Cor meum: opprimere te vivere

Когда тебе плохо

— не пытайся свалить на свои плечи всё несовершенство этого мира.

— Элтон Джон

***

      Конец мая пахнет теплом. От него веет цветением розовых кустов, мокрой после дождя травой, вечерней свежестью и нежными, почти уже летними поцелуями под луной. Стоя на пороге маленькой беседки на заднем дворе военного общежития, Хосок вдыхает прохладный вечерний воздух, замирая на секунды, когда слышит шаги позади себя, и расплывается в улыбке, чувствуя, как сзади его опоясывают чужие руки.       — Я тебя нашла, — он чувствует, как Джихё выдыхает где-то в области его затылка, и прикрывает глаза.       — Не то чтобы я прятался, но ты молодец, — поворачивается к девушке лицом, кладёт руки на талию.       — Ты хмурый какой-то последнее время, что тебя беспокоит? — задаёт вопрос Джихё, Хосок шумно выдыхает. Как бы ему самому хотелось знать ответ.       — В этом и дело: я не знаю. Иногда сердце так биться начинает, паника словно изнутри наполняет, будто вот-вот случится то, чему я не смогу помешать, — он не привык быть откровенным, всегда прячет истинные чувства за шутками и улыбкой, но с Джихё так не хочется. Ей хочется доверять свои эмоции. Настоящие эмоции.       — У меня тоже чувство, будто что-то грядёт, — Джихё прижимается головой к его груди; Хосок ощущает, как её руки скользят по его жилетке в районе спины, — но, честно, я не хочу об этом думать. Хочу побыть хоть немного циничной и подумать не о войне, чтобы эти мысли не преследовали меня перед сном и в течение дня, — Хосок молча слушает, поглаживая ту по волосам.       — Я хочу познакомить тебя с мамой, — выходит внезапно; он чувствует, как девушка в его руках замирает, отрывает голову от его груди, поднимая взгляд. Хосок опускает на ту глаза и видит, как в них застыло неверие.       — Ты серьёзно? — по удивлённому её тону можно понять, что та явно такого не ожидала.       — Да? Ты сказала, что хочешь хоть немного побыть циничной, давай побудем циничными вместе, — улыбается, — тем более я давно хочу познакомить тебя с мамой.       — Мы встречаемся всего два месяца, — наблюдать, как та хмурит своё лицо, стало для Хосока любимым занятием.       — А познакомить тебя с ней я хотел ещё до этого. Я знаю, мы не так долго вместе, чтобы идти на такой серьёзный шаг, как знакомство с родителями, но знаешь, риск умереть в любую секунду становится нормальным таким мотиватором на серьёзные шаги, — Хосок улыбается, ловя такую же тёплую улыбку в ответ.       — Обожаю, когда ты такой, — смеётся Джихё.       — Это значит «да»?       — Это значит «я люблю тебя», — Хосок видит, как та тянется за поцелуем, и прикрывает глаза, ловя чужие губы своими. — А вот это значит «да».       Хосока одолевает острое чувство дежавю, будто где-то он подобное уже слышал, но сейчас он слишком счастлив, чтобы думать об этом.

***

      Яркий солнечный свет пробивается сквозь неплотные занавески, заставляя лежащего на кровати парня поморщиться. Чимин открывает глаза, вздыхает тяжело, переворачивается на другой бок и снова смыкает веки. Он не спит, нет, уже неделю чисто физически не может этого сделать, не помогает абсолютно ничего. Словно организм воспротивился сну, решив, что не позволит ему этого удовольствия, пока парень не решит все вопросы, терзающие его вот уже сколько дней. Чувствует ли он к Юнги что-то помимо того, что уже озвучил? А если да, как с этим быть? Как отделаться от мысли, что каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох в ночной тишине — предательство? Она бы хотела этого? И как назло, ни одного ответа он так и не находит. Чёртова жизнь, в которой всё донельзя сложно. Разрывающие голову вопросы прерывает резко открывшаяся дверь и вбежавший вихрем в комнату Джин.       — Собирайся, надо срочно на завод, — Чимин открывает глаза, садится на постели, фокусируя взгляд на друге. Нахмурившись, он встаёт с кровати и, не задав ни единого вопроса, берётся в быстром темпе зашнуровывать ботинки. По внешнему виду друга можно догадаться, что всё крайне серьёзно, ведь Чимин не может вспомнить, когда последний раз видел того настолько напуганным. Поэтому он решает оставить расспросы на время, пока они будут ехать до завода, в рекордные минуты собирается и вместе с Джином выходит из комнаты. На заднем дворе военной базы парень наблюдает за отъезжающими машинами других волонтёров и ускоряет шаг, направляясь к их грузовику. Уже сидя в машине и боковым зрением наблюдая за заметно очень нервничающим другом, Чимин решается задать вопрос:       — Всё настолько серьёзно?       — Там Уён, — он видит, что два этих слова дались тому с трудом, у самого мороз по коже пробежал, но, решив больше ничего не говорить, не испытывать судьбу догадками, Чимин заводит машину и выезжает на дорогу, опуская козырёк, чтобы яркое майское солнце не слепило глаза.

***

      Всю дорогу до назначенного места Джин не может успокоиться; он отгоняет от себя мысли о самых худших сценариях происходящего, но те, словно назойливые мухи, продолжают лезть в голову, заставляют нервничать ещё больше. Уён не выходил на связь уже два дня, и это было обычным делом, но Джина не покидало ужасное чувство, что не в этот раз. Они добираются до завода за полчаса; Чимин ещё не успел заглушить мотор, как он выскакивает из грузовика, быстрым шагом направляясь к скоплению народа у одной из поваленных бетонных стен. Быстро получив задание, Джин вместе с Чимином берутся помогать оказывать раненным солдатам первую помощь. Ступая по обломкам камней в поиске тех, кого ещё можно спасти, Джин слышит частое тяжёлое дыхание, доносящееся из-за угла одной из чудом уцелевших стен. Он заглядывает туда, прикрыв глаза, моля господа бога, чтобы это не был японец, а открыв их, замирает. Уён. Весь в крови, он лежит на камнях, ноги придавлены большим обломком стены. В этот момент Джин наяву ощущает самое ужасное значение выражения «сердце перестаёт биться». Не помня себя от страха, он бросается к нему, падает на колени — даже не чувствует боли от впившихся в кожу острых камней, — смотрит на лицо друга, поднося дрожащую руку к шее, где должен биться пульс. Он должен показать ему, что друг жив.       — Уён, — дрожащим голосом, пелена слёз затуманивает взор; он трогает шею друга, не отрывая взгляда от чужого лица, пытается нащупать пульсацию. Первая слеза срывается с глаз, когда он чувствует под пальцами абсолютно ничего, никакого биения. Джин прикрывает рот ладонью, отказываясь верить. Нет, он не умер, он абсолютно точно жив, просто надо убрать этот чёртов камень, позвать врачей, и всё будет хорошо. Он пытается сдвинуть камень с места, но ничего не выходит. Где-то на периферии слышит, как его кто-то зовёт, и узнаёт в этом голосе Чимина, но отозваться Джин не в силах — он может лишь и дальше, срываясь на всхлипы, пытаться убрать камень; и через пару секунд, сквозь пелену, он видит чужие руки, что помогают ему справиться, отбрасывая тот в сторону. Отбросив камень в сторону, Джин замечает огромное кровавое пятно на правой ноге; очевидно из большой раны под одеждой всё ещё продолжает течь кровь.       — Турникет, — дрожащим голосом говорит Джин, вырывая из рук Чимина сумку со всем необходимым, пытается найти там нужное приспособление, — надо наложить турникет, чтобы кровь не текла так сильно, остановим кровь, позовём врачей, и всё будет хорошо, сейчас, он должен быть где-то здесь, — словно в бреду шепчет парень, капая слезами на ткань распахнутой сумки. — Ты потерпи чуть-чуть, ладно? — обращается к Уёну. — Да где этот чёртов турникет?! — сквозь зубы цедит. Всё тело дрожит настолько, что становится практически больно двигаться, но он упорно продолжает искать, засовывая руку во все маленькие кармашки, и спустя пару секунд выуживает желанный предмет из сумки, отбрасывая ту в сторону.       — Джин, — слышит он тихое сзади, но внимания не обращает — ему сейчас не до этого, другу нужно помочь.       — Так, — проморгавшись и вытерев слёзы рукавом, шепчет Джин, — положить ремень максимально высоко, затянуть, крутить рычаг до упора, пока не перестанет течь кровь, — как в бреду проговаривает все свои действия, начиная заходиться в приступах слёз.       — Джин, прошу тебя, — тихий голос едва различим за собственными всхлипами; он чувствует, как чужие руки берут его за плечи, пытаясь повернуть к себе, но он отталкивает, склоняется над Уёном, кладя руку тому на уже остывающую щёку — снова пытается нащупать пульс, но там ничего.       — Ну открой глаза, ты ведь не можешь умереть, — умоляюще шепчет, — ты же обещал жить, как ты можешь не выполнить своё обещание? Мы ведь клялись, что выберемся отсюда все вместе, как ты мог не сдержать обещание, Уён! — горло саднит от крика, лицо мокрое от слёз, и чужие руки всё настойчивей пытаются оттащить его от друга, а он не хочет. И верить в то, что срывающимся шёпотом говорит ему Чимин, прижимая к себе, тоже не хочет. Уён не умер, он не мог. Они ведь обещали друг другу. Обещали. И он не сдержал обещание.

***

      Тик-так. Тик-так. Он слушает этот звук уже, кажется, целую вечность и, вторя темпу стрелок настенных часов, расхаживает по комнате, подперев сложенными руками подбородок. Он задёрнул плотные шторы тёмного коричневого цвета, как только вошёл в комнату: сейчас полуденное солнце только раздражает. Уже два часа Чонгук ждёт новостей от Тэхёна. Вернувшись в общежитие вместе с Хосоком и Джихё после выезда, они застали там только одного волонтёра, занимающегося документами. Он-то и сообщил, куда все делись. И вот Чонгук уже третий час кряду ждёт каких-либо вестей, разрываясь между желанием немедленно поехать на завод или оборвать телефон Тэхёну. От обоих вариантов его отговорила Джихё, сказав, что всё, что он может, — ждать. Но именно в этот момент вся хвалёная выдержка и терпимость Чонгука куда-то улетучились. Он не может просто ждать, пока с его парнем происходит неизвестно что, не может сидеть на месте, пока разрывающая от домыслов голова подкидывает всё более страшные картинки происходящего — Тэхён ведь на боевом задании, с ним может случиться абсолютно всё что угодно.       Тик-так. Тик-так. Остановившись у окна, он даёт себе секунду на раздумья, а затем, в несколько шагов преодолев расстояние до двери, с нажимом открывает ту, застывая. На пороге стоит Тэхён, опустив глаза в пол, словно не живой вовсе, руки испачканы кровью. Он молча поднимает на него глаза — у Чонгука всё внутри сжимается от захлестнувшей волны тоски и боли, плещущейся в радужках напротив. Не сказав ни слова, Чонгук берёт того за руку, ведёт в конец коридора, открывая дверь в общую ванную комнату, пропускает парня вперёд, сам заходит следом, закрывая дверь на щеколду. Тэхён стоит молча, словно потерявшийся среди оживлённой улицы ребёнок, смотрит на Чонгука, у которого сердце кровью обливается: хочется подойти и обнять, спросить, что случилось, но он молчит. Понимает, что слова сейчас совершенно лишние. Он просто молча подходит к умывальнику, настраивая тёплую воду, помогает Тэхёну снять куртку, берёт руку того в свою, удивляясь, какой он податливый, словно тело вовсе не его, словно Чонгук сейчас держит за руку куклу. Он отмывает его руки от крови молча, в зеркало наблюдая, как опущенные вниз глаза Тэхёна застыли, кажется, на одной точке. Закончив и закрыв воду, Чонгук берёт со стоящей рядом с раковиной тумбочки бумажные полотенца, обтирая руки Тэхёна, отворачивается, чтобы выбросить мокрые полотенца в мусорку, и слышит за спиной щелчок, а затем звук закрывающейся двери. Он лишь тяжело вздыхает и сам покидает ванную, направляется в их комнату, где усаживается на кровать. Ему сейчас бы хотелось побежать найти Тэхёна, расспросить о том, что случилось, но он понимает, что ответа не добьётся. По крайней мере сейчас. Тэхёну нужна тишина, и на время он оставит его в покое. Самое главное — он жив, поговорить они всегда успеют.

***

      Его приводит в чувство щелчок железной двери подвала, закрывшегося, как только он спустился по ступенькам и уселся на один из матрасов у стены. С дрожащим звуком он выпустил воздух из груди, поджимая к себе колени и складывая на них руки. Ему не впервой сталкиваться со смертью: за эти три года он видел её бесчинства неизлечимое количество раз; видел, как она ходит по полю боя, вальяжно стряхивая пыль с длинного чёрного платья, струящегося по воздуху чёрной дымкой, с жаждой дикого зверя вглядывается в каждого лежащего на земле, словно выбирая, кого забрать следующим. Часто она вырывала людей прямо из его рук, шипя прямо в лицо тихое «скажи спасибо, что в этот раз это не ты», и в те моменты он чувствовал всё, кроме благодарности.       Пусанский завод боеприпасов с самого начала был бельмом на глазу японцев — они раз в пару месяцев нападали на него, желая урвать этот огромный шмат земли, ведь он был своего рода границей, отделяющей уже захваченные японцами территории, и все прекрасно знали, что если его сдадут, это станет отправной точкой поражения корейской стороны. Они бились за эту землю раз в пару месяцев, как по графику, каждый раз он был там, и каждый раз он видел там Её. Смерть ходила за ним по пятам, след в след, и он с замиранием сердца ждал, когда же она его настигнет, но та лишь дышала тяжело в спину и, словно насмехаясь, испарялась, забирая с собой кого-то из его друзей. Сегодня случилось так же. На его руках умер Джеюн — один из парней, с которым он познакомился в один из первых дней службы, которого без колебаний мог назвать своим другом; именно его кровь несколько минут назад смывал в ванной Чонгук — Тэхён сам этого был сделать не способен. И смотря на свои руки в свете тусклой лампы, ему всё ещё кажется, что кровь осталась на его руках — никогда не отмыться. Она — липкая, вязкая — впивается в каждую клеточку, въедается запахом в одежду, заставляет сердце биться быстрее, пульсировать где-то в горле, а руки — дрожать в попытке как можно скорее смыть её с себя. Но это не получится, кажется, уже никогда.       Прекратить поток мыслей его заставляет щелчок двери сверху и шаги явно не одного человека. И, как он предполагал, через пару секунд в проёме показывается два человека, что тихо проскальзывают внутрь затхлого помещения, садясь по обе стороны от него самого. Юнги и Хосок. Они сидят вот так, в тишине, несколько минут, прежде чем Тэхён наконец решается заговорить, озвучить то, что вертится на языке уже несколько дней. Может, если он скажет это, навязчивая мысль улетучится, как надоедливая песня, которая пропадёт из мыслей, как только пропоёшь её вслух.       — Знаете, меня не отпускает чувство, будто я скоро умру, — через мгновение после произнесённых слов он чувствует две пары глаз, прожигающие его с двух сторон. Он смотрит на каждого друга по очереди и опускает глаза в пол.       — Хуйню сказал, — слышит он слова Хосока и почти сразу согласное угуканье со стороны Юнги и непроизвольно усмехается, всё ещё не поднимая глаз.       Больше никто из них не говорит ни слова. Продружив вместе больше десяти лет, все трое поняли, что иногда слова совершенно неуместны, намного важнее безмолвная поддержка. И Тэхён рад, что у него она есть.

***

      Стук в дверь выводит из лёгкой дремоты, заставляет открыть глаза, чтобы в дверном проёме увидеть стучащего. Тот опёрся плечом на косяк, слегка ухмыляясь.       — Не помешаю?       — Нет, — продрав горло, отвечает Чонгук и накрывает глаза рукой, потирая.       Зрение фокусируется спустя несколько секунд, и теперь он может увидеть не только нечёткие очертания Тэхёна, но и неизвестный ему запал в глазах напротив. Он зевает, принимая сидячее положение, и протягивает руки к юноше, сразу оказываясь в объятиях. Ему до сих пор кажется это сном, остатком лёгкого дрёма, от которого он не до конца избавился. Но это реальность. Суровая реальность, которая подстерегает его розовый мир за окном, встречая его ракетами вместо обещанных фейерверков.       — Тебе лучше? — выпутываясь из объятий, спрашивает Чонгук, вглядываясь в лицо Тэхёна. С того момента, как тот ушёл из ванной не сказав ни слова, прошло около часа, и всё это время Чонгук ждал.       — Нормально. Хосок и Юнги были рядом, — отвечает ему Тэхён, опуская взгляд, — но сейчас не надо об этом. Хочу прогуляться, составишь компанию? — голос парня звучит тихо, с едва уловимой ноткой надежды, как будто он действительно думает, что может получить отрицательный ответ.       — Куда пойдём?       — Домой.       Сердце на секунду замирает. Как давно он этого не слышал. Дом — место, в котором его всегда ждали мама и сестра, которое он покинул три года назад и лишь теперь может вернуться туда, чтобы хотя бы просто взглянуть издалека. Слышать это непривычно: Чонгук всегда говорил «в комнату», «в общежитие», но никогда «домой», потому что не считает то место, где он находится сейчас, таковым. Так тепло слышать это снова, особенно от человека, с которым он бы действительно хотел вернуться домой. Насколько это приятно, настолько и грустно, потому что они даже к своим квартирам подняться не смогут.       Вместо ответа Чонгук просто улыбается, давая понять, что он согласен. Он с Тэхёном хоть куда, а туда, где началась их история, особенно. Они наконец вернутся домой.       За окном внедорожника привычная разруха, окутанная вечерней серостью, и застывший в воздухе вопрос: «Когда конец?». Сколько ещё они должны потерять, чтобы наконец обрести такой долгожданный мир? Сейчас время играет с ними злую шутку, и чем дольше они пытаются сдерживать японскую чуму, тем больше людей отдают за это жизни. Это грустно, это надоело, сидит в печени, но даже в такие моменты, когда ему стоило бы отвлечься на что-то приятное, на кого-то, кто крепко засел в сердце, он не может избавиться от таких навязчивых мыслей.       — Всё хорошо? — кажется, даже Тэхён заметил его угрюмое настроение.       — Да, просто… снова думаю о войне, насколько это всё надоело и как же хочется просто однажды проснуться в мире, который был до неё. От злости на всех, кто в этом виноват, кричать хочется, чтоб у них перепонки от крика лопнули, — грузно выдыхает Чонгук, откидываясь на сидение.       — Это бы ничего не изменило. Хоть кричи, хоть нет. Старайся не думать об этом, оставь это мне и моим товарищам, — Чонгук снова выдыхает, боковым зрением наблюдая за рукой Тэхёна, что перекладывает её с руля на его колено и немного поглаживает, успокаивая.       — Ты не должен заботиться об этом в одиночку. Я про такие же назойливые мысли, — уточняет. — Знаю же, что тоже страдаешь, — накрывая руку парня, Чон немного сжимает ту, показывая, что рядом. Всегда был.       — Мы оба страдаем одинаково.       И Чонгук знает, что это ложь, потому что Тэхён страдает больше него: тому приходится видеть не только разрушения, но и сотни смертей людей, которых он знал. Чонгуку бы хотелось забрать всю боль того себе, хотя бы на день, чтобы Тэхён смог отдохнуть, действительно отдохнуть, не заботясь ни о чём, не просыпаясь от кошмаров, в которых на него стеклянными глазами смотрит очередной погибший и просит спасти. И ему больно от того, что так он сделать не может.       — Я люблю тебя, — порывисто произносит Чонгук, внезапно почувствовав, что очень хочет напомнить об этом. Этот неожиданный порыв накрывает его волной, которой он не в силах противиться.       — А я тебя больше, — он поднимает глаза на Тэхёна, замечая на губах того нежную улыбку, и чувствует, как тот сжал его руку сильнее.       Оставшиеся десять минут они едут молча, держась за руки. Чонгук первым выходит из машины, стоило им только припарковаться, и сразу оглядывается по сторонам. Он не был здесь с тех самых пор, как только приехал обратно в Пусан — тогда же, когда и встретил Тэхёна. Хочется думать, что ему кажется, или списать всё на то, что вечером не особо хорошо всё видно, но разрушений как будто прибавилось. Его взгляд цепляется за одинокий, выглядывающий из-под завалов цветок — единственная оставшаяся здесь жизнь. Удивительно. Чонгук сейчас даже в этом готов увидеть знак, что скоро всё наладится и они выстоят, как этот цветочек.       Переплетая пальцы с Тэхёном, они неспешно проходят вглубь двора, ближе к их подъезду. Они познакомились тут, тут же гуляли. Стоя вот так у подъезда, три года назад, Чонгук впервые осознал свою влюблённость и пытался принять то, что это именно Тэхён всколыхнул в нём неведомые доселе чувства. Парень, а не какая-нибудь девчонка из параллельного класса. Этот дом видел все этапы жизни Чонгука, он хранит столько воспоминаний. И теперь все они, запечатанные в каждом кирпичике и травинке, останутся здесь навсегда, похороненные, словно самые близкие. Для него они имеют такую же ценность.       — Последний раз, когда мы вдвоём были тут, — это был тот раз с крышей, — тихо начинает Чонгук. — Такое странное чувство, будто мы женатая пара, которая вернулась туда, где всё только-только начиналось.       — Представь, какого будет возвращаться сюда, когда дом отстроят и здесь снова будет слышен детский смех и ворчание старушек.       — Не думаю, что так когда-нибудь будет, — улыбается он, поворачиваясь к Тэхёну. — Вряд ли кто-то возьмётся отстраивать эти дома, — уже тише добавляет он. Тэхён на это ничего не отвечает, Чонгук не знает, о чём тот думает, когда взгляд его направлен в сторону их дома, но ему бы хотелось узнать.       — Что сделаешь, когда война закончится? — разрывая тишину, задаёт вопрос Тэхён.       — Хочешь помечтать? — улыбается Чонгук, смотрит в глаза Тэхёна, наклоняя голову к плечу.       — Просто стало интересно, — пожимает плечами тот, и Чонгук прослеживает за его взглядом, устремлённым в небо.       — Первым делом я бы поехал к маме и Йесо на могилу вместе с тобой и хорошей новостью. А потом не знаю, продолжил бы волонтёрить дальше, где-нибудь в Тэгу, — пожимает плечами Чонгук. — А ты?       — А я бы хотел, чтобы ты уехал в более безопасную страну и начал новую жизнь, поступил бы в университет, получил профессию и работал бы по ней, — Чонгук слушает спокойный голос парня, взгляд которого всё ещё витает где-то между начинающих появляться в небе звёзд. Но ему совершенно не нравится то, что озвучивает Кор.       — Только с тобой. Без тебя жизнь не имеет смысла, — он наблюдает, как Тэхён опускает взгляд на него, и видит, как в его глазах гаснет последний уголёк надежды, но не понимает, с чем это связано. — Ты — моя семья.       В следующую секунду Чонгук чувствует нежный поцелуй на своих губах и, прикрыв глаза, ощущает, как под веками скапливается влага. Он хочет забрать Тэхёна к себе, спрятать и никуда не выпускать. Он так сильно боится, что однажды увидит в списке двухсотых имя «Ким Тэхён», боится, что не выдержит этого. Кажется, будто если у него заберут и его, то жизнь действительно потеряет смысл. Единственный, кто помогает Чонгуку до сих пор оставаться на плаву и отгонять от себя мысли о собственной кончине. И он не может сдержать слёзы, чувствует, что привкус поцелуя становится солёным, ведь плачет не только он. Они — единственные, кто остались друг у друга, им больше не за кого держаться. Умрёт один — умрёт и другой.       Они прогуливаются по до боли знакомому району, где Чонгук провёл всё своё детство, смеются, обнимаются, наслаждаются обществом друг друга. Такие прогулки — редкие моменты, когда они могут побыть наедине, хоть и не избавляясь от насущных проблем, но хотя бы немного забывая о них. Чонгук искренне рад смотреть на Тэхёна, на то, как искрятся глаза того, стоит ему появиться в поле его зрения. В груди растекается тепло от мысли, что он так много значит для Тэхёна.       — Кто-то пустил слух, что тебя видели с Гаыль за старым сараем. Изменяешь мне, да? — начинает разговор Чонгук, когда они сели на огромный камень, что лежал в их дворе под огромным дубом всё время, сколько Чонгук себя здесь помнит. Он усмехается, стреляя глазами в парня, сидящего сбоку от него.       — Боже, что за бред. Последний раз, когда я виделся с ней, она ушла очень злой, ведь я пресёк её попытку начать разговор о наших отношениях, — объясняет Тэхён, видно, что тема разговора ему не очень нравится. — Но меня не покидает мысль, что её попытки диалога связаны с чем-то ещё. Будто она пыталась не только залезть ко мне в штаны, но и в голову, — Чонгук наблюдает за появившимися морщинами на лбу Тэхёна.       — Думаю, это как-то связано с тем, что Гаон постоянно спрашивает у меня про тебя, — отвечает Чонгук после минуты раздумий.       — Главное, что всё осталось в тайне. Я знаю, что ты не расскажешь никому ничего из того, что не нужно знать.       Чонгуку каждый раз не по себе от таких слов, а сегодня особенно. Ему доверяют. Настолько, что нет ни малейшего сомнения в том, что он предаст. Это греет душу. Он замечает, что Тэхён смотрит на него как-то по-особенному, касается нежнее и говорит вот такое, что аж сердце стынет. Учитывая то, каким уставшим и задумчивым тот возвращался последнее время с операций, то Чонгук не может игнорировать такие изменения в поведении Тэхёна. Хотя и думает, что просто накручивает себя.       «Что же ты скрываешь? Почему не говоришь, что что-то происходит? Неужели всё так плохо? Каждый раз, когда меняется твоё поведение, я не могу найти себе места — чувствую, что что-то грядёт. Чувство, будто я тебя потеряю».       — Не говори так.       — Но это правда, я доверяю тебе полностью. Я люблю тебя, поэтому говорю так. Только ты в силах позаботиться о моём сердце и жизни, — Чонгук видит, что Тэхён улыбается, но глаза его молчат, в них нет ни намёка на улыбку, и от этого мурашки бегут по спине.       — Это звучит как прощание, — Чонгука охватывает волнение — неприятное зудящее чувство в груди, которое он не может усмирить.       — Нет, Чонгук, — Тэхён легко смеётся и подсаживается ещё ближе, обнимая. — Я не прощаюсь.       — Поехали обратно, — говорит Чонгук, затыкая все тревожные мысли, что закружились в голове.       Дорога назад в тумане, мысли не хотят формироваться в кучу, разбредаются и прячутся в углах. Чонгуку сложно подумать о чём-то конкретном сейчас. Он начинает думать про Тэхёна, потом хватается за мысль о войне, возвращается к возлюбленному, снова перескакивает на фронт, потом волонтёрство, друзья — и так по кругу. Единственное, что он может выловить из всего потока, — это мысль о том, что он запутался. Ему кажется, что он начинает терять последний огонёк жизни в себе, а Тэхён остаётся зажигалкой, потому что без него Чонгук и правда гаснет. Безнадёга догоняет, а тьма сгущается — война всегда на один шаг вперёд. И теперь эти шаги, к сожалению, делают японцы, а не они. Решая немного вздремнуть, Чонгук и не замечает, как они доезжают до базы.       Просидев в машине ещё немного, разделяя это пространство и время на двоих, они всё же выходят, и Чонгук решает, что сегодня ему плевать на мнение окружающих: он берёт Тэхёна за руку крепко и идёт к главному входу вот так вместе. На удивление, на них никто не оборачивается, и всем дела до них нет, каждый занят своим. Это радует. Не успевая дойти до лестницы, ведущей на второй этаж, Чонгук слышит, как громко хлопает металлическая дверь в медпункте, и в ту же секунду оттуда выскакивает Чимин, вихрем взмывая вверх по лестнице.       — Снова у них что-то с Юнги стряслось, — вздыхает Чонгук. — Я пойду проведаю его.       — Да они как всегда. Я тоже пойду тогда, меня Намджун звал, — Тэхён улыбается напоследок и клюёт его в щёку, быстро убегая наверх.       Чонгук недолго смотрит вслед, а после направляется прямиком в обитель к медику, где застаёт того с красным, очевидно от слёз, лицом. Юнги сидит за столом, прикрывая глаза рукой, и мелко содрогается. Чонгук понимает: тот тоже не железный, а зная острый язык Чимина, Юнги может быть вдвойне сложно. Он подходит ближе и молча обнимает друга, позволяя тому уткнуться лицом в свой живот и совсем разреветься. Кажется, он впервые видит того совсем разбитым. Даже когда Юнги рассказывал про сестру, не выглядел так плохо, а тут, видно, Чимин знатно напортачил. Видеть его таким дико, и кто-то бы на его месте лишь брезгливо поморщился, бросив, что Юнги ведёт себя как маленький ребёнок, но он слишком хорошо понимает, что для них и так слишком мало возможностей вот так выплеснуть свои эмоции.       — Успокаивайся, — тихо приговаривает Чонгук, поглаживая парня по спине. — Расскажешь, что стряслось?       Юнги отстраняется немного, делает пару глубоких вдохов, утирая слёзы, которые всё текут и текут, и дрожащим голосом начинает: — Я люблю этого придурка, — не то чтобы Чонгук не подозревал, но он не был уверен в своём выводе. — А он любит Джиён.       Чонгук немного отходит назад, наблюдая, как Юнги встаёт из-за стола, наливая себе стакан воды, и сразу же залпом осушает его. А после взгляд того замирает на одной точке, и Чонгук даже предположить не может, что у того происходит в душе. Он, конечно, понимает, каково это, когда нет взаимности, но ситуации у них в край разные, а другу помочь очень хочется, потому что видеть того, кто людей по кускам собирает, вот таким разбитым страшно. Человеческие чувства пугают.       — Два года назад он пришёл ко мне с предложением, на которое я согласился, но было условие: не говорить о чувствах. Их вообще не должно было быть. Но… я не смог. Когда человек отдаётся не только телом, но и душой, сложно не влюбиться. Особенно когда это Чимин. Я чувствовал, будто меня используют, с помощью меня пытаются забыться, но я не мог препятствовать. Если бы я решил остановиться чуточку раньше, возможно, мы бы остались хорошими друзьями, но теперь я и в этом не уверен. Он зациклен на ней, зависим от мыслей, что она следит за ним с того света, и совсем не замечает того, что его окружает, — Юнги грузно выдыхает и откидывает чёлку к заплетённым в хвост волосам. — А у меня сердце болит, я тоже человек, я тоже люблю. Но на меня можно наплевать. Да я сам на себя плюю, лишь бы Чимину было хорошо. Как иронично, врач на базе, так ещё и личное успокоительное для него. А кто же станет моим? — Чонгук видит отчаянный крик в глазах напротив, когда Юнги обращает взгляд к нему, и сердце его сжимается.       Он не может найти нужных слов, способных успокоить ноющее сердце друга. Кажется, таких и не существует вовсе. Он может предложить только свои объятия, в которые Юнги охотно падает. Ему чертовски обидно за медика, он понимает его боль, а Чимину хочется дать пинка под зад, чтобы переставал страдать чушью и наконец открыл глаза. Чонгук знает, что столько лет дружбы не станут преградой, чтобы вправить мозги тому, кто не хочет поворачиваться лицом к реальности, в которой Джиён давно мертва. Чонгук думает, что покойники наблюдают за ними, возможно, иногда действительно подслушивают, но по большей части — оставляют их жизнь им. А зная Джиён, она совсем не хотела бы, чтобы Чимин продолжал вот так по ней убиваться.       — Он бывает и идиотом тоже, но Чимин любит тебя. Не знаю, что он говорит, но его взгляд, касания, язык тела — всё кричит о том, что твои чувства взаимны. Он просто запутался, я понимаю его. И понимаю тебя. Ты многого натерпелся из-за него. И ты очень сильный человек, я рад, что смог познакомиться с тобой, — немного отстраняясь, Чонгук улыбается. — Все мои слова блекнут на фоне твоих чувств, но всё образумится, обещаю.       Он смотрит в глубокие глаза друга и убеждается, что обязан поговорить с Чимином. Он не сможет заставить его забыть, отпустить, но хотя бы попробует переубедить, что Джиён нужен покой и тот со спокойной душой может отдаться Юнги в руки, вложить своё сердце — то, чего не хватает в их с Юнги пазле.       — Спасибо.       Юнги не улыбается, но по его глазам видно, что ему стало легче от такого короткого разговора, в котором тот смог выплеснуть душу другу. Их отвлекает хлопающая дверь, у которой стоит один из солдат с перевязанной рукой, и Чонгук наблюдает, как быстро и профессионально Юнги меняет эмоции на своём лице, становясь серьёзным и словно отстранённым. Решая не мешать, он желает другу удачи и удаляется из медпункта, поднимаясь по лестнице вверх, намереваясь поговорить с другой стороной перепалки.       Он находит друга в комнате Джина, который лежит на кровати, смотря в потолок и не моргая. Пусть они и не были близки с Уёном, но даже Чонгук чувствует утрату. Парень ведь был сродни зажигалки, постоянно поднимал всем настроение, и таких добряков, к сожалению, Смерть забирает себе первыми. Но он пришёл сюда с другой целью, поэтому старается откинуть от себя эти мысли и переключить своё внимание на Чимина: тот лежит на кровати и так же смотрит в потолок — Чонгук надеется, что осознаёт всю тяжесть своих действий.       — А на повестке дня у нас два идиота, — проходит вглубь комнаты Чонгук и сходу даёт понять, зачем пришёл. В ответ слышится тяжёлый вздох Чимина. — Объясни, что происходит. Почему Юнги убивается в меде, а ты развалился тут?       — Я не могу. Не могу ответить ему взаимностью.       — Чимин, ты правда идиот? Ты хочешь отрицать собственные же чувства, просто потому что не можешь отпустить мёртвую Джиён, — не спрашивает, утверждает Чонгук, повышая голос. Он всегда готов поддержать друга, но не сейчас, тут он полностью на стороне Юнги, и хоть и не имеет права лезть в чужие отношения, но и на самотёк пускать это всё не хочет.       — У меня чувство, будто я предам её, если признаю свои чувства к Юнги, — тихо говорит Чимин.       — А значит, если трахаться с Юнги «по дружбе», ты её не предаёшь?! Ты вообще слышишь себя?       — Чимин, — Джин тоже не остаётся в стороне, — ты напрасно теряешь время. Если ты любишь Юнги, то будь с ним, а не с воспоминаниями о Джиён. Кто знает, когда и куда прилетит следующая ракета, — Чонгук видит, как больно другу даётся последняя фраза.       — И ты не должен всю жизнь держаться за неё, иначе быстро уйдёшь следом, чего не хочет никто из нас. Это была твоя первая любовь, но у всего есть начало и конец. Покончи с этим, начни новую жизнь, стань счастливым, — добавляет Чонгук и надеется быть услышанным. — Давай же, двигайся дальше, — подходит к кровати, хлопая друга по ноге.       — Я постараюсь, — кратко отвечает Чимин после паузы.       Чонгук очень хочет, но с трудом верит в это обещание. Но надежда умирает последней, ведь так?

***

      Тёплый свет от настольной лампы разливается по комнате, отражается тенью на стенах, придаёт приятной атмосферы. База медленно погружается в сон, шум на улице и в здании стихает, потому как время уже позднее, всем хочется скорее оказаться в постели и провалиться в глубокий, а главное, спокойный сон.       Чонгук сидит на своей кровати, облокотившись на стенку, и взглядом следит за каждым действием Тэхёна: как тот ставит пустую чашку на стол, ищет домашнюю одежду, снимает футболку. Ему интересно наблюдать за ним, хоть парень и не делает ничего особенного. Мысли, на удивление, слишком чёткие, и это его пугает, так же как и его мысли, что он хочет оказаться с Тэхёном в одной кровати, да так, чтобы непозволительно близко. Он долго думал о том, что хочет попробовать секс с Тэхёном, это был бы первый опыт с парнем, но всегда откидывал подобные мысли, находил себе дела поважнее и старался забыть. Однако в ночной тишине желания становятся громче, а гул в голове и за окном тише, поэтому он позволяет себе произнести тихое:       — Давай займёмся любовью?       Он наблюдает за тем, как Тэхён замирает с домашней рубашкой в руках, даже не повернувшись к нему. Чонгук начинает уже думать, что сказал что-то не то, что сейчас не время, да и вообще, почему он об этом думает, вдруг он покажется Тэхёну каким-то извращенцем, у которого только секс на уме, но и слова свои забирать не спешит. Всё же ждёт хоть какую-то реакцию.       — Ты уверен? — раздаётся такое же тихое в ответ.       И Чонгуку бы сказать правду, что ни черта он не уверен и вообще не даёт отчёт своим действиям, поддаваясь желанию, но он молчит многозначительно, сидит всё так же неподвижно, а когда Тэхён всё же оборачивается, он слишком уверенно для своих ощущений произносит:       — Я хочу.       Хочет стать ещё ближе, буквально слиться воедино, разделить эти эмоции на двоих. Может, он наивен и это всё немного по-детски, но желание зудит под кожей, и он поддаётся ему так же, как поддаётся губам Тэхёна, который подошёл так близко, что Чонгук и не заметил. Они уже не раз целовались, но такая близость у них впервые, поэтому каждое прикосновение отдаётся жаром, а на спине от рук юноши, кажется, остаются ожоги. Мурашками по коже пробегает волнение, на которое Чонгук старается не обращать внимания, потому что уверен: Тэхён сделает всё аккуратно — за это точно не стоит переживать. Но лёгкий мандраж всё же не отпускает так легко: он беспокоится о чувствах, которые его переполняют. Выводит руками узоры на теле Тэхёна, поддаётся ласкам и старается держать эмоции в себе, не давая им волю. Однако это становится невозможным, когда Тэхён подбирается слишком близко, и вот уже они оба раздеты.       — Хочу ещё раз спросить, готов ли ты?       — С тобой я готов на всё, — уверенно отвечает Чонгук.       В голове мелькает мысль о том, что это звучало как свадебная клятва, отчего Чонгук не может сдержать улыбки, которая быстро пропадает с лица, когда он чувствует то, что они зашли слишком далеко, чтобы остановиться вот так. Да он бы и не хотел. В этот момент он не думает о том, что ещё секунду назад ему неловко было оголяться перед Тэхёном, теперь они делают вещи, которые вызывают смущение и выбивают из колеи совсем неопытного в сексе с парнем Чонгука. А Тэхён руководит процессом, спрашивает постоянно всё ли хорошо, и ответить отрицательно невозможно, потому что слишком хорошо. Так, что кажется, всё плохо. Будто это мгновение могут отобрать, и он потеряет такие воспоминания, хотя проживает это в моменте. Так всегда.       Сегодня ночью он отдаётся овладевшему его сердцем Тэхёну полностью, без остатка. И тихие звуки взрывов за окном им не помеха. Жить одним днём стало привычно, а сейчас он живёт моментом, получая от него удовольствие. Он шепчет тихое «люблю» и получает в ответ поцелуй, что разливается патокой по телу. Момент поистине прекрасен, от этого накатывают слёзы, которые сливаются вместе с тихими стонами в ночной тишине.       — Люблю тебя всего, — целует Тэхён напоследок и заваливается рядом.       Чонгук мычит что-то невнятное, пытаясь прийти в себя и понять, что он только что пережил. Да понимает только то, что такое нужное помутнение проходит слишком быстро, и он снова разбивается о реалии их жизни, когда окна дрожат от взрывной волны. Что ж, он благодарен, что в те минуты забытья всё было тихо.       Они лежат вот так ещё совсем немного. Чонгук, прикрыв глаза, пытается уснуть, что у него особо не выходит. А после он чувствует, как Тэхён тихо поднимается с кровати и укрывает его одеялом. Он думает, что тому стало слишком тесно на одной-то маленькой кровати, но его предположения с грохотом разбиваются о звенящую бляшку ремня. Паника подкрадывается незаметно, медленно расползаясь по телу.       — Ты куда?       — Не волнуйся, я скоро вернусь, спи, — Чонгук наблюдает за тем, как Тэхён, не поворачиваясь к нему лицом, рваными движениями натягивает на себя форму.       Он видит ложь в движениях, слышит её нотки в голосе, но поделать с этим ничего не может. Не может даже доказать свои слова — это просто ощущения.       — Как скоро?       Вопрос остаётся висеть в воздухе. Тэхён же наконец оборачивается, преодолевает дистанцию в один широкий шаг и наклоняется, целуя, чем вызывает ещё больший страх. Чонгук не хочет верить своим догадкам, считает их беспочвенными, старается не поддаваться панике, но слёзы выступают сами, просятся в их горький поцелуй и растворяются на кончиках языков. Сердце чует: что-то не так. А руки сами хватаются за форму Тэхёна, когда тот отстраняется. Он видит, что глаза его блестят от таких же слёз, но Тэхён улыбается и нежно поглаживает его щеку.       — Ну чего ты? Я скоро вернусь, и мы повторим эту ночь. Договорились?       Чонгук отпускает того с трудом, не верит натянутой на лицо улыбке и сладким обещаниям. Утирает солёные дорожки рукавом и просто наблюдает за тем, как Тэхён, собравшись полностью, подходит к двери, останавливаясь у неё и тихо произнося:       — Я правда люблю тебя, Мирам. Пока.       Дверь с хлопком закрывается, и Чонгук падает на кровать, устремляя взгляд в потолок. Ему хотелось бы забиться в истерике, побежать, остановить Тэхёна, но страх и плохое предчувствие сковали тело, и всё, на что хватает сил, — лишь короткие частые вздохи в попытке успокоить тремор рук. Тэхён никогда так не делал, а тут явно что-то скрыл, ушёл посреди ночи в форме, бросил напоследок фразу, разбивающую сердце.       И в этот момент он понимает: что-то грядёт. Что-то, с чем Чонгук может не справиться.

--.. .- ... - .- .-- -..- ... . -... .-.- .--. --- ---. ..- .-- ... - .-- --- .-- .- - -..-