чуть-чуть правдивые сплетни

      Сослуживцы спали, сослуживцы ни сном, ни духом не ведали, что внизу, у бегущего пестрой лентой по натлановским полям ручья, чья-то фигура, закутанная в беззвездную ночь, отмывает в воде форменный костюм.       Течение расходилось алыми разводами, уносило кровавыми брызгами вниз, вглубь, в почву — чтобы впиталось и забылось дурным сном.       Голосом Наташи фигура трижды выматерилась — с чувством, с толком, с расстановкой, — и Наташиными ладонями скрутила одежду в жгут, встряхнув ее поворотом запястий, и на землю каплями покатился, теснясь и толкаясь, багровый бисер. — Все? — поинтересовался у фигуры Андрей, выступавший в качестве коменданта, от чьего пристального взора не укрылся бы и миниатюрный зяблик, по случайности залетевший не в те края. — Почти, — сквозь зубы прорычала Наташа, швырнув влажным шматком ткани в сторону замкомвзвода, и присела, окунув руки по локоть в леденящую воду.       Андрей справился с подачей, хмыкнул и гыком отогнал любопытствующего кукузавра, высунувшего свой клюв из-за персиковой пальмы. Кукузавр, встрепенувшись, поспешил покинуть место происшествия. — Ты ее на сервелат разделала, Наташка?       Крио-магесса выразила свой ответ потоком нецензурных выражений и, поднявшись, вытерла ладони о пижамные штаны, оставив на них вишневые пятна. Данный казус Наташа прокомментировала коротко и емко. — Бл… — Наташа, — хрипло упрекнул её Андрей, поправляя сползавшую с его предплечья. — Что? — разгневанно прошипела Наталья. — Давай без нравоучений. — Раз начала говорить — уж до конца договаривай, чай не развалишься. Со словом осторожно надо… — Андрей опять расчехлил из своего арсенала очередную народную мудрость и приготовился расстреливать Наташу деревенскими присказками. Та заочно капитулировала, поднимая все еще мокрые руки. — Да-да, батюшка, мы поняли, сразу как приеду — на исповедь. — Язвой тебя вырастили, Наташа, — вздохнул Андрей, грузно опуская тяжелые плечи. — Растить было некому, Андрюша, — парировала она, распуская вороньи волосы перьями по спине. — Ты на моем месте не был — я не понимаю, какого хера у Девятого отряда во рту вместо цианида кусок губной помады? Эта дрянь мне всю рубашку оплевала — сука, трижды чуть не в лицо, Андрей! И вы хотите, чтобы я с ней по-нормальному разговаривала? — Побойся Царицу, Наташа. Девятый отряд Девятым — а она наш человек, тут не попишешь. Хлеб наш ела и с нами за одним столом пила — а ты заладила, сука да сука. Нехорошо.       Наташа посмотрела на него исподлобья, рефлекторно расправляя плечи — ее злость бензиновыми пятнами разливалась из солнечного сплетения, и Крио-магесса не всегда могла да и не всегда хотела останавливать эту экологическую катастрофу. — Она хотела предать командира, Андрей. Твое милосердие… — Не тебе знать, чего она хотела, а чего не хотела, Наташа. Ты вот тут, — Бельской постучал пальцем по виску, — не бывала. — Сомневаешься в моих способностях к допросу? — Сложно говорить от всего сердца, когда на вытянутой руке от тебя чья-то морда, особенно такая, как твоя, Наташа. Не в обиду сказано — девушка ты симпотишная, но жуть берет, когда за дело берешься. Ну, что воздух сотрясать почем зря, так и дóлжно. Но по-человечески-то надо быть. — Благими намерениями, — отрезала Наташа, прикусывая ноготь на мизинце. — Ничего ты не понимаешь. Я своих сколько раз не закладывала, хоть и творят черт-те-что, а мне за это — прямая дорога на плаху. Она бы продала нас за свою шкуру, даже если б ее слегка подпалило.       Андрей взглянул на нее с обжигающей укоризной. — И подругой ты её не считала? — Только боевой. Пока не оказалось, что мы по разные стороны баррикад. — А Катьку и Лизку-то? — Что Катьку и Лизку? — огрызнулась Наташа, осклабившись, обнажая зубы.       Служебная овчарка, натасканная только на команду «фас». — От них тоже так откажешься? — укор в голосе Андрея мутировал в подобие сожаления.       Наташа сглотнула, помолчала, сжимая-разжимая ладони в кулаки до следов-полулунок на мягких подушечках кожи. — Они так никогда не поступят, Андрей. И ты это знаешь.       Замкомвзвода, медленно моргая, рассматривал ее с головы до пят, словно увидел в первый раз или в толпе, пытаясь угадать в марширующих незнакомцах с улицы старого друга. — А если поступят? — Что, если поступят? Не поступят.       Грудная клетка поднимается быстро-быстро, дыхание прыгает самоубийцей с обрыва, соскакивает — раздражение накатывает волнами, разгоняясь до цунами семимильными узлами.       Она стоит перед лицом беснующегося океана, не убегает, ждет, пока ее накроет с головой этим штормом. И пусть гнев — это грех, и пусть гнев — это крест, она несет его только на собственной спине, она держится, она справится. Все под контролем. — Если поступят, — повторил Бельской, складывая руки на груди и глядя ей прямо в глаза.       Наташа промолчала. Промолчала снова, и в третий, и в четвертый раз. — Не знаю.       Вновь — пауза, море отступает, рассыпается по берегу пеной из укоров совести и сожалений, но Наташа знает, что оно вернется, всегда возвращается. Её комнатный компактный мир добр, честен и отважен, но в него пришло что-то чужое, и она не умеет защищаться, не нападая.       Ксенофобия. — Не знаю, не хочу лгать, — признается она, и реберная клетка с выдохом перестала стискивать легкие, прутья слегка раздвинулись — ненадолго. — Не могу представить того, что не случится, воображения у меня не хватает, Андрей. Спросил бы еще, что б я сделала, если б командир нас предал, раз фантазия разыгралась. Не хочу об этом думать. Слишком много нюансов — почему, как, зачем… Если под давлением или шантажом — конечно, не буду, не сделаю я ничего. Я даже с этой сволочью ничего не сделала, Андрей, а ты со мной как с маньяком-извращенцем, хотя могла бы — и должна была бы.       Наташа прервалась, чтобы вдоволь напиться кислородом — он застревал в трахее, отбрыкивался, лягался и пятился на выход. — Я просто с ней поговорила — да, не мягко, а что, сюсюкаться надо было? Не знаю, к чему ты ведешь, но однажды предатель — навсегда предатель. Не верю я, что из крыс вырастают домашние мыши. Сам меня позвал — знаешь, что без моей помощи от Алексея ты ее не укроешь. Дольше недели укрывать не буду — второй раз Коля посыльным поедет в Снежную, и я все доложу. — Злая ты, Наташа, — кротко изрек Андрей, отворачиваясь и шагая к месту их спуска. — Работа у меня такая, — сухо ответила Наташа, последовав за ним.       А над Натланом вздымалась, вставала на дыбы заря, над Натланом раздавались птичьи утренние арии и где-то там, в Натлане, в окрестностях разбитого лагеря, просыпалось древнее чудовище.       Древним чудовищем Валера называл Володю, пока тот не успевал причесаться после сна — Владимира эта кличка доводила до белого каления, и будь под рукой машинка — постригся бы под ноль за милую душу.       Машинки под рукой не было, приходилось терпеть насмешки и отросшую шевелюру. — На своем веку повидал только троих, кто так прихорашивается перед выходом в степь, Володя, — выдал, словно заводя очередную притчу, Валера, окруженный стопками книг по философии, психологии и этике. Свое пагубное пристрастие к изучению человеческих душ перед своим соседом он не скрывал — лучше б позанимался физикой или на худой конец географией, думал Владимир, которому приводилось водить товарища во время дежурств чуть ли не под ручку, чтобы тот, витая в своих странных, неправильных облаках, не разворошил гнездо кукузавра легким нажимом многокилограммовой ступни.       Анемо-борец только хмыкнул в ответ, на ощупь укладывая волосы — челка выбивалась, все норовила залезть в глаза и все никак не хотела принимать благопристойный вид. — Ладно Алексей — ему положено, да и без порядка он не может. Антон — другая история, запущенная, ну а ты-то куда, Володя? — глубокомысленно поинтересовался Электро-молотобоец, отрывая взгляд от своего не менее глубокомысленного чтива. — На службу, — отрапортовал Владимир, наконец-таки вышедший победителем из неравного боя с собственной прической. В сумке у него во внутреннем кармашке валялся пузырек с духами, контрабандой вывезенный из Фонтейна — пахли они университетской библиотекой, и кедрово-сандаловый аромат позволял ему перенестись из душных прерий в — тоже душную, но по-другому, — комнату из кожаных переплетов и деревянных полок. Среди всех похожих он выбрал именно их потому, что через дымно-пряный шельф пробивалось и раскрывалось сердце из ревеня и юдзу, ощущавшихся на языке сладко-кислой шипучкой. — Ну ты надушись еще, — прочитал его мысли Валера.       Владимир поежился, представив в своем соседе медиума на полставки. Он с живыми-то кое-как через рот разговаривает, а если с мертвыми и ментально? А если с призраками?       Ужас. — Ну и надушусь, слушай. Спасибо, что напомнил, — он растянул на лице самую искреннюю улыбку из всех самых фальшивых и демонстративно достал из сумки флакончик. — Скажи, Володя, как ты думаешь, с чем связано твое желание так сильно приукрашиваться в такой обстановке? — задумчиво протянул Валера, откладывая книгу в сторону и почесывая подбородок. — Родители в детстве не любили. — Родители тебя сейчас особо не любят, Володя, а в детстве терпеть можно было. Я ж серьезно. — Просто хочется хорошо выглядеть? Перед тобой — особенно, — Владимир, у которого от психологических разборов за последнюю неделю уже закончились все мало-мальски приличные родственники и съехала система морально-нравственных координат, задумался, когда же у него закончится терпение и съедет крыша. А лучше — когда от него куда подальше съедет именно Валера. — Я польщен, но, Володя, может быть, дело в ком-то или чем-то другом? — В моей матери, очевидно. — Да оставь ты свою мать в покое, меня она не интересует. — И слава богу, — эхом отозвался Владимир. — Я уж испугался. — Эдипов комплекс, — мудро заключил Валера, и Анемо-борец, которому, увы, было известное значение этого выражения, чуть не взвыл волком, испугав и без того дрожащего от смеха в соседней палатке Василия. — Или, может, у тебя какие-другие комплексы есть, Володя? Что ты хочешь замаскировать за наводимым лоском, скрываешь за этой маской? — Маленький член, — признался Владимир и разгладил воротник. — Каюсь, не рассматривал. — Это поправимо, — Владимир подмигнул своему соседу и услышал как палатка №6 взорвалась хохотом. Мальцы уже не спали.       Володя, весь уже на изготовку, как с глянцевого журнала, поправил перчатки и шагнул в сторону выхода, задев ногой валявшиеся без дела «Тайные механизмы формирования устойчивых отношений», которые пинком улетели в сторону двухтомного «Феномена неразделенной любви и когнитивных искажений» и шмякнулись на пол. — Прекращай разбрасывать свою макулатуру или я ее сожгу нахер, — пригрозил соседу Володя, лишившийся обеих мизинцев и одного большого пальца. — Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет, — предупредил его Валера, поднявшийся с кровати только ради того, чтобы приголубить свою шестисотстраничную малютку. — Ты это тоже в этих книгах вычитал? — полюбопытствовал Володя, который воспринимал все книги одинаково прекрасно, за исключением психологической литературы. Психологическая литература его раздражала — она говорила, у него были какие-то проблемы с выражением чувств, и Владимир был с ней в корне не согласен. — Твоя мама рассказала, — фыркнул в ответ Валера.       Классика жанра.       Володя был уверен, что подобных шуток мягкий Валера понахватался только у него — да и допускал он их исключительно в его присутствии. Мудрец Дарво из Сумеру когда-то сказал: выживает не сильнейший и не умнейший, а лишь тот, кто умеет адаптироваться. Мудрец Владимир из Снежной добавил: лишь тот, кто умеет адаптироваться к тысяче и одной вариации шуток про маму.       Тогда иначе было нельзя: по утрам его воспитывала школа, по вечерам — улица, и заикающегося очкастого хлюпика с ростом в полшифанера никто не воспринимал всерьез. Когда прознали про любовь к учебе, стало только хуже, но он не стал жаловаться родителям — не оценили бы такого жеста. Владимир не знал, пошли ли издевательства оттого, что он стремился к знаниям, или стремиться к знаниям он начал из-за издевательств. Копаться в этом — потакать науке, упрекающей его в отсутствии достойного словарного запаса для вербализации своих переживаний.       Он вырос — гордые сто девяносто четыре сантиметра, он накачался и подсушился — хоть в инструкторы по вольной борьбе записывайся, он выстроил себе имидж, он выглядел с иголочки, говорил с ходу, вытянулся с лихвой, начал жизнь с чистого листа, с нуля, с ясным умом и с легким сердцем.       Всем, кто настаивал на обратном, можно было просто прописать двоечку в челюсть.       Но только не Лизе.       Дело было не только в том, что женщин бить нельзя — врагов-то можно, — но Лизавета была не врагом, а соперником, да и рука на противоположный пол у него поднималась все равно неохотно. Лизавета черт-ее-возьми Милорадович, золотая молодежь, девочка-припевочка, вся в рюшах и пудре, как свадебный торт. Их рассадили пофамильно, и Лизавета негодовала, что он родился — буквально — и встал между ней и её нежнейшей Спасской. Против Кати он ничего не имел, если не принимать во внимание ее постоянные намеки, неуместные шутки, неугомонные сплетни, отвлекающее перешептывание на парах, оглушающие вопли на переменах, смех на уроке и слезы на перерыве и еще десять параметров. Ладно, простительно, пускай — Катя была доброй, милой и приветливой девушкой, а Лизавета была язвительной, зубоскалистой и высокомерной стервой, проникшейся к нему глубокой нелюбовью за то, что он носил фамилию «Разумовский». И постоянно припоминала, что такие, как он — да, он, — не имеют права носить таких фамилий, костюмов и ноги свои отсюда уноси поскорее, мальчик.       Он смотрел, как они хихикают вдвоём над очередной только им понятной историей, рассказываемой наперебой, как Катя убирает золотую косу под капюшон, как Лиза жмурится от пробивающегося весеннего солнца, как она улыбается украдкой и Катя хватает ее за руки и кружит, и он хотел бы дышать так же свободно, но не всем это право дано от рождения.       Он-то давно справился — вообще-то, но тогда он не успевал проставить в тетрадь специальные значки, потому что смотрел на нее, записать точь-в-точь задание на дом, потому что смотрел на нее, перерисовывать тактические и оперативные карты с доски, потому что смотрел на нее — это все была Лизина тактика и ее секретная операция по подрыву его академического рейтинга. Она нарочно подзывала Катерину к их парте, а не уходила в конец третьего ряда, где Володя не услышал бы звонкий женский смех. — Катя тебе не светит, мальчик, — сказала она, захлопнув свой ежедневник, будто закрывая ворота в мифический рай. — Отвали уже.       Он стал считать ее «отвали» как дни тренировок — в блокноте ряд за рядом, крест и круг рука об руку, и он не знал, почему его это забавляло. Казалось бы, вот кого обличить в скудности речи — но нет, на парах Лизавета блистала формулировками, взметала руку вверх, как государственный флаг взлетает на параде, садилась с ровной спиной и иногда сопровождала это самоуверенным смешком, будто бы утирала ему нос доказательством очередной теоремы или феноменальным разбором дел, подсудных военным трибуналам.       Они были — как Катерина обзывала? — академическими соперниками, но на уровне детского сада. В школу они перешли, когда в турнирной имитации гособвинения жребий указал на адвоката Разумовского и прокурора Милорадович — несчастные свидетели метались туда-сюда под категоричными взглядами, которые метали в них две стороны судебного процесса — казалось, посадят по-настоящему, не понарошку. Василий, подозреваемый в выдаче засекреченных документов, один взор на которые был в силе начать Вторую Тейватскую войну и закончить Третью, готов был покаяться хоть в тотальной государственной измене, лишь бы закончилось, судья Спасская кричала «победила дружба» — но нет, Лизавета и Владимир не могли остановиться в хитросплетениях замаскированных под протокол взаимных оскорблений. Еще чуть-чуть — и сами оказались бы на скамье, да только на настоящей, холодной и неприветливой, как его сокурсница, перешедшая в фазу активного конфликта. — И хватит к ней подкатывать, — ощерилась Лизавета, прибив его к стене, как плакат с призывом к трудящимся. — Да мы проект совместный делаем, дура, — парировал Володя, с легкостью отодвигая ее руку. — Отвали от неё, — она ушла, перебивая Катин лепет пулеметной очередью из «идиотов», «кретинов» и «тупых мальчишек».       Так из школы их соперничество поступило в университет, поравнявшись с хозяевами. Взросление же их противостояния началось с государственного экзамена — прямо перед зачислением в Первый отряд — так совпало, решила жизнь, судьба или жюри из двенадцати профессоров. Коллектив апостолов постановил — первое место разделить, и деньги тоже.       Он мог купить себе квартиру или мог остаться с ней друзьями, но выбор из двух оказался выбором из ничего. Он остался жить на съемной — без разницы, армия и Родина-мать зовет, он стал с ней чем-то большим, чем соперники и чем-то меньшим, чем врагами — без разницы, стерпится-слюбится, в одном взводе-то.       Не стерпелось. Не терпелось каждый раз опередить ее подколку предупреждающим выстрелом, не терпелось каждый день выйти из казармы, из палатки, из монолитных высоток министерства и сказать ей «Доброе утро, Лизавета», улыбаясь так, будто на завтрак проглотил двадцать пять лягушек, живьем, не терпелось получить «Доброе утро, Владимир», как будто его тезкой был убийца, вырезавший весь ее род на корню — такого не случалось, конечно, семья Милорадович цвела и пахла, как канализационные отходы, и он наказывал ей и дальше долго жить. Не терпелось в очередной раз отметить в дневнике её две тысячи сто пятое — вот, погоди, уже сто шестое «отвали», зная, что она не скажет ему других слов — но одного Владимир не мог понять: с чего Лизавета решила, что он влюблен в кого-то другого, если всю дорогу он смотрел только на нее?       Да потому что выглядела она как последняя драная кошка, пережившая по крайней мере семь столкновений с соседскими собаками. Да, волосы она укладывала, но они все равно постоянно топорщились и пытались вылезти из пучков, рыбьих хвостов и шпилек, которыми Лизавета украшала свою голову, как дети — новогоднюю елку, — то есть неумело, безвкусно и по пути потеряв половину содержимого.       Однажды она решила закрепить мягкие косы как венок, обкрутив их вокруг макушки и зафиксировав у висков — Владимир подумал, что во всех теологических манускриптах пропустили статью про одно полубожественное существо с именем «Лизавета»: она была похожа на жрицу из старообрядческого храма, но вслух он заявил, что она была похожа на засохший пасхальный каравай. Его тогда одернул Алексей, Наташа отвесила ему нелестное сравнение в ответ, Катя заверила, что он просто не разбирается и Лиза выглядит чудесно, как майское солнышко, но он больше никогда не увидел ее с такой прической, хотя до тех пор его комплименты не оказывали подобного воздействия.       Ну и слава Царице, думал Владимир, такое зрелище слишком прекрасно, чтобы показывать его публике — нет, слава Царице, что она наконец прислушалась к голосу разума и прекратит позориться гнездом на голове, — нет, ему нужно быть осторожным со словами, раз все, на что они способны — это нанести обиду.       И он о ней совсем не думал — просто сегодня так совпало, что ему нужно было уведомить Лизавету о плохих хороших новостях, вот и крутилась она в голове заезженной рождественской песней, как в магазине, у которого в распоряжении был только один диск с праздничными хитами, и тот побитый.       Сегодня ночь прошла спокойно, поэтому очередь за выдачей «принято, свободен, младший-старший лейтенант» пролетала, как зимой клин гусей над Снежной — быстро и не останавливаясь на передышку. Владимир встал в конец, зная, что скоро к нему подтянется и Валера, наконец-то решивший выйти из мира психологически здоровых в мир нормальных людей. Он узнал небесно-голубую мантию и открытые плечи за четыре пары вперед — мантия перешептывалась о чем-то с золотом расшитым костюмом и слегка подрагивала от волнения.       Лизавета почему-то оставила традиционный альянс «ЛНК» и вступила в пару с Алексеем — причина, быть может, заключалась в том, что двух девчонок и Андрея Бельского, которого можно было засчитать сразу за пятерых, нигде не было видно. То ли рассчитались спозаранку, то ли отсыпались в кроватях — энигма.       Владимир кулаком стукнул по плечу Костю, который своим перешагиванием с места на место мешал ему разглядывать, насколько помят костюм Лизаветы сегодня.       Такие вещи нужно обязательно подмечать, чтобы потом выгодно использовать.       Костя вначале проворчал что-то негодующее, но при виде мрачной физиономии Владимира быстро сменил гнев на милость и послушно попятился назад, за рукав оттягивая своего брата. — О, Володя, — беззаботно поприветствовал его Василий, показав ему двумя пальцами знак победы. — Как дежурство? — Спокойно, — откликнулся Владимир, ожидая подвоха. — Соболезную, кстати, — Вася похлопал по его спине и заклеил губы улыбкой в попытках сдержать смех. — Ты не расстраивайся, до двадцати пяти еще, говорят, отрастает. — Так мне уже двадцать пять, Вась. — А, тогда… Просто соболезную. Есть девушки, которым такое нравится. «Например, твоя мама». Да черт возьми.       Командир принял его весьма оперативно, но Володе, хоть он и не был склонен к чрезмерному психоанализу, по резким, порывистым движениям головы и рук, которые насильственно приковали к столу, по тому, как мех стоял на шубе, будто залакированный, по тому, как Владимир стоял перед ним, как призрак из дешевой оперы, по тому, как Капитано хотел, казалось, побыстрее отпустить птенцов из гнезда и отправиться на охоту — показалось, что их командир что-то скрывает. Он в целом был довольно-таки неразговорчивым человеком, но сейчас — особенно, словно его голову короновал венец дурных знамений и дугой стягивал виски.       Похоже, в обмен на плохой юмор порционно выдавалась склонность к декомпозированию чужой мимики и фрагментации слов. Известно, социум человека предопределяет поведение. — Доброе утро, Лизавета, — из палатки Владимир прошел-пробежался, на том тонком лезвии ножа, когда балансируешь между желанием и чужим ожиданием. — Доброе утро, Владимир, — показала ему зубки Лизавета, не оборачиваясь и вышагивая вперед, к своему доброму-светлому будущему, где ее не достает один приставучий сослуживец. — У меня для тебя сюрприз, — елейным голосом сообщил Владимир, безо всякого труда поравнявшись с лейтенантом Милорадович. — Как всегда, неприятный? — Лизавета развернулась на каблуках и уперла руки в боки. — Ну, выкладывай. — Сегодня на дежурстве мы вместе, — и Владимир расплылся в широкой и искренней улыбке. — Кошмар, — прокомментировала Лизавета. — Кому в голову пришла эта гениальная мысль? Я только что разговаривала с Алексеем, и о таком наказании он меня не предупреждал.       Владимир пожал плечами. — Андрей вчера корректировал. — Кошмар. С другой стороны, можно будет от тебя избавиться и списать на допустимые потери. Издержки производства, понимаешь, — Лизавета скорчила скорбную гримасу. — Жду не дождусь, Лизон. Сразу после того, как ты в очередной раз завизжишь от прошмыгнувшего детеныша юмказавра, прыгаю в овраг и ломаю себе шею — от твоих воплей только туда и дорога. Даже сигнал об артобстреле потише будет, — Разумовский сделал богатому диапазону зеркальной девы комплимент, но та от него почему-то отказалась. — Думаю, даже самые громкие мои восклицания не сравнятся с тем случаем, когда ты в первый раз увидел выныривавшего из-под земли тепетлизавра и знатно наложил себе в штаны.       И вовсе он не делал ничего подобного — просто взбудораженный завриан выпрыгнул на расстоянии вытянутой руки от Лизаветы и та неудачно отпрянула в сторону, слишком близко к обрыву. — Это тогда, когда ты со своих каблучищ чуть не сверзилась?       Милорадович натянула улыбку выше ушей, сопроводив свое несогласие отчеканенным, приторно-притворным «ха-ха-ха».       Володя хотел добить её еще одним воспоминанием о непригодности шпилек в условиях земли необетованной, но Лизавета резко остановилась — он врезался в нее — несильно, но ощутимо. Ей, возможно, было больно — или неприятно? — или она почувствовала, как его сердце пропускает ритм, и невыносимо хочется-хочется-хочется её обнять, хочется-хочется-хочется сказать, чтобы шагала, блин, дура, осторожно, кто ж так тормозит. — Отвали, идиот, — шипит Лизавета, отступая вперед, и за ней уходит и лимонно-мандариновый шлейф — свежий и бодрящий запах, как будто бы она только что промышленным чистящим средством отдраила дочиста сотню тарелок, оставшихся после обеденного перерыва. Ну, хоть так пользу принесла б отряду.       Ее прекрасные глаза — то есть, ее дурацкие лупоглазые глаза, которыми она на него вылупилась. Круглые, как два огромных арбуза, что вообще совсем неэстетично и по шкале привлекательности где-то между Андреем в плавках и Валерой в банном полотенце — причем Валера в рейтинге повыше. И вообще, они не круглые, а вечно прищуренные, и смотрит она него, как завистливая и въедливая бабка-завуч на бегающих по коридору счастливых семиклассников, и ресницы у краев загибаются изящно, как будто бы она их постоянно подкручивает, только чем — в походных-то условиях, — похожа на лисичку, на кицунэ — Владимир вспоминает, как в университетской библиотеке до ночи листал сборник инадзумских мифов, пока Лиза не дочитает свои сумерские энциклопедии, и как замирал на страницах о семихвостых кудесницах, о том, как деревенские боялись, что оборотень заползет к ним в тело через грудную клетку — и посмотри, Лиза делала точно так же, но он не самурай, а она не посланница богини, и не нужны ему ее лупоглазые глаза и нежный взгляд — пусть дальше смотрит презрительно и катится себе колбаской по Новой Спасской.       Не видать лисице можжевеловых венков. — Че уставился, мудила? — нежно прошептала ему Лизавета. Губы она слегка подкрашивала — Владимир выучил оттенки ее помад и блесков наизусть, и этот цвет брусничного вина был особенно манящим, как и жемчужно-розовый, как сахарная вата, и тот, что напоминал махровые персиковые бутоны, и еще один, сверкавший на солнце яблоками в карамели, а еще… — Рожей ты больно не вышла, — огрызнулся Володя. — Да пошел ты, — по-дружески посоветовала ему сокомандница, накручивая на указательный палец такой мягкий на вид локон. — На себя в зеркало-то смотрел? — Каждый день любуюсь, — процедил Владимир, стараясь отлепить взгляд — да зачем ты такая красивая, Лизавета, — от ее губ: такой выраженный и изящный лук Купидона, чтобы в сердце и навылет, и уголки приподнимаются чуть наверх, чтобы всегда обманываться иллюзией улыбки, и вообще губы у нее как губы, абсолютно скучные и тривиальные — сплошной эпидермис и капилляры, да иннервация сенсорных рецепторов через тройничный и лицевой нерв, чего он там не видел. — Архонты, соболезную.       Больше ненависти, Лизавета, облей с головы до ног, только не уходи и не бросай.       К ним подгребает рассчитавшийся по служебным долгам Валера — она приветствует его привычным «Добрым утром» — таким же, но другим, в нем не звенит желанием поддеть и уколоть сопернический азарт, в нем — товарищеский дух, нотка усталости и тревоги, и только к нему она по-особому — и пусть особенен он только тем, что она его терпеть не может — любви приятней всё, отличное от безразличия.       Утопи в своей неприязни, только не открывай свой рот, Лизавета, что за глупости ты постоянно говоришь, постыдилась бы — и Валера окунает штамп в чернила, ставит на лбу «нездорóво», и он согласится — он действительно болен, точнее — сошел с ума, раз ему симпатична эта мегера, раз так опасается того, что она когда-нибудь узнает.       Он знает, что в сердце она человечна и не боится ничего, страшнее «нет», — а что страшнее «нет»? — но если она отстранится, если начнет осторожничать — что-то не-любовное, но настоящее растает сахарной глазурью и распадется на обрывки воспоминаний, которые он будет прокручивать в голове раз за разом.       Будь моим врагом и будь моим соперником, но только будь. — Чего такие кислые? — любопытствует Валера, поправляя ремни на груди. — Да я на седьмом небе от счастья, — возражает Володя. — Я тоже в экстазе, — подтверждает Лизавета, приподнимая уголки губ. — Ну с Володей-то понятно, более или менее, а ты, Лизавета, не грусти почем зря, — Электро-молотобоец положил ей руку на плечо и слегка потрепал бедолагу. — Что со мной понятно? — нахмурился Володя. — С инвалидностью тяжело жить, — тяжело вздыхает Валера, прикрывая глаза. — А у него еще что-то, кроме умственной отсталости? — Лизавета поднимает брови и слегка наклоняет голову. — Маленький член.       Да сука ты, Валера!       И вот такая карма ему прилетела за пинок в сторону «Устойчивых отношений»? И эта всратая книжонка этого стоила? Кто с зубочисткой к нам придет, тот от секиры погибнет?       Володя держит руки по швам, чтобы в них с головой не зарыться, он чувствует, как румянец ползет по шее к ушам, где его можно будет разглядеть, и с силой толкает Валеру локтем. — А, я в курсе, — кивает зеркальная дева.       Да сука ты, Лизавета. На языке вертится ответочка — нельзя, можно будет воспринять за намек или предложение, и лицо у него превратится в свиную отбивную — красное от стыда и от щедро отвешенной пощечины.       Валера смеется, пихается в ответ, Елизавета мимолетом улыбается — он не знает, почему, но сегодня во всех ему чудится тревожность.       Они с товарищем направятся на тренировочный плац, проведут там три-четыре-пять отсчитываемых им часов до новой встречи, к ним присоединятся Василий и Костик, повышавшие риск травмоопасности занятий сразу в сто крат, даже Коля с Антоном затесались где-то неподалеку, о чем-то перешептываясь и делая перерывы по десять минут для того, чтобы последний после каждого упражнения успевал поправить себе волосы и обтереться дефицитным полотенцем — и откуда натащил столько, брат, — Электро-молотобоец бьет ему кулаком в плечо — обернись, посмотри, — да зачем прямо в ухо, Валера, заколебал, — Василиса сидит на срубленном дереве, читает, вокруг нее расцветают на земле бумажки, бумажки, бумажки, и Вася специально вытягивается выше и старается больше — понтуется, говорит Валера, — понтуется, соглашается Володя — и они улыбаются.       Костя отвешивает брату пинок под зад, но Пиро-застрельщик выходит из курьезной ситуации выверенным пируэтом, заслужив Василисин приглушенный смешок. Виктор возникает из пустоты — да достал уже пыль поднимать, кричит ему Коля — такой же Агент Фатуи, как и его товарищ, и Виктор телепортируется еще раз, ему за спину, натягивая сослуживцу трусы по самое не могу, — Коля отбрыкивается, матерится и размахивает кулаками, ненароком залепляет Антону в глаз, тот отвечает ему тем же, только намеренно, Марина легонько нажимает Василисе на плечо — смотри, смотри скорее, — Настёна охает, материлизовавшаяся за пределами площадки Катя щелкает позаимствованным у близнецов фотоаппаратом и смеется, и Лиза, не удерживаясь, вторит ей — угомонитесь вы, — просит-приказывает Алексей, спеша на выручку сцепившимся агентам, спокойно их в разные стороны оттягивает, пока ему не прилетит локтем в висок — уже от улепетывающего от подзатыльника брата Кости, Валера грузно поднимается с тренажера и один выступает заградительным полком и все это — большая куча-буча.       Володя чувствует на себе взгляд — высокая фигура наблюдает за ними издалека, лицо скрыто за маской, но Владимир греется от него теплом — кажется, командиру нравится. Тянется отдать честь — Капитано качает головой, складывает руки на груди, опирается спиной о крепкий, высокий дуб — кажется, душа командира спокойна.       Солнце улыбается Первому отряду — прошу, скажи, что тебе далеко до заката.       Он выпускает Валеру из удушающего захвата, — тот кряхтит, отряхивается и норовит пробить по колену — но Владимир шагает в сторону, отворачивается, и Валера, мягко кивая, отступает. — Пора, — Лизавета подняла на него глаза, опять дурацкие ресницы, опять приоткрывает веки так, будто просыпается на пуховых перинах во дворце из хрустальных леденцов. Она прильнула головой на плечо Катерине, потянулась, жеманно-нежно-гибко-отталкивающе-глупо-и-смешно. — Может ты сам справишься, взрослый мальчик уже, — Владимир движением подбородка указал в направлении леса, Лизавета перевела взгляд, пташкой встрепенувшись в силках, тоже потянула ладонь к виску, и командир сдался — отсалютовал ей. Катерина ахнула, повторила жест, и командир лишь покачал головой — усмехается, точно думает, что пора домой, пока весь отряд не собрался гурьбой честь отдавать. — И мне срочно пора, — Катерина подмигнула ему, вручила Лизавете какой-то сверток и умчалась, напоследок бросив что-то про Алексея и извинения. — Она не на дежурство? — пробормотал Володя, наблюдая за тем, как Электро-магесса сверкает пятками. — Поразительное рвение. — Она что-то там бормотала про то, что ей нужно запаковать прощательный подарок. Понятия не имею, за что она там прощает или почему прощается, — проворчала Лизавета, вертя в руках торжественно всученный бумажный пакет. — Ей что, так невмоготу было?       Зеркальная дева повздыхала еще немного, но все-таки прижала к груди неожиданный багаж — до женских палаток было далековато, да и ноша была нетяжелой — в сердце вдобавок теплилась надежда, что Катерина запаковала туда что-то съедобное. Кивком она приказала ему выдвигаться, и Владимир неохотно подчинился.       Путь им лежал в одну из самых приятных локаций для патрулирования — гору Коатепек, не так далеко от лагеря — и упаси Царица тащиться поближе к Клану Цветочного пера, где для пешеходов была приспособлена всего лишь парочка-другая дорожек. Вблизи Храма предков было стабильно спокойно, и Владимир предчувствовал, что в связи с отсутствием внешних раздражителей раздражать им останется только друг друга.       Когда прошел второй час взаимных перегавкиваний, которые спровоцировала пара брызг, которые попали Лизе на платье после того, как Разумовский слишком неосторожно ступил в озеро — после ее возмущений он наступил еще раз, только сильнее — со скал сошли все граффити и из поля зрения исчезли юмказавры — в поисках привала Лизавета миновала обломки каких-то старых руин и пошла по следу из забытых медных фонариков. — Я хочу высушиться, — заявила зеркальная дева, одна рука которой была занята Катиной незапланированной поклажей, а другая придерживала края мантии, чтобы на мокрую ткань не налипала земля и пыль. — Тебе двух часов не хватило? — возмутился Владимир, у которого дорога в темное и интимное пространство бессознательно навевала мысли, от которых он усиленно отмахивался. Если Лизавета и выстраивает подобный маршрут нарочно, то только для того, чтобы его тело еще долго не нашли на просторах страны огня и пламени. — Можешь постоять тут и подружиться с местной живностью. Думаю, вы примерно на одинаковом уровне развития — может, заврианы чуть и опережают, но верю, что вы сойдетесь. — Воздержусь, — Владимир оскалился, и Лиза ответила ему взаимностью.       Они преодолели рыже-салатовую поросль из сорняков и безымянных полевых цветов, крутой спуск — Владимир проследил, чтобы Лизавета не подвернула ногу, но, увы, не повезло, — и достигли какого-то примитивного подобия палатки — деревянных шестов с натянутых на них сверху мотков ткани, на полметра не достававших до земли. Свидетельством человеческого присутствия выступали две жаровни и гора наваленных рядом коробов — Владимир ступил по поросшим травой деревянным настилам и заглянул вниз — там, подле ступенчатых обрывов камней, ютилось маленькое озерцо, вокруг которого бесновались юмказавры. — Надо было выучить их язык, — грустно промолвила Лизавета. — Попросила бы закидать тебя пламегранатами. — Сначала человеческий язык выучи, а потом и посмотрим, — огрызнулся Владимир, для которого слово «пламегранаты» из уст Лизаветы прозвучало очень мило. Кончик языка к небу, слегка приоткрые губы, легкое грассирование… Тьфу, какое идиотское слово.       На юге две скалы расходились никогда не пересекающимися, параллельными прямыми, приотворяя окошко для ночи, которая заползала в пещеру голубоватым, обманчивым туманом — иди на свет, путник, я заведу тебя в могилу.       Зеркальная дева точным ударом отфуболила к себе коробку и села близ жаровни лицом к открывавшемуся проему, разглаживая под собой платье и кладя на колени подол — садись и рисуй, выбирай, что прекрасней — пейзаж или модель.       Лизавета позволила себе значительное упущение и не зашвырнула все остальные ящики в пропасть, что позволило Владимиру позаимствовать один из них в качестве сидения. Он расположился напротив нее, к северу, на том же расстоянии от обрыва — чтоб если начала терять равновесие на своем деревянном микротроне, можно было быстро дотянуться и допинать ее в сторону пропасти.       Лизавета прикрыла глаза. — Медитируешь? — полюбопытствовал Владимир. — Притворяюсь, что тебя рядом нет, — ответила Милорадович.       Она расслабилась — ее грудная клетка опускалась равномерно и плавно — и нет, он не пялился, — лицо разгладилось и лунный свет вырисовывал на нем аккуратный, слегка вздернутый нос, точеный профиль и выраженные скулы. Лизавета так перезагружалась — он заметил, что после каждой чересчур содержательной лекции или интенсивного семинара она замирала на пару минут неподвижным памятником старательным студентам. Рассортировывала по папочкам в памяти термины, подчеркивала в сознании ключевые моменты — он не мог даже предположить, что сейчас занимало ее мысли.       Длинные, изящные пальцы — чисто шкварчащие сардельки — выпустили сверток, и тот, чуть помедлив, шмякнулся на землю.       Лизавета чертыхнулась и потянулась за выскользнувшей из пакета книгой — тонкой, в самодельном переплете. Задержав на ней взгляд, она повернулась к нему и сделала ему предложение: — Не хочешь погадать?       Владимир выразил свое отношение к мистическим практикам, сводя брови к переносице. — Для тупых поясняю: называешь номер от трех до, — она заглянула в конец книжки, — двести сорок второй. Дальше рассказывать, или столько информации за раз не потянешь? — Да знаю я, что делать, — фыркнул Владимир, пододвигаясь чуть ближе. — Думал, что таким только до пяти лет занимаются. В куклы не играешь, Лизавета? — Только вуду. Спина не побаливает? — Ежедневно — ты же ее так часто взглядом прожигаешь. Нравится? — Безумно, — Лизавета закивала. — Обожаю безмозглых качков.       Владимир не мог понять, почему Лизавета раз за разом апеллировала к его интеллектуальным способностям — не находила других недостатков, видимо, и приходилось цепляться к его самым сильным сторонам, чтобы вселить неуверенность. Или же она знала, что ни одна из шуток не затронет его до глубины души и специально избегала острых тем — — Алло, гараж, — Лиза помахала перед его лицом руками, чуть не ударив по носу в процессе. — В воспоминания о счастливом детстве погрузился?       Нет, показалось. — На тебя засмотрелся, — Владимир, замявшись, отвел взгляд. — Двадцать семь. — Строчка? — Десятая, — и Лизавета слегка нахмурилась — догадалась, скорпионша этакая. Догадаться, впрочем, было несложно. — Надеюсь, что там что-то про чью-то безвременную кончину.       Зеркальная дева хмыкнула, и процитировала: — Сдохнешь в канаве. — Так и написано? — Там еще в следующем предложении уточнение: искусанный шершнями и в грязной одежде, от которой несло за километр зловониями. — Дай сюда, — Владимир выхватил у неё рукопись из рук, едва не повредив корешок — бедняжка, — и Лиза тихо рассмеялась. «Его ждала пара сюрпризов — неизвестно было, оправится ли он от первого, чтобы дотянуть до второго».       Ну и идиотские же формулировки. — Что за бульварное чтиво, — Разумовский покрутил обложку в руках, пытаясь найти на титульнике указание на автора — пусто, на форзаце — никаких сведений о владельце. Только заголовок слащаво заявлял: «Истории не моей жизни». — Твоя очередь. — Дв… Нет, сто двадцать два, двенадцатая строчка.       Владимир дергается.       Совпадение.       Он скользнул взглядом по тексту, отсчитывая конец первого абзаца. — Её обнаженные плечи дрогнули, когда он прижался к ней всем телом и…       Владимир захлопнул книгу. — Это порнушка, — со знанием дела заявила Лизавета, приподняв бровь — лишь на секунду, чтобы сразу после вернуться к непоколебимому безразличию.       Владимир кивнул, прикрыл рот рукой, как будто бы его затошнило, отвернулся и, вытягивая руку вправо, попытался вслепую докинуть эту подозрительную макулатуру Лизе на колени. Катя, Катя, Катя, что ты читаешь, как ты это носишь в одном полупрозрачном бумажном пакетике, почему ты отдаешь это людям в руки и не предупреждаешь — тут креститься надо, прежде чем за такое браться — и после тоже надо, и почему у него по спине пробегают мурашки и дрожью сводит ноги до колен и обратно — включи-уже-свою-голову-идиот-не-зря-она-тебя-так-называет. — Он мягко обхватил ее руками за талию, усаживая на стол, спустился руками вниз по бедрам, затянутым в латекс, и… — Лизавета говорит с придыханием — она часто говорит с придыханием, но сейчас это — как выстрел в голову, и он невольно сглатывает и смотрит на её плечи, с которых на пол стекает меховое манто. — Может еще по ролям зачитать хочешь? — возмутился Владимир, который осознал, что терпеть не может уже два литературных направления — и осознал подкрадывающуюся неловкость.       Сначала Лизавета не считала его за человека, теперь — за мужчину, прекрасно, сиди-гадай, что хуже. — М-м-м… — протянула она, перелистывая страницы. — Заманчивое предложение…       Сука ты безжалостная, Лизавета.       Он скрещивает ноги, прикрывает лицо ладонью — губы, щеки, челюсть — чтобы она не видела, как дергается шея, как пятнами проступает на коже свидетельство его позора. — …но я, пожалуй, воздержусь.       Он называл её человечной — он ошибался. Лейтенант Милорадович привлекала к себе толпы имбецилов — слава Царице, он не входил в их число, однозначно — и они, выдрессированные щенки, бегали по каждому её слову, заваливали центнерами цветов, как будто каждый раз выгружая из телеги ведрами, посвящали ей стихи и оды — нет, Лизавета, я бы написал тебе романс, но ты заслуживаешь только реквиема, — и она, заводя волосы за спину, показывала им проступающие ключицы, нежно смеялась, намеренно невзначай касалась их ладоней — неудивительно, что ты таскаешься со Вторым отрядом, Лизавета, ты тоже любишь испытывать людей на прочность — прекрати-не-прекращай. Ты ставишь эксперименты над теми, до кого тебе нет дела, и фиксируешь наблюдения росчерком в свою раздутую от записей тетрадь.       Владимир знает, что она предусмотрительна и осторожна и чувствует ту заветную черту, которую нельзя преступать и расстается со своими кавалерами на доброй ноте — поэтому не бейся, сердце, под ее рукою, — он знает, что она над ним шутит и даже издевается, но ритм все равно сбивается и бьет по перепонкам — раз-два-три-четыре-раз-два-три-четыре — ему бы дышать спокойно и глубоко, но вдох длиннее и глубже выдоха, и кровь отливает от головы, и она кружится, и она тяжелая и легкая одновременно, и он понятия не имеет, как так вышло, и от Лизаветы, кажется, опять пахнет цитрусами и летом, и каникулами, и он знает, что он дурак, и он знает, что она его не любит — может, никого вообще не любит? — и оттого спокойнее и легче. Скажи, Лизавета, ты флиртуешь — ты ведь флиртуешь? — только с теми, на кого тебе плевать — или все же нет, или ты даже не флиртуешь, или тебе не все равно — ему не дано понять и, быть может, лучше и не знать вовсе — скажи мне хоть слово, я пр- — Слава Архонтам, я бы не выдержал, — признался он и поспешно добавил: — озвучивания низкокачественной писанины, да еще и таким писклявым голосом.       Лизавета усмехнулась, опустила глаза и пробежалась взглядом дальше по полям чьих-то изуверских фантазий, страница за страницей, и шорох от каждой из них как от листов в руках у прокурора — вот там, на следующей, сто двадцать седьмой, его пожизненный приговор.       Лицо у нее начало меняться постепенно — она вчиталась в строки, нахмурилась, перечитала снова — и повторила его жест, резко захлопнув рукопись. — Это нужно сжечь, — резюмировала Лизавета, торопливо впихивая книгу обратно в помятую обертку. — Ты только сейчас догадалась? Что ж тебя там так испугало? — и ему действительно любопытно, потому что его самого хватило только на пару первых прочитанных фраз, а Милорадович держалась достойно, добрых минут пятнадцать терзая его самообладание. — Твое имя, — огрызнулась Лизавета, неодобрительно качая головой. — Тьфу, нет, представила — аж тошно стало. Там… Лучше не знать.       Она прошептала парочку проклятий в сторону Катерины — что-то про то, что она по грани ходит, но разобрать змеиный диалект зеркальной девы было почти невозможно — и прижала книгу к себе поближе, будто шаловливый ветер мог поднять это противоестественное творение и разбросать по всему Натлану агитационными листовками.       Лизавета облизнула губы — нет, стой, хватит, — и, будто собираясь с силами, вцепилась в рукопись еще крепче. — Мне кажется, что что-то происходит, но я не могу понять, что именно. Меня ужасно раздражает, когда я не могу чего-то понять — например, твоего тупого поведения, Володя — но вот Наташа сегодня… — Лизавета отмахивается от него ладонью. — Нет, забудь. Не поняла, когда я начала всерьез общаться с австралопитеками.       На сей раз он пропустит ее оскорбление мимо все еще покрасневших ушей. — Да давай уже. — Уходила куда-то ночью, — уклончиво объясняет Лизавета, и ее пальцы ищут опору в ткани перчаток, цепляясь друг за друга. — Нет, ты вряд ли поймешь, переоценивать не буду, но мы обычно делимся друг с другом… — Подробностями ночных свиданий?       Лиза бросила на него полный негодования взгляд. — Не бойся, так уж и быть, о тебе тоже расскажу. Твоя репутация дно уже пробила, так что дальше падать уже некуда, — она назвала их дежурство свиданием? — Если бы Наташа отправилась на полуночное рандеву — Катя бы мне все уши уже про это прожужжала. То ли я что-то упускаю, то ли они от меня что-то скрывают, и это что-то, возможно, связано с нашей операцией в Натлане.       Милорадович ведет плечами, словно на них давит гидравлическим прессом страх перед неизвестностью. — Беспокоюсь, что полезут куда-то, куда не стоило бы. Катя — от любопытства, Наташа — от ответственности. Война — это не вечерний променад по столичным бульварам. — Все будет хорошо, — самое очевидное, что можно было придумать. Вот это «все хорошо», оно здесь, с нами, в одной комнате? И с каких пор он вообще ее утешает? — Главное — вылечить твою нарциссическую травму, знаешь, не всегда все-таки стоит совать свой нос в чужие дела, Валера подтвердит. А то от тебя уже последние подруги отворачиваются — долго они ж терпели, мое почтение. «Скажи ей, что все наладится, скажи, что понимаешь, что у всех порой наступают периоды меланхолии, скажи, что волноваться — нормально, скажи, что даже если в отношениях с подругами разлад, все починится, все временно, скажи, что проблема не в ней, скажи, что ей не стоит беспокоиться, скажи, что защитишь ее, скажи, что поможешь и выручишь, что бы ни произошло, скажи», — шепчет подсознание, и разум перебивает: «Нет, скажи ей, что и поделом — с такой стервой хороших отношений не построишь, она любой цемент закладывающейся дружбы ядом разъест, скажи, что раз так сложно — пусть пакует чемоданы и проваливает, скажи, что ей и не нужно ни о чем думать — все равно не получится, зачем ты хочешь её поддержать, ты что, не понимаешь — ей это не сдалось, и ты ей не сдался». — Ты справишься.       Идиот.       Зеркальная дева прищурилась, посмотрела на него, всплеснула руками, будто отряхиваясь от прилипшего к ним содержания недочитанной книжонки. — Идем, — коротко скомандовала она, поднимаясь.       На обратном пути их спутник — молчание, и Володя не знает, кто — третий лишний в их компании. — Архонты, не представляю, как я пережила эти пять часов, — Лизавета потягивается и зевает, прикрываясь ладонью. — Подойди к Короленко — медаль выдаст. За героизм. — Тогда сразу три, и орден Полихромной звезды в придачу.       Улыбка не удерживается, все-таки появляется на лице — ишь, чего захотела. Полихромные звезды выдают командиры отрядов за проявленные качества — у каждого отряда они свои, но Лизавета, видимо, считает проявлением высочайшей доблести и отваги получасовой разговор с однополчанином. Они еще поспорили, кто из них первый до звезды дослужится — на желание, и у Владимира есть целый список вариантов из того, что он мог бы ей пожелать.       Они приближаются к лагерю — где-то здесь, если сверяться с маршрутом его прошлого дежурства, должны были нести ночной дозор Катя с Алексеем, если последнего младший лейтенант Спасская еще не добила окончательно, блистательно заменяя собою порождения Бездны. Лизавета оглядывается по сторонам в поисках подруги, но вокруг — лишь перекати-поле из тлеющих апельсиновыми корками деревьев, над полем вьется-стелется ветер, и он слышит чей-то вскрик — короткий, дерганный и рваный.       Владимир поворачивает голову на звук, рефлекторно дергая Лизавету за плечо, оттягивая ее назад, за свою спину.       В девяти метрах от него — огромная тварь, заляпанная грязно-лиловым, мутным туманом.       В девяти метрах от него — Костя, который держит брата за плечи, и даже издалека Владимир различает, что Вася всё еще улыбается и смотрит на свои руки.       В девяти метрах от него существо перекатывается фиолетовыми жилами — сгущается в пульсирующий клубок, распускает перья, выворачивает себя наизнанку и вырождается в Гончую Разрыва.       Внутри оно что-то переваривает.       Пять секунд, отмеряемых метрономом сердца — он отодвигает Пиро-застрельщика назад, потому что у его близнеца не получается его оттащить, пять секунд, чтобы поставить щит, пять секунд — и прозрачно-венозная Гончая скалится ему в лицо и щелкает челюстью.       Пахнет гнилью       и пахнет смертью.       Внутри твари обломанный, торчащий кусок приклада — знакомая винтовка наполовину искорёжена и растворяется в том, что когда-то было желудком.       Трава под ногами хлюпает от липкой слюны.       Гончая косой заносит вверх костлявый хвост. — Поднимай свой ствол, идиот! — и слышит дрожаще-смеющееся «не могу».       Псина бьет сверху, и он наклоняет голову, пока позвонки трескаются о барьер — у суки нет элементальной энергии, но ей настолько похер, что она пытается вбить ему когти в череп. — Какого хера ты не можешь… — и Пиро-застрельщик, улыбаясь, показывает ему двумя пальцами "Викторию", и он понимает, что на месте пальцев ничего нет.       Стрелку нечем нажимать на спусковой крючок.        Рыболовным крючком тянет изнутри проблеваться от кусков обглоданного мяса, из которых белесым просвечивает кость.       Костя видит войну в первый раз, и его трясет.       Костя не возьмет в руки залитую кровью брата винтовку.       Тварь мельтешит, отвлекается на осколки зеркал, разворачивается —       его обливает водой и кусками битого стекла.       Гончая рычит, сворачивается в клубок — перед глазами — отблеск лунного света на лезвии топора.       Грязно-лиловый митачурл ревет, рвется из выросшей под его ногами клетки, и Владимир видит, как на его груди вертится знакомый клевер — Гидро-метка.       Он смотрит сквозь беснующуюся тварь и видит еще       троих       таких же.       Он выдыхает.       — Забирай их и проваливай, Лиза.       Она отвечает ему отказом —       даже сейчас, Лизавета       — он улыбается,       под ногами — лужа из воды, стекла и крови — чьей крови?              А.       — Зови командира, дура!       Щит вторит его словам потрескиванием       и раскалывается.