.       Один из официантов, в особо широких штанах, которые, возможно, символизируют годы прожитого опыта, приглашает их вперёд, лавируя меж гостями, и, услужливо выудив из-под мышки меню, растворяется в воздухе. — Согласен, — вместо каких-либо объяснений заявляет ей Левитан, довольно прищурившись. — Ужин на свидании — ой, простите, деловой встрече — это возмутительная банальность. Поверьте, я мог и хуже.       Она слабо смеётся, благодаря за своевременно отодвинутый стул — присаживается и тотчас же оборачивается к морю, высматривая последние блики солнца на воде — оно, как самый образцовый серфингист, подпрыгивает даже на самых маленьких волнах и раскрашивает их в искряще-белые полосы.       Действительно приятное глазу зрелище, и она засматривается на него дольше положенного. Подоспевший на выручку сотрудник заведения, заметив, как её глаза растерянно елозят по строчкам, задаёт наводящие вопросы и помогает определиться с основным блюдом — они в один голос с официантом опротестовывают внезапное желание Коли питаться одними заврианскими печеньями и настаивают на пицце «с самым милым кохолозавром, которого вы только можете представить». Заслышав, что в их питомник они так и не попали, официант чуть не падает в обморок и берёт с них обещание вернуться снова.       Салфетки на бёдра, глоток из заранее подготовленных стаканов с водой: она пропускает свою очередь и вновь оказывается завалена непринуждёнными вопросами — тема перетекает в тему столь естественно, что уже озвучиваются и почти все приличные, но забавные истории о семье и об обучении, Николай Левитан оказывается осведомлён о её любимых (все) и нелюбимых (искусство пропагандистской войны) предметах, о всех её одногруппниках и даже о поездке в Фонтейн, и уже успевают принести и бесплатные закуски, и основные блюда, и Марина ловит себя на ощущении, что она говорит больше обычного, и, возможно, говорит немного лишнего?..       Она заправляет прядь волос за ухо, а потом снова обратно, и что-то изнутри понукает тоже задать непринуждённый вопрос, но таких нет в наличии: есть только суровая база из разряда «сколько лет, семейное состояние», которое ей и так известно — а тишина, наступившая после того, как официант вновь деловито откланялся, кажется, пугает её саму. — Вы так внимательно меня изучаете, Марина, — и на этих словах она тотчас же косит взгляд куда-то вниз и влево, на белоснежный свёрток салфеток, будто её поймали за чем-то непристойным, — …что меня одолевает чувство, что вы хотите что-то у меня спросить.       Ну, не то, чтобы… На самом деле — да, хотелось бы, но все темы обтекаемые и не укладываются в простой разговор, и она попросту не знает, с чего стоит начать — может, так честно и признаться? Так и так, мне интересно, вы не подумайте, я просто растерялась — — Вы же не на собеседовании и не на допросе, — напоминают ей, и, словно по взмаху волшебной палочки — а, если быть точной, по мановению руки к ним подскакивает официант, раскручивающий в руках обернутую льняной салфеткой бутыль — глаза рефлекторно прицениваются, изучая этикетку, капсулу, само стекло — всё выглядит пристойным к питью, и только после её одобрительного-рефлекторного кивка вино разливается по бокалам и отправляется в специально подготовленную ёмкость с быстро тающим льдом. — И вы можете как раз воспользоваться возможностью провести мне краткий экскурс, — приглашает её Николай, кивнув в сторону бокалов — и да, она может, но…       Ей тоже хочется что-то узнать. Обмен должен быть равноценным, разве не так?.. — Вы часто пьёте? — Крайне печально, что я произвожу такое впечатление. — Нет, это был вопрос! — протестует Марина, чуть повысив голос от нежелания клеветничать — и тотчас же быстро накрывает губы ладонью и обратно, вызвав очередной прилив дружелюбной усмешки. — В умеренных количествах, — наконец признаётся ей Левитан, в очередной раз, весьма расплывчато, и чуть-чуть отпивает из бокала, словно бы иллюстрируя сказанное. — Курите? — Только в прошлом. Боюсь, мои лёгкие не подойдут вам на трансплантат, но почку точно можно будет забрать.       Она окидывает его осуждающим взглядом, нахмурившись и чуть надув губы. — Одна группа крови, Марина, ни на что не намекаю. — Ладно, быть может… Вы склонны к насилию? — А если точнее? — Бьете женщин? — Мою репутацию не спасёт даже отпевание в мондштадском соборе. Только в серьёзных битвах и только если женщина выше меня на три головы. — Вы хотя бы на один вопрос можете дать чёткий ответ? — Возможно?       Он явно беззвучно и незаметно про себя смеётся и чуть разводит руками, словно бы признаваясь в полной своей некомпетентности по шкале «точных ответов» — но, как и всегда, на него сложно разозлится.       Марина взамен расковыривает несчастную картофелину, павшую смертью храбрых, до состояния пюре, вдавив в неё зубья вилки. Картофелина выглядит теперь крайне печально, но всё ещё пристойно и весьма аппетитно, но от лопнувшей кожуры её теперь не очистить. — К слову, — упоминает она, быстро проглотив последствия своей задумчивости и чуть поморщившись от того, как наскоро проглоченный кусочек обжёг горло. — Могу ли я узнать, почему всё ещё на «вы»? Мне кажется, мы уже затрагивали эту тему, но мне было немного неловко вам напоминать. — Мне показалось, вам более привычен такой формат — в обычные дни вы придерживаетесь именно таких обращений, — нисколько не смутившись, поясняет Николай, с каким-то утроенным вниманием навострив уши.       Ах, да, признаться, бывало — так вышло, что в моменты особой радости она не сдерживалась и сама по себе переходила на «ты», почти не замечая этого — вроде бы никто не намекал на то, что происходило некое панибратство, но совершенно полностью сменить стиль иногда не удавалось — даже в семье они в силу статуса всё ещё общались иногда немного высокопарно. — Я не против общения на «вы», — признаётся она, едва не откусив кусочек нижней губы. — То есть на «ты». — Разумеется, миледи. Твоё желание для меня — закон. — …нет, знаете, я поторопилась.       Отсутствие совести, к слову, можно приравнять к греху. Даже свято веря во всевозможные совпадения и чужую невиновность, невозможно отрицать, что кое-кто вводит её в краску совершенно намерено. — Прошу меня простить, было очень тяжело удержаться, — Левитан прикасается к губам костяшками пальцев, но краешки улыбки всё равно не спрятать. — У меня есть негласное правило: неважно, будет ли важное мероприятие плохим или хорошим — главное, чтобы оно стало уникальным и запоминающимся, а вот в средствах достижения этой цели, признаться, я почти не ограничен. — Признаться, по вам заметно, — беззлобно комментирует Марина, распяв ещё один несчастный гребешок.       Официант, проплывавший мимо, явно помолился за здоровье и благополучие повара, потому что любовно приготовленная «Магматическая ода» ещё никогда не подвергалась таким терзаниям.       Она бережно обмакивает краешки губ салфеткой скорее для изящного жеста, чем для надобности — ну и на всякий случай, конечно же! — конечно, свидание будет запоминающимся, если у неё к щеке прилипнет размазанный кусочек салата, но от таких воспоминаний она с куда большей радостью откажется.       Право слово, у неё были истории неудачных встреч, и текущая с ними в хорошем смысле не могло даже потягаться. Если потрудиться в памяти и покопаться в деталях, какие-то фрагменты того, где она действительно распознала в свидании свидание, разобрать можно.       Однажды один из одногруппников пригласил её на концерт — Марина толком и не распознала, что приглашение подразумевало что-то романтическое, пока тот не начал задавать какие-то странные, неизвестно откуда взявшиеся вопросы про её образ жизни, отношение к детям, работу и всё остальное, словно проставляя галочки в каком-то несуществующем списке — а потом, удовлетворив все требования, продолжил настойчиво шептать ей что-то на ухо, пока она изо всех сил пыталась вслушаться в ноты, изрекаемые начинающей рок-группой — не то, чтобы это был её любимый жанр или любимый исполнитель, просто в полупустом зале её чересчур разговорчивый собеседник притягивал к их парочке слишком много ненужного внимания.       После концерта она попыталась ретироваться, смутно ощущая на подкорке какое-то непреодолимое желание сходить в душ и зарыться в одеяло вместе со своим личным дневником, чтобы оставить там пару записей — но кавалер настойчиво предлагал сопроводить её до дома.       Почему-то она, сильно помявшись, немного приврала и показала на противоположный дом, какое-то высокое, многоэтажное здание, откуда, кажется, в детский сад водили девочку-задиру из их района — потоптавшись у двери, её спутник потянулся вперёд и мазнул влажными губами где-то между ухом и носом, и от чужого выдоха волосы встали дыбом, а по спине проколотили мелкие-мелкие ледяные мурашки — она постояла в парадной минут пять, грубо обтерев лицо ладонями, а потом ладони вытерев о лестничные перила, обеспечив себе налёт пыли, что казалась поприятнее чужой слюны —       после этого кавалер предпринимал какие-то вялые попытки в контакт, но она отчего-то его стремительно избегала и шарахалась в коридорах, как от чумного, поспешно прячась за спину Надьен.       Она плохо умела отказывать. Отказать — значит обидеть человека, а обижать человека не хотелось от слова «совсем»: напротив, ей хотелось денно и нощно других радовать — зачем? — то, — но в итоге всякий раз выходила какая-то сумятица и неурядица, проистекавшая из неумения сказать строгое и решительное «нет».       Иногда её нестрогое и нерешительное «нет» сталкивалось с сопротивлением: «ну пожалуйста, Мариш, очень нужно», «давай попробуем, чего ты трусишь», «что ты из себя строишь», «а что как не родная», «а может быть, если мы попробуем вот так», «совсем-совсем нет? даже чуточку нельзя?» — и когда на неё смотрели печальными-печальными глазами, ей становилось просителя очень жаль, и отказ всё никак не хотел вываливаться из глотки — она не могла винить других в том, на что соглашалась сама.       Другое свидание закончилось тем, что кавалер, напротив, гордо взмахнул рукой и сказал ей, что заказал экипаж до дома — правда, тот сад, где они проводили время, оказался огорожен, и её сопровождающий понукивающим голосом приказывал ей перелезть через забор, чтобы не заставлять кучера ждать, а то ему «придётся отвалить ещё пару золотых» — кажется, тогда она, бормоча какие-то извинения, разодрала кожу на внутренней стороне ладони и долго-долго рассматривала её в экипаже, задумываясь, что же она делает не так.       Как и всё в её жизни, истории не были достаточно драматичными для того, чтобы кого-то ими доводить до нервных ахов и прикрывания рта ладонью, преисполнившись праведным ужасом — не были они и достаточно восхитительными для того, чтобы кто-то тряс её за плечи, уверяя: «Марина, это точно твоё» — истории были никакими. Средними, иногда не самыми приятными, но не какими-то критичными для того, чтобы оставить значимый след — они забывались, растворялись в памяти и смешивались между собой, как чай с молоком. — У вас, наверное, много интересных историй, — вполголоса заявляет Марина, скрещивая ноги под столом и осторожно покручивая между пальцев ножку бокала. — Про запоминающиеся свидания? Нет, клянусь, только парочка, и в них я выступал исключительно в качестве наблюдателя, — не соглашается с ней Левитан, судя по его расслабленному виду, чувствующий себя комфортнее, чем кохолозавр в воде — и она искренне ему завидует, — но историй в целом действительно немало, и я очень стараюсь отслеживать, кому я их уже рассказывал, а кому нет. Именно поэтому с вами я так секретничаю — для меня не будет большего удара, чем услышать от вас, что какую-то байку я вам уже пересказывал — вы точно придёте к выводу, что я ужасно забывчив и не принесу букет с конфетами вашей матушке на юбилей. — Ничего подобного я не подумаю, — почти что возмущённо отнекивается Марина, но на лице ползёт неуверенная улыбка. — Я не против слушать одни и те же истории во второй раз. Обычно в таких случаях я молча делаю вид, что ничего не произошло и ищу новые детали. — Это очень хорошая тактика. К слову, вы можете идти и от обратного: убеждайте человека в том, что он уже делился с вами этими событиями, даже когда этого не происходило. Забавно смотреть на реакцию. — Это ужасно. Вы так можете свести человека с ума. — Боюсь, Вите это не грозит.       Левитан коротко смеётся, чуть расправляя плечи и складывая ладони в замок — она отвечает ему осуждающим покачиванием головы, но губы не выходят из той же навязчивой улыбки — ему приходится уверять, что делает он так очень редко и только с теми, кто на это согласен. — Согласие, конечно, только явн-       Николай замечает её вопросительно приподнявшиеся брови, прикрывает глаза и, сдерживая какой-то комментарий, изо всех сил сохраняет на лице подрагивающую усмешку. — Вы давние друзья? — любопытствует она, чуть склонив голову к плечу и на всякий случай поправив на коленях салфетку — на удивление, ответом ей служит очень короткое и искреннее «да». — Можно сказать, что это долгая история, но при наличии времени и вашего интереса — я, думаю, могу кое-что рассказать. Только если мы включим это в счёт ваших утверждений о моей искренности. — Я никогда не утверждала обратного, — протестует Марина, почти что мягко сжав ладонь в кулак и тут же распрямляя кисть, — я лишь имела в виду, что вы немного… Вы умеете держать важные вещи при себе — напротив, это хороший знак. — Мгм. А ещё я больше слушаю, чем говорю, если мы очистим мои песнопения от многозначительной шелухи, постоянно норовлю кому-то залезть в душу и безбожно разбрасываю носки по любой комнате, где бы я ни оказался. Теперь у вас на руках почти все мои недостатки — можете разыгрывать козыри в любой удобной ситуации. — Это опять что-то из разряда ваших игр? Три правды, одна ложь? — Две правды, одна полуправда, — с улыбкой замечает Левитан, подмигнув ей. — Носки я разбрасываю только левые.

***

      «Привязанность — это корень всех страданий».

      Во время перемены между прелюдией военной психологией и военной психотравмой Николай Левитан спиной ощущает на себе чей-то взгляд — оборачивается, но в тени лестничного пролёта нет никого, и щебечущим студенткам, поднимающимся наверх, нет до него никакого дела.       Видимо, тягомотная лекция профессора, смешавшаяся с его не менее тягомотными нотациями, заставила его всё-таки задремать, потерять контроль, удариться головой о батарею и получить в подарок тактильно-зрительные галлюцинации.       Выходя во внутренний двор, Николай Левитан слышит приглушённый щелчок камеры, словно кто-то накрыл её махровым покрывалом — и почти нехотя озирается, чувствуя, как с плеч скатываются судороги мурашек.       Видимо, последняя строевая подготовка выстроила в нём склонность ещё и к слуховым галлюцинациям, и, почесав за ухом, он немного рассеянно перебрасывается с парочкой спешащих в курилку одногруппников новостями и поднимается обратно в аудиторию, не забыв сделать пару комплиментов знакомым девушкам со второго потока прямо на лестнице.       В своём портфеле он находит оставленные кем-то сладости.       Достав их на публичное обозрение, Николай Левитан заставляет себя доброжелательно улыбнуться, но губы предательски кривятся, и он прикладывает дополнительные усилия для того, чтобы казаться дружелюбным. — О, очередные поклонницы, — и его ободрительно хлопают по плечу, отчего тело дергается чуть вперёд и пальцы рефлекторно до хруста сжимают что-то сахарно-вафельное в глянцевой упаковке. — Да нет, — отмахивается он, чуть качнув головой. — Но благодарен, что вы так старательно поднимаете мою самооценку.       Группа его соседей то шутливо закатывает глаза, то хихикает.       …на самом деле, как-то несмешно. Он бы предпочёл, чтобы никто не залазил в его вещи.       Он вскользь замечает на одной из перемен, что забыл дома учебник по политологии — и вот его отсканированная копия, на скорую руку скреплённая скобами, лежит прямо у него на парте.       Друзья говорят, что это здо́рово; ему кажется, что это немного нездоро́во.       Кто бы ни был неизвестным джинном из сумерской бутылки, он явно присутствовал во время объявления его смутной жалобы; но аудитория была настолько переполненной, что отфильтровать кандидатов кажется почти невыполнимой задачей.       Всё, что у него есть — настойчивое ощущение чьих-то глаз, приклеившихся к собственной спине. Они ходят вслед за ним на лекции, спускаются в спортзал и, возможно, сидят за дверью, когда он дежурно объявляет всем о «самом добром утре» спозаранку — но даже резко распахнутые двери приносят только глухой шум удаляющихся шагов, которые кажутся ему очередной шуткой слуховых каналов.       И что он скажет? Ха-ха, посмотрите, кажется, за мной следят — у него нет такого комплекса величия, чтобы всерьёз в это поверить. Возможно, лишь череда неудачных совпадений и накопившаяся усталость — он пропускает неделю занятий только для того, чтобы получить ворох вопросов и ворчания со стороны одногруппников, от которого он привычно по-доброму отбрыкивается —       и блистер таблеток во внутреннем ящичке парты. «Выздоравливай» прикреплено к ним на розовом стикере-сердечке, которое не вызывает у него и толики милых ассоциаций.       Он возвращается домой, и, кажется, кто-то решает вернуться туда вместе с ним.       Сфокусиров зрение, в мрачной витрине какого-то антикварного магазина Левитан ловит вдали уже знакомый силуэт.       Девушка, придерживая сумку за лямку на плече, усиленно в ней копается — или делает вид, что копается; или у него просто паранойя, и ему кажутся совсем уж невозможные вещи — чуть помотав головой, Коля задерживается ещё ненадолго, словно рассматривая товары, и двигается дальше.       Задумчивость тянет взгляд вниз, к прохладной и серой мостовой, заставляя не обращать внимания на прохожих — дорога достаточно пустынна для того, чтобы по вытянутым теням от фонарей следить за тем, идёт ли кто-либо за тобой.       Рукам непривычно холодно, и окостеневшие пальцы Коля прячет по карманам.       Он, признаться, даже не помнит, как её зовут — кажется, это Лена или Лина, точно и не откопаешь в памяти — её перевели с другого потока по какой-то внутренней причине, и всё, что их связывает — парочка приободряющих разговоров.       Кажется, он уточнил, всё ли в порядке, как ей новая академка, бегло и шутливо описал её новых коллег, уклончиво объясняя, кому лучше не переходить дорогу — он не угрожал ей ни в каком смысле, а лишь обтекаемо намекнул на наилучший способ устройства в коллективе: и после этого она лишь пару раз застенчиво уточняла у него какие-то организационные вопросы, по которым он с радостью ассистировал.       Он просто хотел ей… помочь. Помочь влиться в коллектив и ничего больше, и сколько ни копайся в голове, никаких особых поводов для негатива он не давал, ровным счётом как и не сигнализировал, что к нему нельзя приближаться — если ей хочется что-то узнать, то она может сделать это прямо?..       С одной стороны — сущая глупость, возможно, им просто по пути. С другой стороны — интуиция настаивает идти куда угодно, но только не домой; и ей же вторит слабая самоуверенность — да ладно, что тебе сделает эта скромная девушка? И с чего ты вообще взялся её в чём-то обвинять? Будешь жаловаться на злобную преследовательницу, что достаёт тебе едва ли до груди — такая ведь страшная угроза, да, Коленька?       Глупости. Ещё только возвёл напраслину на невинного товарища.       Заметив краем глаза выцветшую табличку трамвайной остановки, Николай Левитан замирает и, понукаемый плохим предчувствием, выбирает не тот номер, потратив на дорогу лишние полчаса.       Никто не садится за ним следом, и плечи вздрагивают в последний раз — и расслабленно опускаются.       …всё от перенапряжения. Стоит посоветовать профессорам переделать расписание — хотя, право слово, последние три лекции он безбожно прогулял, а домашку сделал на подоконнике, списав у местной отличницы… — К слову, ты не знаешь, где живёт Лина? — уточняет он у старосты, и Ира, шмыгнув вечно заложенным носом, горделивым, как у энканомийской статуи, начинает шуршать бумажками. — Лена. Да, в Гагаринском, — бросает она наконец, выследив пальцем длинную строчку. — Зачем тебе? — Мне показалось, что я видел её у себя на районе, — на скорую руку выдумывает Коля, для большей картинки почесав затылок и неловко улыбнувшись. — Лично подходить было как-то неловко — сама понимаешь, когда какой-то мутный тип вызнаёт твоё место проживания — да ещё и утверждает, что тебя там видел. Пара минут — и активистки из местного сообщества повесят меня на доску почёта, но не в качестве фотографии. — Лично мне — пофиг, — буркает Ирина, поглубже всадив в переносицу тяжёлую глянцево-чёрную оправу. — Но твоё дело. И ты когда мне групповой проект донесёшь? — Буквально через двадцать четыре часа, — торжественно клянётся он, прикладывая руку к груди. — Ты просто моя спасительница.       …да уж, затянул он с ним на добрых две недели, и Ире пришлось выгораживать его ровно на такой же срок — надо будет всё-таки — нет, не сделать, а попросить Валю скинуть готовое. У них вышло абсолютно равноценное разделение обязанностей: милая Валентина, осыпанная тысячью комплиментов, подготовила весь текст и ссылки, золотце Оксана ростом выше двух метров и с общей мышечной массой больше, чем у всех их мальчишек — суммарно, — отвечала за редактуру и сжатую версию, лапочка Анюта подготовила иллюстративные материалы, а он взвалил на себя непосильную ношу поставить под общей работой свою фамилию и выступить с готовым материалом перед общественностью.       Не потому, что он поленился сделать очередной бестолковый текст — да, и поэтому — но ещё и потому, что они распределили работу, строго соблюдая принцип «каждому по способностям» — и групповые овации зала даже на самой занудной теме им будут обеспечены.       Екатерина Григорьевна всё равно спустит ему с рук пару не самых уместных для гордых академических стен шуток.       Коля делает мысленную пометку в голове — хорошо, Гагаринский, вообще на юго-западе и совсем не в ту сторону, где живёт он сам — но она вполне могла направляться к подруге, тётушке или репетитору — смущённая вина неприятно жжётся на лице.       …он снова замечает её на том же повороте.       Ладно, это совпадение — но на всякий случай он проходит через дворы, и со странным облегчением выдыхает, когда одна из магнитных дверей защёлкивается за спиной.       Навязчивый звук удаляющихся шагов, резкий щелчок камеры, шуршание записочек, подложенных ему в случайное время — они пролистываются перед глазами, как фотоальбом, и мешают вовремя заснуть.       В целом, ничего не мешает ему просто подойти и прямо спросить, что же ей нужно — но никаких вещественных доказательств на руках у него нет, как и нет адресанта на многочисленных посланиях — да, он замечает, как вовремя общих лекций она неизменно садится ближе, но не настолько близко, чтобы иметь возможность для личного разговора — но достаточно близко для того, чтобы видеть каждое его движение и улавливать обрывки слов, — да, она странно вышагивает по коридорам туда-сюда и даже наматывает странные круги, каждый раз как будто бы случайно оказываясь рядом — да, отчего-то она приходит на одни и те же мероприятия, где её никто не ждёт, и почему-то в одиночестве сидит где-то в уголке, наблюдая оттуда цепкими глазами.       …возможно, он ей просто… понравился.       В этом есть только одна проблема.       Она ему — нет. Откровенно говоря и честно положа руку на сердце, она его даже немного напрягает: но это чувство сопровождается и навязчивым осознанием того, что Лена, быть может, просто немного одинока и не приучена выражать собственную симпатию привычным для иных людей способом —       но должен ли он платить за это собственным комфортом? Или это чересчур эгоистичные размышления?       …Группа популярных девчонок хихикает на перерыве, шушукаясь и бросая на него косые взгляды, но звонок звучит многим раньше, чем в голову приходит оптимальный план действий.       Ожидание само по себе играет ему на руку, и Клара, видная шатенка на высоких каблуках, проплывает к его парте, облокотившись и загадочно простучав коготками чуть ближе к его скрещенным предплечьям. — Слушай, а можно кое-что уточнить? — она получает доброжелательное и улыбчивое «конечно», не сдобренное привычным «всё, что угодно», которое кажется не в меру открытым. — Так вот, я слышала, как кое-кто рассказывал, какая у тебя милая мама.       Коля, усмехнувшись, вопросительно приподнимает бровь. — Действительно, милейшая. Но я не помню, чтобы кто-то новый в последнее время оказывался у меня дома. После той тусовки… — он чуть назидательно понижает тон, и Клара почти виновато вытягивает пухлые губки — отец у неё работает в полиции, и одногруппница больше строит из себя дурочку, чем на самом деле является. Что-то дознавательское у неё передалось по венам, но вот резковатый нрав, любовь к виски и парочка разбитых сувенирных тарелок у него дома — это исключительно её личное достоинство.       Девушка мягко, почти неслышно хихикает, не приоткрыв губ ни на секунду, отчего звук приятно раскачивается у неё в груди. — Мы как-то болтали про наши, девчачьи дела, — и Клара чётко проводит границу и не собирается вдаваться в уточнения, — и Леночка, видимо, что-то не так поняла и встряла со своими комментариями.       «Что-то не так поняла» — переводится как «решила ответить на смутные издевательства». Клара очень умна, и никогда не оскорбляет людей прямо: издёвка прошивается в её словах швом с изнанки, и даже мимолётно залетевшие преподаватели не распознают тонкого намека, но куда лучше Трепова справляется с молчаливым подавлением. Она — незримая королева бала, но откусит руку по локоть каждому, кто осмелится покуситься на негласный титул; она определяет, кто будет вхож в общественные круги, а кто — окажется исключен без права на обжалование.       Клара умна, красива и не по годам состоятельна. У неё есть всё, включая лидерские задатки — и единственная, с кем она не собирается меряться силами — Инга Невинская из соседней академки. Они разные по духу и стилю управления — Инга не прочь и вдарить кому-то за грязные делишки, но никогда не будет поднимать руку на тех, кто не сделал ничего плохого, сколь бы они были ей неугодны — Клара никогда не будет мараться сама, для этого у неё есть свои исполнители, и моральные заботы волнуют её куда меньше собственной выгоды.       Хорошо нравиться Кларе, и хорошо, что он ей нравится. Кто-то скажет, что он делает недостаточно и мог бы отстаивать права неимущих в её присутствии громогласно, но арифметика проста: Трепова в курсе, что ни он, ни пара других личностей, попавших в орбиту её интересов, не одобряют травли.       Она не поступает так при них.       Она не высказывает прямого недовольства, когда он или Лёва Скобелев приглашают не попавших в лист избранных на совместные мероприятия.       Она не опускается до прямых издевательств.       Неподписанный мирный договор, несуществующее соглашение — Николай Левитан знает, где пролегает граница, выкупленная чужой к нему симпатией. Если делать проще, но благороднее — он окажется не в силах делать и того, на что сейчас способен.       Кто-то найдёт в этом долю лицемерия, и он даже не будет с этим кем-то спорить. Людям такое несильно по душе, за исключением особых случаев.       Шаткий паритет их жизни держится на взаимном уважении чужих интересов, а из него, к сожалению, выходит весьма неправдоподобный рыцарь в сияющих доспехах. — Так вот, она сказала, что мы совсем-совсем запутались и ужасно ошибаемся, — прыскает Клара, сужая глаза, и зеленоватая радужка в них почти сливается со зрачком. — Она, милая наша овечка, оказывается, знает твою маменьку, а даже я не удостоилась такой чести.       Голос Треповой полуобиженно тушуется. — Говорит, у неё день рождения в мае, и она уже подготовила подарок! Они и вовсе обмениваются подарками. А ты в курсе?       Коля неловко усмехается. — Нет, совсем забыл про день рождения собственной матери. Спасибо, что напомнила.       Клара едко и тонко улыбается. — Так вот, о чём я? Милая Леночка намекает, что вы в отношениях, и я не знаю, не позабыл ли ты уже об этом сам. — Немного запамятовал. — Ясно, — кивает она, и улыбка становится ещё шире. — Держу в курсе.       …нет никаких гарантий того, что Клара ему не солгала. Никто не будет выгораживать местную серую мышку хотя бы потому, что кроме подруг Клары, никто в разговоре явно не был задействован — у неё хорошая способность выставлять сцену именно тем образом, что будет потворствовать её задумке.       …нет никаких гарантий того, что она ему не солгала. Люди — странные существа, и когда ты им хоть сколько-нибудь симпатичен, какими бы они не были внутри, они всё ещё способны желать добра именно тебе. Не сказать, что это как-то влияет на их остальные характеристики — лишь позволяет судить об искренности их намерений.       Он не отвечает ей прямо из простых соображений: выдумка или нет — Клара в любом случае ей не верит. Она и за человека Лену, наверное, не считает — у неё свои, специфические представления о том, кто является достойным этого титула.       …эту информацию стоит лишь принять к сведению.       Клара почти удаляется, но вдруг оборачивается и бросает через плечо: — К слову, Леночка добавила, что твоя мама выступает в театре, и её пригласили на следующее представление. Позовёшь?       …а вот это уже было лишним. — Как только она выйдет на сцену впервые — в первую очередь и на первый ряд, — беззаботно откликается он, добившись мягкого, переливистого смешка.       …его мама действительно выступает в театре. Догадаться об этом сложно — она не брала фамилию отца, но взяла псевдоним; раньше она гордилась своей оперой, но из-за тяжёлой простуды немного посадила голос, и выбрала то, что подходило её озорному нраву.       Она была знаменитой актрисой… в определённых кругах.       «Альказар», Триумфальная площадь, трехэтажное здание с высокими потолками, шикарными колоннами, полумраком и лучшими винами из тех, что можно было найти в столице. «Вольный и разнузданный», как выражались столичные критики, репертуар. Его активно рекламировали зарубежным гостям, и судачили о нём же в модных салунах — небезызвестное место с неизвестными актрисами в масках. Варьете, как по-умному выражались именитые ценители высоких и не очень искусств.       …у Северного государства было множество самых разных способов достать нужную информацию. (…его мама всегда привлекала к себе внимание. Её сложно было описать потому, что она меняла причёску и внешность, как иные дамы меняют выходные перчатки — кажется, она рассказывала, что в детстве он не узнавал её и порою пугался незнакомой тёти, что пришла к ним в гости; но тётя снимала длинные накладные ресницы, украшенные искусственными камешками, вынимала перья из ободка, украшавшего голову, распускала поскрипывающие от лака волосы и с тяжелым вздохом освобождала ноги от туфель — и мама возвращалась домой. Редко, но возвращалась домой до того, как он отправлялся ко сну. Она извинялась за это, и он, пожимая плечами, качал головой и сообщал, что никаких причин для этого не было: мама занималась тем, что ей нравилось, и так совпало, что большая часть представлений выпадала на вечернее время и требовала множества утренних приготовлений. Однажды она завела с ним взрослый для подростка разговор и сообщила, что, если ему не нравится, он мог спокойно заявить о том, что у него и нет матери. — Они говорят, что опера — это возвышенный жанр, и я с ними даже не буду спорить, — хихикнула мама, смахнув с лица волнистую прядь, изящно закрученную, как фонтейнский рогалик. — Это ещё один случайный совет от мудрой женщины: никогда ни с кем сильно не спорь, солнышко. Впрочем, думаю, ты и сам улавливаешь разницу — некоторым людям нравится противостояние. Им нужен пыл, жар, дискуссии — и даже не так уж и обязательно с ними соглашаться, но случайно пророненное «хм, кажется, ты был прав» пойдёт тебе на пользу. Иные же и вовсе не переносят всей этой шушеры — забудь и оставь их в покое, ведь у нас есть гораздо больше способов переубедить человека в своей правоте. Он кивнул, согласившись, как то и было сказано в примере — иногда складывалось впечатление, что его мама недалеко уходила от сцены, и даже оказавшись дома, продолжала играть уже знакомую ей роль. — И они нынче поговаривают, что иные танцы развратны и распутны для женщин. Чтоб они знали — нет большей ценительницы женской красоты, чем сама женщина, и мне куда приятнее выступать перед дамами, чем перед ликами некоторых неосвященных умом господ, — мама отмахивается рукой, словно бы отбрасывая с лица ненужную тень. — Но то, чем я занимаюсь, не должно как-либо сказываться на тебе. Сложно будет проводить параллели, но если что, говори:

«моя мама умерла, а эта тетя в нашем доме — её двоюродная сестра».

— Я не обижусь на такое, — спокойно добавила мама и улыбнулась. — И не буду любить тебя от этого меньше. — Мне всё равно, — достаточно честно отозвался он, удивлённо приподняв брови. — Разве не ты говорила, что мнение других людей не так уж и важно? — Неважно абсолютно и важно частично, — мама приятно рассмеялась, и смех рассыпался, как блики от хрустальной люстры в зеркалах. — Не строй оценку себя на оценке других — люди гораздо глупее, чем ты можешь подумать. Но учитывать их мнение нужно исключительно ради того, чтобы оно же и пошло тебе на пользу. …ему было известно, о чём она говорила. Мама умела находить общий язык с любым, кто бы только ни попадался ей на пути, мимикрировала под любое сообщество и везде была своей; она очаровывала любого, кто бы с ней ни заговорил, и умело отталкивала тех, кто был ей не по душе так, что у них складывалось впечатление, что они сами отталкивают её — и, казалось, голос у неё настолько завораживающий, что ради него можно было привязать себя к мачте. Сама же она, пожалуй, ни к кому и не привязывалась. …почему она должна была стыдиться того, что выступает в чуть более откровенных костюмах, чем завернутые в шторы певицы? …ему не нужно было задавать этот вопрос, чтобы догадаться. Она многому его научила. — Красота, солнышко, великая сила, — мама широко улыбнулась и потянулась к бокалу с минеральной водой, вздыбившейся пузырьками гейзеров на поверхность. — Такая же несправедливая, как и многое в нашем мире. За неё нужно очень дорого платить — если ты нравишься людям внешне, они сразу начинают возлагать на тебя какие-то ожидания или строить собственные предположения. А если нет — происходит всё тоже самое, только с игрой на понижение. Через минуту она, встрепенувшись, разбросала по плечам волны перламутрового золота из равномерных волн локонов, и пожелала ему доброй ночи).       …а вот откуда и с какой целью информацию достала почти неизвестная ему одногруппница — один большой вопрос на засыпку, тот самый, которым тебя заваливают в конце экзамена — и его нужно как следует изучить. — Привет, — наконец решается он, на одной из перемен приблизившись к одинокой парте, и девушка отвечает ему смазанным кивком, не поднимая головы. — Выглядишь немного грустной — это из-за Анатолия Семёновича? Не волнуйся, ненавидит он нас всех, без исключения, словно бы мы все поголовно виноваты в его неудачном разводе. Потеря половины имущества плачевно сказалась на его положении. — А-а, — откликается она, коротко хмыкнув-хихикнув. — Нет-нет. Всё хорошо.       …стоит попробовать по-другому. — Слушай, — вполголоса начинает он, не полностью уверовав в то, что вообще стоит поднимать эту тему, — я случайно проходил мимо раздевалок перед нашей тренировкой, и мне показалось, что кто-то там ругается. Ты не знаешь, в чём дело? В прошлый раз всё обернулось дыркой в мужскую раздевалку — и, знаешь, дело достаточно некомфортное. — А-а, — вновь повторяет она, чуть покороче оборвав реплику. — Нет. Не знаю.       …хорошо. Вытягивать из этого диалога что-то, кроме натужных реплик, нет никакой нужды. — Спасибо в любом случае. Тогда хорошего тебе дня, — и он уже почти успевает развернуться, как Лена ошарашивает его неловким «а ты пойдёшь в воскресенье на фестиваль?».       А, к ним же приезжает какая-то рок-группа из Белоярска, чьими афишами заклеили доску объявлений в главном холле, отчего Короленко, устало вздыхая, поручал всем расчистить стенд и, «невзирая на всю важность культурных мероприятий, оставить хоть немного места для расписания». — Нет, мы с родителями уезжаем, — лжёт он, широко улыбаясь. — У них есть идеи получше концерта — закрыть меня в гараже, пока не выловлю оттуда последнего таракана. Вручную, разумеется.        Она молча кивает и опускает взгляд.       …неизвестное чувство приказывает ему оставаться на выходных дома и не покидать собственной комнаты.       Глухой шелест каблуков всё ещё ходит за ним по пятам после каждого занятия всякий раз, когда его не сопровождает шумная компания: изменить маршрут почти невозможно, потому что весь первый участок дороги огорожен частным сектором, и проникновение на чужую частную территорию сойдёт ему с рук лишь единожды.       Он останавливается, оборачивается — и улица, издеваясь, полна незнакомых лиц, которые не преминут толкнуть его в плечо и буркнуть что-то недоброжелательное, и он не может их в том винить.       С ней следует… поговорить. Открытки и послания стали настойчивее, но тревога неизвестности страшит его чуть больше, и дурная подруга — политика невмешательства — советует ему подождать. Может быть, ей надоест. Может быть, она поймёт, что так не годится — любой бы понял — но нельзя судить людей по себе.       Порою ему кажется, что она сокращает дистанцию, и иллюзорное ощущение чьих-то рук, обнимающих торс, отзывается судорожными волнами и легким привкусом тошноты, как от дешевого никотина.       Это попросту выматывает. Не более. Он может обойтись и без конфликта.       …в очередной раз, резко затормозив, Коля поднимает взгляд на букинистический магазин, увешанный плакатами о «великодушнейшей распродаже», и входная дверь откликается ему бойким колокольчиком, стучащим чуть дольше положенного.       Она пойдёт за ним следом? Она подождёт у входа? Сколько? Адекватно ли это?       Когда это прекратится? Стоит ли всё-таки поговорить — и чем закончится разговор? У них не было, сука, даже каких-то обыкновенных взаимодействий, и в глубине ему кажется, что даже случайно пророненное слово только продлит срок этого внекамерного заключения.       Через пять минут за плечами доносится такой же перезвон — долгий и неестественно протяжный, слишком долгий для того, чтобы попросту предупреждать о посетителях.       Тихо приближающиеся шаги кажутся липкими.       Пузатая, громоздкая лампа на столе у засыпающего хозяина показывает ему знакомую потрёпанную дублёнку и маленькую камеру на шее.       Выдыхай.       Развернись на каблуках.       Просто смело встреть неприятности в лицо — хватит уже от них бегать.       Он встречается с ней взглядом, и привычкой улыбка наползает на лицо — — О, Коля, — внезапно зовёт его по имени незнакомый голос, и чья-то рука по-хозяйски устраивается у него на плечах и бесцеремонно похлопывает по спине. — Мы же договорились у ворот встретиться.       Да ни с кем он не договаривался — темноволосый парень, чуть ниже его и в такой же студенческой форме щурит серые глаза с проблеском туманного-голубого и приветливо, но как-то недружелюбно улыбается.       Лена отступает чуть назад, пряча руки за спину. — Жесть, — комментирует незнакомый студент, не упуская возможности состроить неодобрительную физиономию. — Прикинь, он с моей сестрой пообещал порепетировать один танец и смылся.       …что за инсинуации.       Коля приоткрывает рот, чтобы парировать эти возмутительные нападки, но его оппонент куда быстрее шевелит своим длинным языком. — У нас в последнее время на районе какие-то мерзкие мужики завелись, — как бы невзначай поясняет парень, чуть оскалив ровные верхние зубы. — У меня подработка, вот я и попросил его довести сестрёнку до Дворца Искусств — а там и прогонит с ней материал, ему всё равно делать нечего. Ты ж знаешь, какой он лентяй?       Во-первых, не — совсем правда, и с чего такие выражения ещё до первого знакомства; во-вторых, неизвестный не даёт и без того не самой словоохотливой Лене и звука вставить, продолжая вести непринуждённую беседу так, будто бы все они — давно не видевшиеся, но закадычные товарищи. — Это — полный кошмар. Преследуют женщин, ходят за ними по пятам с мерзкими рожами, — продолжает парень, чуть подтолкнув его плечом и как-то загадочно ухмыльнувшись. Он поворачивается, смотрит Лене прямо в глаза и добавляет: — Такие преследователи — одни из самых мерзких людей на земле. Не представляю, как она вообще их носит — как кому-то в голову может прийти за кем-то ходить по пятам? Ну нравится тебе человек, допустим — они что, думают, что от этого их полюбят, что ли?       С каждым новым предложением интонации неизвестного всё больше холодеют, и в них скользит откровенная, но как будто бы безадресная неприязнь.       Интуиция заставляет незаметно наступить ему на ногу, и студент мимолётно хмурится и возвращается к кривоватой усмешке. — Прости-прости, что так напугал, — вежливым, почти ласковым голосом извиняется он, едва ли не раскланявшись перед Леной. — Моя сестра от такого пострадала — будь моя воля, придушил бы этого подонка собственными руками. Увы, я законопослушный гражданин своей страны. Кстати, зовут Виктором — прости, что сразу не представился.       Он безапелляционно протягивает Лене руку, от которой невозможно отказаться, и та, поникнув, пожимает её и лепечет под нос собственное имя. — Лена Осипова, — почти неразличимо доносится от неё, и что-то, клубящееся в солнечном сплетении, надеется, что спектакль на этом окончен. — Как-как, прости? — переспрашивает Виктор, наклонившись чуть ближе. — Прости, не могла бы ты повторить?       …с шансом в 99% он делает это нарочно. С микроскопической вероятностью у него наблюдаются какие-то проблемы с общением, и Николай даже не может предположить, что из этого — хуже.       Лена повторяет сказанное с видом приговорённого к смерти, и вязкое сочувствие заплетается между рёбрами и приказывает разрядить атмосферу. — Да уж, — с почти искусственным смешком добавляет Коля, ощутимо, но непринуждённо для окружающих ткнув Виктора в бок. — Помню-помню, я обязательно сопровожу. И ты, Лен, береги себя — мало ли, какие личности вокруг шляются. Будь осторожна.       Она кивает, раздвигая губы в неловкой улыбке, втыкает взгляд в землю и, не глядя, прощается, что-то пробормотав про то, что торопится, и исчезает за стеллажом.       «Что это было?» крутится в голове, как детская каруселька.       Его оппонент выжидательно приподнимает брови, словно бы спрашивая, а что же не так — вальяжно кладёт руки в карманы и делает вид, что его чрезвычайно интересуют пухлые блокноты с десятком нарисованных зайчиков с якобы миловидными рожицами. — Ну привет, старый друг, — изрекает Николай наконец, скрещивая предплечья на груди и перенося вес на одну ногу. — Правда, подзабыл твою фамилию.       «Виктор Литвиненко, первый курс, факультет журналистики» звучит так, будто бы ему пожимает руку сам губернатор Свят-Софийска. — Привет, дорогой друг «Виктор Литвиненко, первый курс, факультет журналистики», — насмешливо повторяет Коля, в ответ получая охлаждающее «привет, дорогой друг «Николай Левитан, четвертый курс, факультет военного дела».       Его неожиданный старый товарищ чуть хрипло посмеивается. — Не, просто ты же всей этой херней занимаешься? — уточняет, не уточняя, Виктор Литвиненко, повертев в воздухе пальцем так, будто бы подразумевает суд небесный или иную пафосную инстанцию. — Утром выступаешь, на всяких мероприятиях ведущего исполняешь, как в детском садике, какие-то студенческие активности запускаешь? Если конкретно — дай минуту, я в блокнот залезу… — Скажи, а все вы на журналистике такие ушлые? — любопытствует Коля, и напряжение чуть-чуть спадает. — Только профессионалы. Прирождённые таланты, природные дарования, — и Литвиненко, который зачем-то действительно полез в сумку ради упомянутого блокнота, со вздохом отпускает её и поднимает голову.       Больше вопросов первокурсник ему не задаёт, смахнув что-то с переносицы и задиристо поведя плечами — неясно, собирается ли он дальше топтаться у полок и делать серьёзный вид, или же просто стесня — да нет, этому-то точно похер. — Расскажешь о глубоком смысле своего представления? — и вопрос подобран абсолютно верно: с первого взгляда можно догадаться, что некто Виктор Литвиненко обожает не только тайные замыслы, но и находит отдельное удовольствие в их раскрытии, а точнее —       перед ним явно не самый глупый человек, но одновременно и тот, что своим выдающимся умом желает активно похвастаться.       Что ж, из него выходит достаточно благодарная аудитория. — Мне с тобой по пути, — начинает Литвиненко как-то издалека, и какой же он театральный — в этом чувствуется что-то родное — едко подскакивающие и понижающиеся интонации, не голос, а мелодия, сыгранная по расчётливым нотам; экспрессивные и резковатые жесты, размашистые, как взмах художника — ну и кадр, конечно. — Не в том смысле — честно, такие как ты, мне не очень нравятся, — но в буквальном. Мы живём в одном районе.       …да ты мне, собственно говоря, тоже не то чтобы объект возжелания, замечает Левитан, но улыбка тянется к ушам сама по себе.       Есть у него смутная догадка: нет, как раз таки напротив, он Литвиненко нравится — и не только потому, что ну а как не любить Николая Левитана — с большими усилиями, но можно — но вставочка была немного искусственной и лишней. Как у человека, что очень сильно старается показать, что он нисколько не беспокоится, только ради того, чтобы все соображающие сразу же догадались.       В ином случае Виктор даже бы не стал ему помогать.       Ну или существует иная вероятность: он просто конченый садист. Тоже возможно. Данных пока недостаточно, и Николай продолжает внимательно вслушиваться в незапланированную лекцию о чужом превосходстве. — …и каждый день иду и вижу — какая-то девк- девушка за тобой уплетается. Я думаю, что за звезда, где остальные папарацци — честно, мне с тобой какую-то статью сказали выпустить, так твоё табло так довольно светило мне в рожу, пока я ночью корпел над этой сранью, что я его навеки запомнил, и меня от него коробит, как от трёхчасовых лекций по этике.       Николай еле удерживается от смеха, и его собеседник демонстрирует фальшиво подёргивающийся глаз. — Потом я понял: это как-то часто происходит. Ну ладно, может, живёт там же — а потом я гляжу, как ты шкеришься по углам, весь, блин, как птица забитая — и мне даже как-то жалко стало, знаешь, почти что расплакался, — Виктор картинно всхлипывает и возвращает лицу абсолютно пофигистичный вид. — Я для интереса прошерстил ваши списки, и не спрашивай, откуда и зачем достал, всё равно не отвечу — побазарил немного со знакомыми, и, в принципе, понял, что за фрукт наш объект.       …а речь у всех журналистов настолько жаргонистична? — Вот и выдался удобный момент, — он пожимает плечами и смотрит куда-то в угол. — Не сказать, что я сделал чего-то преступного: ничего такого, что как-то открыто намекало на мои мысли, просто лёгкая беседа. Максимум — подумает, что я какой-то фрик — а ты просто не знаешь, насколько мне похер, кто там про меня что подумает.       Разница в возрасте у них не такая уж и большая, но какой же перед ним юный максималист. Царица, у него там совершеннолетие хоть настало, или всё ещё играет где-то в районе пятой точки? — В интуиции тебе не отказать, — вместо этого совершенно справедливо замечает Николай, улавливая довольно подёрнувшийся уголок рта собеседника. — Но, признаюсь, как-то ты… немного жестковато. — Хотел добавить «они что, думают, их кто-то от этого полюбит? Да никто к таким мразям даже капли сочувствия не испытает», но ты сразу меня избивать начал. — Всего лишь чуть-чуть подтолкнул. — Семеро, я уже чувствую, как у меня нога отказывает, — Виктор указывает ему на ботинки, якобы болезненно покрутив лодыжкой, и Коля со смешком утверждает, что нога была левая. — Это зеркальная реакция, — хмыкнув, поясняет Литвиненко, развернув ладонь в воздухе с таким пафосом, будто бы невербально протранслировав «вам не понять».       Опустошающее расслабление заставляет его чуть сгорбиться, и Коля насильно выпрямляет позвоночник, стараясь бороться с внезапно накатившей сонливостью. — Спасибо, — искренне добавляет он, как-то поёжившись. — Я не уверен, что это было, но из-за этого и не мог сам толком разобраться. — Может, ты сам толком разобраться не мог, потому что ты — позер?       Левитан приоткрывает глаза почти покадрово и с явным возмущением. — Да, определённо, — отвечает он, разочарованно вздохнув. — Именно поэтому. Зачем помог тогда?       У Литвиненко меж бровей на секунду мелькает морщинка, но быстро распрямляется, и тот неопределённо пожимает плечами. — Просто самому прикольно было.       …где там была мысль про садиста? Ну да, что-то около того: не переросший подростковый максимализм выпендрёжник, которому приносит удовольствие чужое негодование. Что-то в духе превентивной самообороны: «если я буду хамлом, то все будут меня ненавидеть, но за дело — потому что я не перенесу нездорового негатива к себе «за просто так».       Ну или он просто мудак, кто ж знает.       Не оборачиваясь, Левитан козыряет ему на прощание, получая в спину «должен будешь».       Он показывает ему средний палец. Едкие комментарии по поводу того, что Виктор должен сделать со следующей его фотографией, которую увидит на титульном листе школьной газеты, Коля оставляет при себе.       …       Оказалось, что некто Виктор Литвиненко крайне серьёзно относится к обещаниям — даже к тем, которые ему не давали — поэтому в один из понедельников он стоит в кабинете, отведённом под отдел студенческих мероприятий, и брюзжит что-то на ухо их беззаботной руководительнице, ссыхающейся до заглохшего кактуса в кабинете истории. Небеса, даже кактус не пережил такой нехватки кислорода, что присутствовала на их нудных лекциях.       Сдавшись и решив благородно избавить Каролину от бесславных мучений, Левитан мягко появляется у неё из-за спины, по привычке заставив девушку яростно вздрогнуть и выкинуть парочку безобидных бурчаний, и с широкой улыбкой встречает незваного гостя.       Незваный гость отвечает ему тем же. — Мне сказали собрать несколько интервью, — выкладывая стопку анкет из сумки, бесцеремонно заявляет Виктор Литвиненко, нахально ухмыляясь. — Мне лень. Сделаешь?       Как прямолинейно.       Почти не раскрывая губ, он передаёт ему ласковое «пошёл нахер».       Нисколько не смутившись, Виктор одобрительно кивает и что-то чёркает ручкой в из ниоткуда выуженном блокноте. — Тогда давай по-другому. Я прям по уши в дерьме, — и тон у него становится до того удручённо-искренним, что аж тошно: не поймешь, вновь придуривается или всё-таки решил говорить серьёзно. — Не можешь, пожалуйста, поделиться контактами тех, кто свободен в ближайшие дни? С пар кого снять можно будет? — Тебе серьёзно так нужна эта пресс-служба? — любопытствует Николай, нехотя, но всматриваясь в предложенные анкеты. — Я мечтаю быть журналистом, — неожиданно честно признаётся ему новый знакомый, и искренность до того отфильтрованная, почти детски-наивная, что заставляет его самого — замереть, а сердце — неуютно кольнуть в груди. — Если я очень хорошо отработаю в университете, то меня возьмут в главное издательство.       О. Так вот, значит, как Виктор Литвиненко по-настоящему улыбается. — Забей, — не дожидаясь его слов, первокурсник чуть прикрывает глаза и медленно качает головой, уже потянувшись рукой за своими бумагами. — Попытка — не пытка.       Он придерживает листы рукой, не позволяя выкрасть их со стола. — Нет, — размеренно откликается Коля, рассеянно улыбнувшись. — Я знаю тех, кто сможет тебе помочь. Ничего не обещаю, но оставь мне пять — нет, шесть своих бумажек. Они же у тебя не лимитированные? — Раритетные, — сразу же язвит ему Виктор, сцапывая всё свое богатство. — Ничего, распечатаешь ещё.       …зачем-то — видимо, по доброте душевной — он тратит полчаса и несколько ценнейших улыбок на то, чтобы уговорить парочку знакомых и знакомых знакомых, подходящих под критерии, к заполнению — и даже выгадывает у некоторых из них время для интервью.       Зачем он решил ему помочь? Рефлекторно, потому что всегда так делал; инстинктивно, потому что это не стоило больших затрат; механически, отдав старый должок и желая, наверное, полностью откреститься —       по какому-то необъяснимому наитию. Наверное, так.       …какое же растерянное, замаскированное, но растерянное «благодарю» он получил в ответ — в целом, стоило всех стараний.       …       Чисто по привычке он начинает замечать знакомую, чуть растрёпанную причёску во всяких конференц-залах и где-то по углам, на мероприятиях: стоит Литвиненко брать у кого-то интервью, так он превращается в чистое золотце, но только на первые полчаса — он въедливый и вкрадчивый, как ревизор, и хорошо манипулирует чужим неосторожно брошенным словом.       …возможно, про прирождённый талант он не наврал.       Они порой пересекаются взглядом — и Коля то неопределённо кивает ему, то наоборот, до раздражительного активно размахивает руками, всячески привлекая к себе внимание — Литвиненко смешно бесится, но никогда не вспоминает ему за это.       Придерживает до лучшего момента, тысяча процентов.       В какой-то момент он выпускает какую-то издевательскую статью, где заголовок складывается в полную нецензурщину — а это экземпляр, который гордо тыкал прям в объектив камеры сам ректор, и с ехидной улыбочки Литвиненко его буквально выносит — слишком уж комично он маячит где-то в толпе на заднем плане.       Он берёт эту мысль на заметку, чтобы терроризировать Короленко — уж больно сильно хочется получить такой же кадр, только с местным президентом — и Алексей раз за разом отсылает его в наиболее вежливой форме.       Он вступает в преступную кооперацию, потому что только ещё одному его знакомому такое сойдёт рук — неизвестно, почему, но Виктору Литвиненко очень везёт по жизни.       После очередной выходки они глупо давятся смехом в коридоре.       …зачем? А зачем жить скучно?..       Тем более, он прекрасно знает, где Короленко обижается, а где нет — проблем у него и без них навалом, и своими выходками они привносят в его рутину вершину комедии и жанровое разнообразие. К тому же, периодически он задабривает его подачками, по возможности тихо, мирно, не спеша помогая — Алексей всё равно не примет прямую помощь, и он не собирается ему её навязывать, а вот незаметное содействие — самое то для таких случаев.       …       Селестия их за ногу дёрнула пересечься где-то после сессии, и с угрюмой рожи Литвиненко было просто преступлением не посмеяться — что-то прожужжав, Виктор выдал ему порцию проклятий, каждое из которых, как лотерейный билет, подлежало внимательнейшему рассмотрению — и так они и разговорились, дойдя почти до его дома — Литвиненко, задрав голову на заснеженное небо, немного пораздумал и пригласил его войти. — Мы недавно переехали, — почти с какой-то ноткой ностальгии замечает он, прокручивая неподдающийся ключ в замочной скважине. — Моя семья не особо чествует столицу, так что тебе лучше не выпендриваться.       Дайте ему шанс — и он пошутит про то, есть ли жизнь за пределами Садового кольца.       …на удивление, семья Литвиненко оказывается радушнейшими людьми из всех, кого только можно представить — его мама обеспокоенно хлопочет о том, что они не надели шапки, и он клятвенно заверяет её, что этого больше — перед ней — не повторится, его старшая сестра, серьёзная и сдержанная, узнаёт у него про работу, а средняя, высунув голову из проёма, приценивается и объявляет: — О, твой друг? Кстати, посимпатичнее тебя.       И ловит цоканье языком от Вити — она ему уже нравится.       Они обхаживают его до неловкости: мама, Анна Степановна, юрко передвигается по кухне, несмотря на возраст и обеспокоивающий кашель, выставляет перед ним гору конфет, печенья, бутербродов, и чаепитие превращается в настоящий ужин, и, не обращая внимание на его чужеродность, средняя, Кристина, бурчит на мужа Вали, объявляя его «полностью непригодным к браку материалом», и старшая сестра молча качает головой, почти не стараясь прервать её нотации. — Вон, лучше этого забери, — кивает Кристина в его сторону, бойко хрустнув огурцом. — На лицо ничего так. — Вы тоже, спасибо, — откликается Левитан, и девушка одобрительно хмыкает. — Я тебе яйца оторву, — передаёт ему достопочтенный автор сводок самой цивильной академической прессы. Шепотом и на ухо, конечно же, поэтому ничто не останавливает его от того, чтобы громогласно объявить о том, какие же прелестные у него родственники, особенно мама, и чуть ли не тост поднять в их честь импровизированной рюмкой чая — кажется, Литвиненко триста раз пожалел, что пригласил его внутрь.       Валентина, вежливо откланявшись, помогает убрать со стола, и они с Витей подскакивают, чуть ли не стараясь вырвать у неё тарелки из рук — нет, в целом, он таким не занимался, только эта бескультурная чувырла — и в какой-то момент, останавливаясь, Левитан ощущает, как добрая, белая зависть похлопывает его по плечу.       …какая хорошая семья.       Он всегда хотел младшеньких — из какой-то абстрактной мысли, что никого, ближе брата или сестры, у тебя всё равно не будет — и это тот кровный родственник, что, скорее всего, останется с тобой почти до самого конца.       …не в его, правда, случае, не дай Царица. Так что и славно, что Николай Левитан — единственный ребёнок в семье.       Никто глаз палкой от шарика не выколет.       Он собирается уходить, но Анна Степановна уговаривает остаться: то ли её непомерное гостеприимство, то ли недостаток дел на вечер, но что-то заставляет его задержаться — завалившись на скрипнувший диван, он вскользь замечает, насколько хозяева стараются придать даже съемной, недорогой квартире где-то на окраине наиболее приличный вид, и у них — получается. Кружевные-рукодельные занавесочки на окнах, все столики покрыты расшитыми вручную, старыми скатертями, и за это благо, скорее всего, отвечает отдыхающая у себя бабушка, в их старом доме, в Заполярном — вся посуда протёрта до блеска и пусть и немного нагромождённо, но выставлена в соответствии со своим аккуратным порядком — книги, выглядывающие из забитого доверху шкафа, пусть и сложно достать, но в них ни одной разваливающейся обложки, и все кое-где подклеены и не пылятся без дела.       В этом доме тёплый свет. Наверное, не только от чуть пожелтевших лампочек.       Анна Степановна какое-то время читает им вслух одну из статей в научных журналах: она — соцработник, и много работает с пенсионерами, разъезжая туда-сюда по всему городу и за его пределами, но помимо своей основной деятельности, успевает ещё и на полставки трудиться в одной из лабораторий — кажется, они занимаются разработкой лекарств. Несмотря на то, что Анна Степановна скромно признается, что она всего лишь подводит статистику да собирает данные по населению, вся семья ерепенится и начинает в один голос убеждать его, что их мама разбирается не только в медицине, но и в генетике, и в физиологии, и в физике, и вообще! — Это правда заметно, — искренне признаётся он, и Анна Степановна ему мягко, но благодарно улыбается.       Они болтают ещё какое-то время, и остаются вдвоём с Виктором, пока все остальные родственники разбегаются по углам — как он понял, сына добровольно сослали спать на диван, а старшие сёстры делят между собой комнату, потому что одна из них должна переехать к супругу — но по вялой реакции всех остальных, кроме матери, кажется, кандидат их не очень-то и устраивает. — Бабушка вообще говорит, что у неё в таких сливали овощные помои, — признаётся Кристина, запрокинув ноги над головой и скатившись в кресле. — Кристина, пожалуйста, не выражайся, — поправляет её Анна Степановна, почти не журя, и, кажется, ей тоже не очень по духу нынешний супруг дочери, но она предпочитает придерживаться нейтралитета. — Мам, как не выражаться? Он бытовой инвалид, он не может сам, блин, помыть посуду! — Ты тоже хороша, — откликается Валя, щёлкнув вязальными спицами. — Тебе нижняя планка — чтобы тебя золотом завалили. — Девочки, — Кристина абсолютно невозмутимо скользит взглядом мимо брата и останавливается уже на нём, — и мальчик. Я выйду замуж за миллионера и отпилю нам половину имущества. Вторую половину я себе оставлю. — Вот эту можешь забирать, — таки позволяет ему Виктор, недовольно швырнув в миску расколовшуюся скорлупу от фисташки.       Диалог не приводит ни к конфликту, ни к консенсусу — он любопытствует, есть ли у них гитара, но оплатить за гостеприимство в итоге нечем — нестрашно, он передаст Вите какую-нибудь изящную корзинку, заваленную свежими фруктами и ягодами, облитыми шоколадом — главное, узнать, есть ли у кого-то из них аллергия. — На такое — нет, а если и есть, то Крис мне не жалко, — сообщает Литвиненко, уличив момент и полностью развалившись на диване так, что его пятки тычутся ему прямо в бедро. — Маме лучше ничего сильно острого или терпкого не давай, мало ли. Горло у неё уже который год, как мне кажется, не проходит. — У меня есть хорошие знакомые в медицине, — предлагает Левитан, деликатно умалчивая источник связей. — Не в этом дело, — Виктор морщится и откладывает дневник на верхушку диванной подушки, уставившись ему прямо в лицо. — Она постоянно ходит в самую, прости меня, жопу мира, таскается, потому что её коллегам, видите ли, лень. И ты скажешь — наверное, они бабушки — нет, молодые, до тридцати даже есть. Просто мама у меня излишне добрая и всем рассказывает, как мы должны любить человечество. — Мы не должны, — соглашается Коля, чуть приподняв бровь и подёрнув плечом. — Но никто не говорит, что мы априори должны его ненавидеть — знаешь, это как-то смело. — Это как-то проще, — парирует Витя, отводя взгляд и подкладывая руки под шею.       …наверное. Но, пожалуй, иногда ты делаешь это не потому, что тебе нравится — а потому, что очень хочешь кого-то защитить?       Они болтают о чём-то и ни о чём до самой ночи, и Виктор периодически на удивление вежливо просит его быть чуть потише, и самому об этом напоминает — у них совсем тонкие стены, и он не хочет кому-то помешать.       …кажется невежливым оставаться у них на ночь, но его заверяют в том, что всё будет в порядке.       Как-то незаметно для себя он становится с Виктором Литвиненко друзьями.       …       На одном из спортивных фестивалей, пробежав эстафету, Николай чувствует, как начинает задыхаться.       Его выворачивает наизнанку, и под бойким одобрением товарищей становится ещё хуже, и кто-то хлопает по спине, едва не выбивая лёгкие, и только сцепив зубы, удаётся сквозь стремительно темнеющий обзор добраться до раздевалок, чтобы, сползая, окатить себя водой и прибиться к ещё не включенной батарее — и спасибо, что их ещё не включили в сентябре, не тёплом, но душном, и даже высунуть голову, как собака, в окно, не поможет —       сердце наливается кровью так, будто пытается всю её выкачать из организма, и пальцы подрагивают в спектре расфокусировавшегося зрения.       Во рту неприятный привкус терпкой гнили.       Краем уха он улавливает чью-то нарастающую речь, которая, как через воду, проникает в ушные раковины, и кое-как переползает прямо по грязному кафелю в одну из кабинок, приподнимая себя одними руками —       блять, ему всего лишь двадцать три, он не должен так себя чувствовать после лёгкой пробежки —       кажется, будто вместо банального насоса в груди — дыра, в которую с каждой неровной пульсацией проваливаются лёгкие, а потом уже желудок, печень, селезёнка — и он с тревогой замечает, что мысли в голове становятся всё туманнее и дырявее, и закрытая дверца то отдаляется, то приближается, как в алкогольном опьянении, теряя размерность — ребра стискивают в металлических обручах и сжимают, как при средневековой пытке.       …он не помнит, дополз ли он до больницы. Он помнит, что как-то в ней оказался.       Залепленный какими-то проводками, приклеенный к влажной постели, с грязными и взмокшими прядями, с катетером, больно дергавшемся в руке при каждом подрагивании, а она не могла не дрожать, и приставленный к нему мониторчик на высокой тележке, мигая полосами, показывал вереницу разнообразных чисел.       Они не замечают того, что он проснулся — в палате вообще никого нет, кроме дряхлых стариков, и, со всем уважением, только так их и можно охарактеризовать — он обращается к одному из них вежливо-приветливо, с улыбкой — дедушка, кажется, не реагирует — нет, он реагирует.       Он медленно переводит на него взгляд и что-то утробно мычит.       Губы разъезжаются в ещё более неловкой усмешке, и что-то вязкое скапливается на основании языка.       Больше дедушка с ним никак не коммуницирует.       Пахнет потом, спиртом, мочой, гнилью и смертью.       Всё это смешивается в неповторимый аромат, от которого его тянет проветриться — но шлангообразные трубки тянутся вверх к капельнице, намертво прикрученной к месту — или, быть может, у него не достаёт даже сил её сдвинуть.       Они даже не хранят тут пациентов, они прямо тут их и хоронят — и даже нельзя сказать, что это вина врачей: после того, как один из медбратьев, уловив краем глаза его пробуждение, подошёл проверить самочувствие, Николай уточнил пару деталей, и оказалось так: он — в отделении реанимации. Всё хорошо, насколько то возможно, немного магния и бета-блокаторов, сорок восемь часов, двое суток в аду — ваша рецептурная выписка. — Можно как-нибудь пораньше? — очень жалобно молит он, и срок сокращают до сорока часов.       За это время у одного из пациентов отсоединяется мочеточник, и он отворачивается от тихого журчащего звука, сопровождаемого редкими хрипами.       За это время один из лежачих больных начинает пытаться вскарабкаться в полусидячее положение, но каждый раз съезжает, и повторяет то же самое, и снова съезжает, и продолжает бороться, и свистящее кряхтение слышно даже через прикрытые руками уши.       За это время приходят переворачивать пожилую старушку, и он улавливает, как доктора обсуждают, какой штраф им выпишут за пролежни такого масштаба. — У неё тут прям дыра, — достаточно равнодушно замечает один из них, тяжело вздохнув, и после тело грузно опускается обратно на койку.       В теле чуть больше ста тридцати килограмм, и оно тоже не разговаривает.       Одна из старушек в седьмой раз спрашивает, как его зовут.       В седьмой раз он даёт ей один и тот же ответ.       Она спрашивает у него его имя в восьмой раз.       В восьмой раз он узнаёт, что у неё был сын с таким же именем.       Сын, кстати, умер.       Это звучит вдохновляюще.       Старушка говорит ему, что тоже скоро умрёт. Говорит с улыбкой.       Это звучит вдохновляюще.       Он убеждает её в том, что не всё потеряно, и она взмахивает шелушащейся рукой с изогнутыми, истончёнными ногтями и микроскопическими нитками вместо вен.       Она говорит ему, что он проживёт ещё очень-очень долго, и он пытается убедить её в том же самом, но бабушка тихо и шепеляво посмеивается. Она заставляет его пообещать прожить свою жизнь не зря.       Он соглашается.       Она рассказывает ему про свою работу на полях — говорит, целую жизнь провела на ногах, под солнцепёком, рассказывает про колосящуюся пшеницу и мужа, который покинул её уже с десяток лет тому назад, про старческое одиночество и про то, что она знает, что с возрастом стала капризной и истеричной, и из-за этого присела на уши мальчику, но он слушает внимательно и кивает, вовремя задаёт вопросы, и ему действительно интересно —       она говорит: «только с годами ко мне пришла мудрость. в детстве я боялась выражать свои чувства — меня стыдили, говорили, что нельзя быть плаксой, нельзя быть слабой — и я стала вспоминать всё чаще, как в детстве меня кто-то поколотил или обидел — а я, растерявшись, даже родителям не сказала — и, знаешь, так жалко становится за себя маленькую, что вот так человек не защищён ни от чего, и меня никто не защитил».       Она рассказывает про своего умершего кота, про умерших сестёр, про то, как коту замена нашлась, а сёстрам — нет; про то, как пустела телефонная книжка и про то, как впервые влюбилась — и даже полузатянутые дымкой глаза при этих воспоминаниях чуть блестят и светлеют.       Ночью его отгораживают ширмой на колёсиках, и под глухой звук ударов бабушку куда-то увозят.       Они привозят её через час. Индикатор снова мигает красным, раздаётся ультразвуковой писк.       Его отгораживают ширмой на колёсиках, и он разглядывает на ней полупрозрачные, водянистые разводы.       Они привозят её через два часа. Через пятнадцать минут индикатор снова мигает, а аппарат снова пищит.       Его отгораживают ширмой на колёсиках.       Они привозят её через три часа. Через полчаса индикатор мигает. Что-то пищит.       Они отгораживают его ширмой на колёсиках.       …       Всё ещё в больничной рубашке, хитростью подобрав свои вещи из блока хранения, каждому КПП он обещает, что вышел прогуляться.       Когда он выходит за пределы корпуса, он останавливается ненадолго, не оборачивается и сбивается с шага на бег.       Смерть выдыхает ему прямо в ухо, когда он видит в перекошенном уличном фонаре часть своего отражения — бледного, с синеватыми кругами под глазами, торчащим из кисти, вырванным катером и клочками торчащими волосами.       Ха-ха, Николай Левитан. Даже так ты выглядишь симпатично.       …пиздец.       В дом он заваливается, не пойми как и чудом лавируя от родителей, и он бы давно съехал, но есть одно «но»: ты знаешь, сколько времени тебе осталось с близкими?       Тик-так.       Его комната на втором этаже, а у них хорошая, государственная квартира с двумя этажами, и ему нравится этот низкий потолок и камерность, и замок щёлкает и проворачивается, позволяя сползти по двери, обхватить собственные колени и спрятать голову.       Признаться честно — он не хочет умирать.       Он вообще не хочет, чтобы кто-либо умирал, но после недавних разговоров смутные мысли в голове толкаются и наскакивают друг на друга, то пытаясь его убедить в том, что он хотя бы не обоссыт под собой простынь, то заявляя, что и в гробу он будет лежать красиво, и собственное «я», чем бы оно в данный момент ни было, пытается поддержать его, как может. — Эй, ты… плачешь? — бережно любопытствует мама, останавливаясь у двери — она очень осторожна, не заглядывает и не заходит, дожидаясь его ответа.       Вдох. Глубокий, равномерный и беззвучный. Сердце перестаёт бить по рёбрам и на мгновенье затихает, словно затерявшись где-то в груди. — Нет, ты что, — откликается он, стараясь рефлекторно улыбнуться, чтобы голос звучал чуть более естественно. — Я смеюсь. Одногруппники очень прикольную штуку в проект вставили. — А-а, — выдыхая, тянет мама, и в её голосе растекается облегчение. — Я рада, а то мне показалось… Прости!       Молчать и даже не дышать — весь нос заложен, потому что любой лишний звук привлечёт к себе внимание. Молчать ещё пару секунд — разгорячённый пульс сползает куда-то к солнечному сплетению — грубо вытереть нос, чтобы позволить себе хотя бы немного кислорода —       она уходит. От чужого беспокойства что-то раскалённое ползёт по шее, обвивая трахею.       Стационарный телефон, который ему установили в комнату дубликатом, начинает оттанцовывать чечётку, трезвоня и подзывая хоть кого-нибудь к телефону, но, скорее всего, отца, стоит подождать, переждать —       трубка продолжает подскакивать.       Всё оттренировано. Улыбка. Нет нужды даже проверять голос — он не вызовет никаких подозрений, это оттренированная техника, доведённая до безупречности:       повторяем дружно: «Со мной всё в порядке. Нет, ты что, я не расстроен, чего ты?». Вставить шутку. Желательно, самоироничную — лучший способ никого не обидеть и оставаться смешным — шутить над самим собой. Беспроигрышный вариант.       Он искренне не хочет, чтобы за него беспокоились: и не по той глупой причине, что кто-то будет тратить свои силы. Не хочется, чтобы люди были вокруг тебя в плохом настроении; не хочется, чтобы их первая ассоциация с тобой вызывала тускло-серые оттенки; не хочется, чтобы они запомнили тебя…       Да даже не слабым. В слабости нет ничего дурного.       …не хочется, чтобы они запомнили тебя умирающим. Не хочется, чтобы перешептывались за спиной и обсуждали, можно ли ему сегодня выйти на улицу или нельзя; стоит ли заранее закупать место на кладбище и заказывать венки; доживет ли он до Нового года; не хочется, чтобы с ним возились, как с маленьким ребёнком — не хочется, чтобы страдали, — не хочется, чтобы им попросту было больно — (…какие же они мелкие засранцы. В очередной раз Вася виновато крутит перед ним головой, дожидаясь, пока он наконец снова вздохнёт и улыбнётся — и так и будет, потому что он поможет выкрутиться им из любой ситуации, даже если из неё ничего не выкручивается. (ты всегда хотел младших братьев, да?) — Я ничего не сделал, — бурчит Вася, почти что дуя щёки и пряча ладони под мышками, сутулясь. — Ну а смысл нам опять одно и то же талдычить? Мы уже стреляли. Пустите меня на полигон, в конце-то концов. Костя бегло поднимает взгляд на брата и опускает его тут же: кажется, ему опять влетело чисто за компанию, но он не собирается лишний раз возмущаться. Возможно, он тоже находит в монотонной зубрёжке ничего, отдалённо напоминающего интерес; возможно, он понимает исходные причины конфликта. — Кто тебя так? — уточняет Левитан, и, получив ответ, обещает устроить профессору самый жестокий розыгрыш на всём диком Севере. Вася почёсывает голову над ухом, тыкается ему в плечо макушкой чисто из вредности, бурчит ещё немного возмущений и успокаивается, когда ему в руки попадает охлаждающая бутылка пенящегося лимонада. (ты поговоришь с профессором. как обычно, ты заболтаешь его кучей пустых, ничего не значащих фраз, как обычно, он на это купится. ты решишь любую проблему). — Папа нам и раньше давал тренироваться, — сопит Вася, недовольно и возмущённо, неодобрительно качая головой и ковыляя к ближайшей лавочке — он присаживается перед ними на корточки, чтобы не строить из себя какого-то авторитета. Никакой он им не авторитет, и слава Царице. (ты лжешь). — Потерпите совсем немного. — Аж до третьего курса? — Зависит от ситуации. — В теории нет почти никакого смысла. Я видел, как старшекурсники тренируются — и, чесслово, они как будто бы странички там в голове перебирают. Они в курсе, что на поле боя такого времени не будет? — Когда практика начнётся, сам завоешь и мне жаловаться ещё пойдёшь. Спорим? — Спорим. …он приходил навещать их даже тогда, когда выпустился. …иначе Академии грозил преждевременный снос. Ну и полюбил он их, конечно, чего скрывать. Кто бы с ним ещё устраивал самые несмешные концерты для детей старше восьмидесяти. …они тоже зовут его в свой дом. В нём есть много фотографий, и одного человека на ней больше в доме нет. В полудрёме, развалившись на нижнем ярусе постели, который, вообще-то, принадлежит брату, Вася ворочается так, что одна нога у него изгибается под совсем уж шокирующим углом, и смятая подушка, как в замедленной съёмке, съезжает на пол; Костя, со сползающими с переносицы очками, очухивается и ворошит волосы, проходясь по лицу руками, как полотенцем, и он отправляет его спать на верхнюю полку. — Эй, Коля, — тихо спрашивают у него, пока он ютится на кресле. — Ты же нас никогда не ████████? — Нет, с чего бы? — со смешком откликается он, задирая голову кверху. — От меня вы так просто не отвяжитесь. (лжец). — Да так, кошмар приснился, — бурчит Костя, заворачиваясь в одеяло, как в лаваш. — А мама говорила, что сны со среды на четверг — вещие… — Ваша мама — женщина мною глубоко уважаемая, но это ты дни перепутал. Спи давай. Мне ещё утром вас по тактике ближнего боя гонять. …ответом ему служит гундящее мычание. …сердце в груди шаловливо икает, замирает, тяжелеет и продолжает биться. Ещё рано).       — не хочется, чтобы «болезнь» стояла в ассоциативном ряду раньше, чем твоя фамилия. И множество других достоинств, начиная от неоспоримой харизмы и заканчивая превосходной эмпатией.       Телефон продолжает трезвонить, и ему, пересиливая себя, приходится ответить.       После избытка чувств нет ничего: ни холодно, ни жарко, выжженная пустыня, потому что эмоции, как и самый маленький огонёк, выжирают кислород дочиста, и в голове оседает приятный туман и безразличное спокойствие — сложно и слово из себя выдавить, не то, чтобы какое-то чувство; но зато в разы легче нацепить привычную улыбку. — Здравствуйте, — неожиданно вежливо трещит голос по телефонным проводам. — Я звоню в дом Николая Левитана? — Не знаю такого. — Зато я — знаю. Притаскивай свою жопу по адресу…       …и с чего бы Виктор Литвиненко, спрашивается, первый стал искать его компании.       Зеркало уголком ловит его слабую улыбку.       …       В небольшом, камерном баре почти что на двадцать человек, и то кому-то приходится тесниться у стойки, играет негромкая музыка и где-то вдалеке курят — они доблестно отбрыкались от всех, кто посягал на их карманы, потому что в них было действительно пусто.       Мощно сложенная дама, иностранка, на своём иностранном языке выводит такие глубокие ноты, что и ему они дадутся с трудом. Ну, конечно, из-за отсутствия должной практики — дайте месяц и… Шутка, она великолепна. — Тебе нравится джаз? — предполагает Коля, перетягивая улыбку направо, и Витя, медленно опустив стакан, блеснувший приятным янтарным, чуть-чуть приподнимает брови. — Нет, тебе, — почти равнодушно замечает он и отворачивается в сторону сцены.       Коля бросает взгляд туда же: изящно подсвеченный полукруг, в центре которого певица только-только взяла передышку, и саксофонист тянет свою залихватскую трель —       вот как, значит?..       Мелодия, на удивление спокойная и равномерная, перебивается мягкими повторяющимися аккордами — почти колыбельная, если извлечь оттуда только эту партитуру. — Ты разглядывал пластинки с особым интересом, — дополняет Витя, словно несколько сомневаясь, нуждается ли кто-то в этих пояснениях. — Я просто заметил, на каких ты останавливался дольше.       … — Разве ты не поступаешь так же? — чуть смеётся Литвиненко, мягко прищуриваясь. — Или ты что, думал, что ты уникум? — Конечно, — выдыхает Коля, продолжая выдерживать изучающий зрительный контакт, почти на грани с допытыванием: — Так и думал. Зачем было так болезненно меня разочаровывать?       …и сколько моры они там оставили — и можно было ли пить вообще после такого раунда капельниц — неважно, они, возможно, и спасли его наутро — и они тупо стояли у витрины большого круглосуточного гастронома, а потом проникли внутрь, чтобы погреться, и хихикали над палками колбасы — Семеро, что их вообще насмешило в палках колбасы, что они так тыкали в неё пальцем и сражались ею, как на мечах — им почти или уже за двадцать, ладно этот дебил, но он сам-то — ладно, тоже дебил, и очень славно.       Он выторговал у продавщицы алкоголь после ночного запрета и донельзя гордился собой.       Истерический приступ смеха вызывало абсолютно всё: начиная от покосившейся вывески до уныло оставленного в углу экипажа, и воздух, который он вдохнул в тот день, расцвёл в лёгких. — И зачем ты это сделал? — полюбопытствовал он у Вити, который вздумал доказать ему, что сможет ровно пройти по парапету и делал это ровно в пятый раз. — Я-я подумал, что это бродячая кошка. Я хотел её накормить. — Тебе нечем. Во- — Тебя бы отдал на съедение. — Проехали. Твои ночные приставания к голубю я оставлю в своих самых драгоценных воспоминаниях. Пригласил-то зачем?       Литвиненко, выдерживая баланс, спрыгивает на тротуар и без малейшего зазрения совести заявляет: «а чё, не надо было?». — Хамло малолетнее. — Э. Дедуль, будь чуточку полегче.       Литвиненко довольно выдыхает через нос, угрожающе приближается —       и почти бережно обнимает его, кладя голову на плечо, пока он так и продолжает немного в ступоре держать руки по швам.       Этот день надо будет отметить красным в календаре — и потом тридцать раз, как минимум, напоминать, как Витя сам от малейших касаний, как дикая кошка, съеживался и проявлял чудеса гибкости, съебывая куда подальше как минимум на метр. — Ты, кстати, полный говнюк, — что-то там шебуршат ему в воротник, явно наплевав туда для пущей радости. — А ещё комментарии будут? Мне нужно дополнить книгу отзывов и предложений, — со смешком откликается Коля, чувствуя, как ладони начинают немного подрагивать — от этого лютого, почти майского холода. — Не, без комментариев. Имею право не свидетельствовать против себя и близких, — бурчат ему в ответ. — Тебя бы заложил за милую душу. — Я буду максимально добропорядочным.       Витя ему в ответ посылает какое-то неразборчивое фырканье и почти что бодается.       (он, хоть и ненамного, но всё-таки младше тебя). — Ты ещё в следующий раз сваливай, пожалуйста, с фестиваля прям трусцой, договорились? А то над твоими тягостными скитаниями от площадки до туалета наблюдать было прям жалко.       А-а. — У меня случился понос, — абсолютно честно и откровенно признаётся он, стараясь не задрожать от смеха — Литвиненко, в отличие от него, не сдерживается, и всё хорошо —       он говорит: «какой же ты — » — и слово подобрано ёмко, точно и лаконично.       А главное — правдиво.       Сука ты догадливая, Виктор Литвиненко. — Я ничего не знаю, — добавляет Витя, и руки наконец-таки приподнимаются и действительно крепко сжимают друга так, чтобы он наконец задохнулся и не лез не в свои дела, — но говори мне, если случится что-то страшное.       Икнувшее «если захочешь» прилетает к нему напоследок. — Да, конечно. Я обещаю.

(…)

      Это история о том, как Николай Левитан старался быть хорошим человеком, попутно успев солгать в своей жизни больше раз, чем, возможно, поделиться хоть какой-нибудь правдой — пересказана она была, разумеется, сокращённо и не полностью — в конце концов, зачем обременять других людей плохими воспоминаниями.

***

— …С Витей мы познакомились в университете. Не могу сказать, что история была особенно любопытной — меня выручили из одной… скажем, не самой приятной ситуации, а потом общение как-то и наладилось, — Николай чуть более скованно улыбается и расцепляет руки из замка, словно бы извиняясь, пожав плечами. — Сразу скажу, что с первого же взгляда он был тот ещё хмырь и попытался расжантажировать меня на какие-то сомнительные услуги. Очень страшные вещи от меня требовали, Марина, очень страшные — я не возьмусь их даже изображать на бумаге, не то, что вслух проговаривать. А-а, и в той ситуации, конечно же, я был свят, безгрешен и чист, как только что постиранное бельё. — Вы говорили, что у нас есть время на распространённые истории, — мягко намекает она, глядя на отблески садящегося солнца на остриях вилки. — Несомненно. И сразу же я вспомнил, что все подробности позорят либо меня, что недопустимо, либо Витю, что вообще даже поощрительно, но всё-таки, — он тихо прицокивает языком и, словно бы опять разъясняясь, чуть-чуть играет бровями, — могу сказать, что судьба свела нас на моём четвертом курсе, и с тех пор я считаю четверку несчастливым числом, в лучших инадзумских традициях. Частично за потерю психики Алексея ответственны именно мы, но именно мы ответственны и за частичное её восстановление. Игра с нулевой суммой.       Это хороший ответ, и она не будет настаивать: он выглядит чуть-чуть уставшим, словно бы какое-то воспоминание потревожило чуть более приподнятое настроение, и неэтичным будет настаивать на подробностях. — Знаете, — осторожно начинает Марина, скручивая салфетку в неровный жгут, — простите меня за то, что лезу, наверное, не в своё дело, но у меня складывается такое впечатление… Не в плохом плане, правда, без всякого упрёка! — Марина мельком поднимает взгляд и снова съезжает им на колени, чуть прикусив нижнюю губу. — М-м, знаете… Вы много спрашиваете обо мне, но очень… несодержательно, простите за такое слово, отвечаете сами. Вы как будто бы… Немного подстраиваетесь под то, что мне может понравится. Пожалуйста, не подумайте, что я- — Даже и в голову не пришло подумать, — неожиданно мягко и почти безо всякой иронии отвечает Левитан, чуть откинувшись на спинку стула. — Поверьте, даже если вы выразите свою мысль чуть более жёстко, ничего страшного не произойдет. По крайней мере, в первый раз, второго я могу уже и не выдержать и погрузиться в глубочайшее уныние. — Пожалуйста, предупреждайте, когда вы о таком шутите, иначе я всё буду воспринимать всерьёз. — Предупреждаю. Заранее. За все следующие несерьёзных семь раз. — Договорились, — еле улыбнувшись краешками губ, соглашается Марина, размяв салфетку в уже более жалкий прямоугольник, взывающий о пощаде. — Я сказала это лишь потому, что я предпочту принять что-то за чистую монету, чтобы ненароком не обидеть человека — знаете, говорят, в каждой шутке только доля шутки, и я порою перестраховываюсь. А касательно прежнего — мне бы просто очень хотелось, чтобы и со мной делились… важным. Но я совсем-совсем не настаиваю!       Пиро Агент почти не меняется в лице: на секунду переводит взгляд куда-то вниз и сразу же его возвращает, медленно ей кивнув. — Я, Николай Юрьевич Левитан, обязуюсь дать только полные и правдивые сведения об известных лично мне… — Судебная присяга была необязательна, но спасибо.       Он с явной благодарностью усмехается, и Марина сдержанно изображает немые аплодисменты безупречному воспроизведению текста клятвы. — Давайте, например, начнём с простого, — и салфетка в её руках снова превращается в смятый ком, расправляется и снова сжимается, — к слову… вы экстраверт или интроверт?       Под звонкое молчание Марина поднимает голову, сталкиваясь со смеющимися зайчиками уходящего солнца в лавандовом поле. — Только не говорите что-то в духе… — …«для вас я буду, кем прикажете»? — Ужасно. Прекратите, пожалуйста.       Она заставляет его почти что подавиться смешком и согласно закивать.       Ну и как разговаривать с такими людьми, не смущаясь? ...к тому же, ну и вопрос она выбрала — будто бы ответ на него и так очевиден. — Так вот, — стараясь звучать серьёзно, повторяет Марина, осмелев и достаточно нахально вперившись в Колю взглядом — на пару секунд, потому что на большее её категорически не хватает. — Давайте учиться отвечать чётко. И я вижу, что вы снова о чём-то хотите пошутить! — Каюсь, грешен, — он невозможно светло улыбается и для придания ситуации большей внушительности распрямляется, словно на студенческой скамье — хотя она готова поспорить, что и там он располагался, едва ли не сползая под парту и заняв хоть три вакантных места! — Если я отвечу «экстраверт», вы исключите меня из списка кандидатов? — Сразу же, — бурчит Марина, отводя взгляд. — Тогда я расплачусь.       Ргрх. — Усвоим три правила, — начинает она, и голос чуть содрогается от невольного смеха. — Вы меня не шантажируете, не смущаете и не увиливаете от ответов.       На каждом «не» Левитан удивлённо расширяет глаза и показывает на себя пальцем, а потом даже демонстративно озирается, непонимающе опустив одну бровь.       Она из последних сил сохраняет самую невозмутимую мину, но уголки губ предательски подрагивают и выдают ей с головой. — Я согласен, — наконец достаточно серьёзно отвечает ей Левитан, расслабленно опуская плечи. — Не женат, не замужем, нет детей и не было детей, не разведён, рост 184 сантиметра, вес — 79 килограмм, но только если снять с меня одежду.       Он словно бы хочет продолжить, но резко обрывает сам себя же и делает самый-самый невинный взор, но Марина не собирается сдаваться без боя. В свою же очередь, она сводит брови к переносице и поджимает губы, натужно-наигранно, картинка с экрана немого кино; задирает подбородок и старается изобразить из себя сердитость.       Там что-то было. Там была какая-то очередная шутка. Она знает. Она чувствует! Наконец-то!       Лазутчицу-улыбку от такой находки она прячет с лица в сжавшуюся у лица ладонь.       На сей раз одной невинной — красивой — невинной! — мордашкой её не сбить с правильного курса.       Левитан придерживается той же тактики ещё секунд двадцать, в разной степени жалостливости, от «мам, прости, я разбил посуду» до бездомного щеночка, которого ты ну вот просто не можешь не забрать к себе домой, но поддаётся — поддаётся ей!       Ехе-хе-хе-хе. Такой довольной она не чувствовала себя даже тогда, когда выиграла тысячу мору в случайно купленной бумажной лотерее — правда, сам билетик обошёлся в половину приза, но… Всё равно. Выиграла же — и тут, несомненно, возьмёт вверх. Так ему и надо. — Знаю, что вы хотели что-то добавить, а договорились мы, как вы помните, — она шуточно грозит пальцем, — об абсолютной честности. Колитесь! — Колют брёвна, а я хочу сказать, что я- — Колют дрова, — строго поправляет его Марина, запомнившая это выражение от своей строгой тетушки-репетитора, и под неё же усиленно мимикрируя.       Коля сводит губы в тонкую-тонкую, плоскую улыбку и, кажется, пытается то ли не рассмеяться, то ли не добавить что-то напоследок. — Прошу меня сердечно простить, — наконец изрекает он, сцепив руки в ладони и на них же и уставившись. — Нет, даже так: извините, Марина, за долгие годы пагубного общества я привык к специфическому юмору… или же я к нему сам и приучил? В общем, очередная неудачная шутка из золотого арсенала. — Покайтесь, — разгоняя пафос, добавляет Марина, осмелев и почувствовав в этой дискуссии что-то приятное — его всё равно смутить или обидеть, кажется, всерьёз невозможно, а поэтому и она может немного пошутить!       Незнакомый азарт разгоняет кровь, и она силится не улыбаться, а продолжать строить из себя оскорбленное благочиние — на последнем, между прочем, издыхании! — Вам лучше этого не слышать. Очень честно вас предупреждаю. — Нет, уж я-то пойму, что лучше мне слышать, а что — нет. Давайте, прошу вас. Нет, я настаиваю. — Есть ли у меня шансы откупиться? — Никаких. — Ноль? Или чуточку больше нуля? Скажем, ноль целых, пять десятых… — Ноль, — с привкусом победы объявляет она, довольно выдохнув. — Вы сказали «79 килограмм, но только если снять с меня одежду». Какое продолжение?       Он почти прячет губы внутрь, потом прикрывает глаза и сам себе кивает, беззвучно содрогнувшись: почти удивлённо покачав головой, Коля поднимает на неё глаза и прыскает.       Ей кажется, или он совсем, совсем чуть-чуть покраснел? …наверное, от сдерживаемого смеха. — Простите снова, умоляю. На коленях, — добавляет он, что-то картинно смахнув с щеки. — Сейчас и встану, пока что только на оба, но перед этим: как я уже говорил, ваше уникальное чувство юмора очаровательно. — Мы договаривались — — Не смущать, помню. Но, боюсь, ваши требования противоречивы, миледи, — он как-то хитро прищуривается и в глазах блестит уже знакомое ей лукавое озорство, не пророчащее ничего хорошего.       В солнечном сплетении холодеет в ещё не распознанном, но уже надвигающемся предвкушении катастрофы.       Да что ж такое с её жизнью в последнее время, успевает подумать Марина перед тем, как Коля занимает почти дикторскую позу — перед ней, сложив руки в замок, профессиональный маркетолог, продавец-консультант с дочки почёта, настоящий, серьёзнейший профессионал — и с этим солидным видом он без тени стеснения изрекает следующее: — «79 килограмм, если снять с меня всю одежду», — короткая пауза кажется ей вечностью. — «Кстати, не хотели бы попробовать?».       Нет. То есть не на это «п-предложение» «нет» — то есть на него! На него — нет, точно нет, точнее…       Д-да. Но клятвенно, искренне, честно, родной матерью — только посмотреть! Одним глазком!       …бесстыдница.       Она… признаёт поражение.       В этой гонке выигрывает тот, у кого меньше стыда — у Левитана в словаре его и вовсе нет, страницу сожгли и выдрали, и где-то там была и «совесть», несмотря на мимолётную, навеянную ей иллюзию, а вот она закупилась сполна: сглотнув, Марина чувствует, как краска притекает уже к её лицу.       Ы-ы.       Пальцы сильнее вцепляются в рёбра, прилипая к коже, потому что стоит их хоть на сантиметр приподнять — она тут же капитулирует и прикроет лицо руками.       Какой… какой позорный ответ. Какой бестактный! С одной стороны, положительный, но кроме смысла, ничего положительного в нём нет — вопиющая наглость и нахальство.       К тому же, она готова поставить свою честь на то, что, стоит ей его озвучить — Левитан нисколько не смутится. Он обернёт руки вокруг себя, как неприкосновенная дворянская девица, всхлипнет, ей же подражая, опустит голову и длинные ресницы и издаст убийственное «ах, вы со мной только ради моего тела» — такие фразы были в одном романе, что она случайно! случайно откопала на одной полке, матушка, простите её… — А, кстати, предлагаю ввести такое правило: называется взаимностью. Мы же договорились всегда отвечать честно? — он улыбается так коварно и широко, что даже сделка с Бездной не стоит рядом — вот он, настоящий змий-искуситель, в плоти и крови. — Вы ужас-сны, — тянет лейтенант де Сегюр, заливаясь краской и полупросвистывая-полупрошипев звонкое «с-с». — Вы невынос-симы.       Левитан прикладывает руку к груди и благодарно-церемонно кивает, продолжая усмехаться.       Негодяй. — Может быть, десерт? — почти что непринуждённо предлагает он, но в голосе слишком много искорок от сдерживаемого смеха, и Марина безапелляционно и мрачно отрекается коротким: «спасибо, я и так сейчас лопну». — И только попробуйте хоть что-нибудь ещё добавить, — бурчит она, пряча взгляд в маленькой поясной сумочке, пристёгнутой к ремешку — там нет ничего, кроме нескольких золотых монет и спрея от насекомых в самом миниатюрном формате, который она могла только найти, но, пожалуй, на него нужно быстро приклеить бирку «защита от Левитана» и прыснуть ему прямо в лицо.       Её минутной паузой пользуются: Коля о чём-то быстро переговаривается с официантом, и пара тарелок исчезает со стола так, словно бы их спрятал в рукаве умелый фокусник — стул слегка покачивается, и она рефлекторно задирает голову, сталкиваясь с наклонившимся к ней Пиро Агентом почти лицом к лицу.       Вот сейчас самый подходящий момент для контратаки —       но вместо этого она смотрит ему в глаза чересчур долго, замечая небольшой шрам, рассекающий бровь у самого кончика; зачем-то чуть-чуть приоткрывает губы и на чуть запоздавшее «увы, но нам пора» отвечает сдержанным «конечно».       Тепло целует её щёки и заставляет чуть-чуть замедлиться, вышагивая немного позади.       Кажется, если идти слишком близко, то появится какое-то странное желание взять его за руку — и несмотря на более вольные родные нравы, вряд ли это то, что должна делать девушка на первом свидании. Или нет. Впрочем, она понятия не имеет о том, что конкретно «должно» происходить на первом свидании, потому что, невзирая на желание не давать ложных надежд и одновременно не казаться слишком — слишком, кажется, что на самом деле никаких правил, кроме тех, что касаются безопасности, и нет.       Проводницу, поджидавшую их у развилки, она встречает расслабленным помахиванием ладонью, и серфингистка, только поднабравшаяся энергии под вечер, проводит их по деревянным мостикам, показывая, как кое-где в местных лавочках тускнут лампы и зажигаются маленькие сигнальные огни. — Сейчас мы подойдём к особенному месту для Народа Родников, — вполголоса предупреждает её Левитан, наклоняясь чуть ближе, и Марина рефлекторно кивает, наблюдая за тем, как подпрыгивают плечи что-то заслышавшей Муалани. — Совершенно новый памятник куль- — Это кто тут вознамерился отнимать мою кровно заработанную мору? — шутливо возмущается проводница, резко повернувшись и цокнув платформой.       Муалани делает пару шагов вперёд, шутливо-угрожающе вздёргивает подбородок, будто бы вызывая Пиро Агента на бой за право быть лучшим гидом на этой территории — он оборонительно приподнимает руки, изображая бравое раскаяние, и проводница хлопает его по ладони, притворно-осуждающе покачав головой. — Да, место и вправду важное, — чуть более спокойно сообщает Муалани, и в её интонациях скользит отголосок лёгкой печали. — Оно появилось совсем недавно — мы сделали его для одного особого человека, но… Нет, точнее, он успел его увидеть! Так что всё хорошо!       Муалани изображает солнечную улыбку, почти не размыкая губ. — Там очень красиво, уверяю, — и под цокот платформы по неровным дощечкам умеренная под вечер речь проводницы — всё равно что чья-то безмятежная лекция, начинает журчать где-то на фоне — Марина подставляет лицо угасающему свету и чувствует на себе его теплые прикосновения.       Они спускаются куда-то вниз, видимо, к какой-то пещере — не успевают они пройти и полпути, как кто-то, едва не сбив Муалани с ног, начинает ей что-то, прерываясь на редкие вдохи, шепотом вещать, и проводница легко хмурится, а потом возвращает себе всё то же неомрачённое выражение лица. — М-м, всё в порядке! — оглашает она, бойко отмахнувшись от их робких предложений о помощи. — Кажется, один из новых корпусов случайно подбили во время игр — говорят, балка, которая поддерживала платформу снизу, чуть покосилась, и Аника беспокоится, что кто-то может оказаться в воде раньше времени. Я сбегаю и погляжу, а потом сразу же вернусь к вам! Вы пока идите, идите, ничего страшного!       Муалани подбадривающе подталкивает Колю в спину перед тем, как умчаться прочь — вместо обычной дорожки проводница вскакивает на свою доску и рассекает водную гладь, не собираясь притормаживать.       Они переглядываются, и Левитан расслабленно пожимает плечами. — Я думаю, мы просто не можем не довериться такому опытному гиду, — заверяет её он, бросив последний взгляд вслед удаляющейся серфингистке. — И можем сами спокойно пройти дальше, если вы, конечно, не боитесь.       Она горделиво задирает голову и вышагивает вперёд, демонстрируя, насколько же сильно она ничего не боится — и мшистые выемки в земле, как искусственные ступеньки, ведут её ниже, ниже и ниже; Левитан не торопится, следуя за ней, но и выдерживает благородную дистанцию, достаточную для того, чтобы безопасно оступиться и свалиться ему прямо в — нет, неважно. Отвратительно. Снимите с неё эти розовые очки и выбросьте в море.       Марина концентрирует внимание на чём-то другом: в пещере теплится маленький огонёк, и он выписывает в полутьме вихристые, пышущие цветом орнаменты, дорастающие до самого потолка, и от их масштаба действительно захватывает дух: недаром Муалани так гордилась новым ме —       внутри кто-то шевелится.       Нет, не ходит туда-сюда и не сидит на месте, а шевелится, как ползучее животное, и, может, какая-то водяная змея, если такие в наличии, затесалась среди камней? Следует быть осторожной — жестом она просит Колю замедлиться, и тот покорно отвечает на её желание, но всё равно почти незаметно оказывается чуть впереди, внимательно склонив голову к плечу и легко прищурившись. — Да, там определённо кто-то есть, — подтверждает он её догадки, и кажется, что на секунду на его плечах оседает тень и тут же исчезает обратно. — Подождите меня буквально секунду. Одна нога здесь — другая там.       Она не успевает возразить и, про себя возмутившись, всё равно спускается, невзирая на испуг, вытягивая шею и вглядываясь в полутьму.       В центре земли, оставив протяжённый, расходящийся на неровные полосы след, кто-то лежит. Кто-то, определённо похожий на человека, чью голову оперативно переместившийся Пиро Агент бережно приподнимает на колени.       Она приближается, и каждый шаг эхом отбивается по полукругом сведённым стенам — каблуки цокают, как часовой механизм.       Придерживая рассечённое горло, незнакомый воин хрипит нечленораздельные предупреждения: звуки смешиваются и булькают в раскроенной глотке, а они сами не прочтут в широко раскрытых, но блекнущих глазах ничего, кроме тихой поступи смерти:       Марина присаживается и поглаживает неизвестного по плечу, пока ослабевающая рука всё слабее сжимается под подбородком в слепых попытках остановить кровотечение — она видела немало подобных ранений, напоминающих ножевые, и сразу способна понять, что, увы, но       они ничем не смогут ему помочь.       Сердце неравномерно рвётся из грудной клетки.       …просто так раненые воины в пещерах не валяются, как бы цинично это ни звучало.       Дрогнувшие пальцы пытаются подозвать кого-то из них поближе. — В…с… ве…ни… — и слово проглатывается глухим свистом трахеи, и его не разобрать, — …ве…с…       Вес… Весни?.. Весна?..       Вестник? Предвестник — неужели на территории Народа Родников сейчас Первый из Одиннадцати, и тогда всё будет хорошо, и любая трагедия обратится вспять в мирное время, как по настоящему волшебству —       а. Нет, не Предвестник.       Николай поднимает голову и встречается с её напряжённым взглядом.       По шее у неё прокатывается небольшая волна, когда она сглатывает и, покачивая ещё мокрыми прядями, шепчет: — Вестник. Вестник Бездны.       Левитан опускает взгляд вниз, накрывает глаза затихающего воина ладонью и молчаливо ей кивает.       «Беспечным глупцам не уйти от предначертанного судьбой наказания» — так говорила архивная строчка, и сейчас она навязчиво маячит перед глазами, вырисовывая красноватыми, пульсирующими буквами нарастающую тревогу.       …они почти никогда не встречались с Орденом. Они почти никогда и не ввязывались в происходящие в Тейвате схватки — только где-то в отдалённых местах, в духе Разлома, так и упокоились разрозненные сведения о последних встречах — и без лишней скромности она может заявить:       даже одного Вестника Бездны достаточно, чтобы сделать из них праздничную мясную нарезку. Нет, это не значит, что шансов нет, но лучше будет —       чье-то сбивчивое дыхание; чьи-то спотыкающиеся, мельтешащие, сбивающиеся шаги; мышцы бедра натягиваются в напряжении, готовые то ли вытолкнуть её вперёд, то ли бросить в суетливый бег; дыхание задерживается, сердце замирает. — Нашёл, — рвано выплёвывает-выдыхает Чико, и на его лице успевает промелькнуть облегчение, прежде чем мордашка прячется вниз, и он, упираясь руками на колени, пытается отдышаться. — Н-нашёл.       Краем сознания она фиксирует, как сидящий напротив Пиро Агент, расслабившись, опускает плечи и возникшее из ниоткуда лезвие мерцает лунным светом на секунду и вновь исчезает в неизвестности. — Беги к нам, — почти спокойно, почти так, будто ничего не случилось, подзывает мальчишку Коля, протягивая ему руку, и Чико приподнимает ладошку, выпрашивая ещё минутку на продышаться —       она слышит, как еле слышно шуршит ткань, когда лейтенант Левитан осторожно приподнимается;       слышит, как стылый воздух покрывает труп перед ней влажным конденсатом, и собственное сердце, стараясь не потревожить чужой покой и не привлекать чужого внимания, почти не стучит в груди, почти неслышно стучит в груди;       мальчик перед ними задирает голову — у него красивые, большие, чистой-небесной голубизны глаза с медным обручем вокруг радужки; у него по-детски длинные ресницы.       Она замечает, как Коля чуть сгибает колени, отводит одну ногу назад, заводит руку за спину, и рефлекторно Марина прищуривается, а рука сама тянется к бедру, где материализуется убранная в ножны трость —       свистит воздух, вздрагивая и замирая, будто бы приподнявшись над землей;       что-то узкое и тонкое, как сверло, мелькает перед глазами.       Чей-то хвост, покрытый пластинами-чешуйками, медленно-медленно выползает из груди Чико и молниеносно исчезает.       Мальчик всхлипывает, опускает голову на разрастающуюся из солнечного сплетения дыру — и кренится вниз, как подкошенное дерево, мягко падая прямо в вовремя подставленные руки Пиро Агента. — Не успел, — почти потерянным эхом доносится до ей ушей, и Марина не знает, что на это ответить.       Потолок пещеры трещит и трескается, осыпав их мелкими камушками, и её почти молниеносно хватают за руку —       опустив взгляд, оперативница замечает, как на белых перчатках распускаются кровавые бутоны.