Cor meum: opprimere te vivere

                               — Я знаю, что это такое — когда что-то теряешь. Неделю умираешь, неделю просто больно, потом начинаешь забывать, а потом кажется, что ничего и не было, и вот ты плюёшь на всё это. Так уж устроена эта дурная жизнь. Вроде и не потерял что-то навсегда.                                            — Джон Фаулз

***

      Летняя жара подкралась незаметно, на улице стоит неимоверная духота даже при пасмурной погоде, и единственное, чего сейчас хочется, — лежать весь день под кондиционером и ничего не делать. Но Чонгук себе такой роскоши позволить не может; он, как и некоторые другие волонтёры, с самого утра разгружает машины с гуманитарной помощью, таская огромные ящики в подвал. И в какой-то момент ему начало казаться, что такая загруженность для него даже хорошо, беспокойные мысли меньше разъедают голову изнутри, ведь вечером сил хватает лишь на то, чтобы дойти до кровати и отрубиться, едва коснувшись головой подушки.       С той ночи, когда Тэхён ушёл, прошло уже около недели, весна сменилась летом, а Кор так и не появился. Позже, тем же утром, Чонгук узнал, что его батальон уехал на важную операцию. Ему до сих пор снится то отчаяние в глазах Тэхёна, которое его так пугало, но он старается никому не показывать своих переживаний. На работе сосредоточен, в кругу друзей старается улыбаться, и только в их с Кором общей комнате он может позволить себе опустить руки, стереть с лица улыбку, озарив лицо морщинами непонимания, дав волю сердцу сжиматься от страха неизвестности. Больно, когда от тебя скрывают правду. Ещё больнее, когда это делают «во благо», хотя Чонгук об этом не просил.       Очередной поддон оказывается пустым, и он выдыхает с облегчением, вытирая со лба пот. По-хорошему, ему бы пойти пообедать, уже почти все сходили, остался только он и ещё пара человек, да вот только смотрит он на всё количество работы и не думает, что куда-то пойдёт, пока с этим всем не закончит, и аппетита из-за нервов особо нет. Ещё это перманентное состояние нервозности доводит его практически до белого каления, заставляет злиться на самого себя. Раньше ведь такого никогда не было, Тэхён отсутствовал и дольше, но постоянно преследующего страха Чонгук никогда не ощущал.       Спину начинает ломить, и он решает немного размяться, боковым зрением замечая заезжающие во двор машины. Это не очередные грузовики с едой и вещами, коих здесь стояло штук десять, те все уже приехали. Сердце сковывает надежда, и он маленькими шагами проходит чуть ближе к воротам.       Вернулись.       Камень падает с души, но паника не до конца отпускает. Ему следует увидеть Тэхёна, тогда он точно успокоится, сможет наконец взглянуть на серый мир разноцветными красками. Из машин начинают выходить военные, помогая медикам забрать раненых в медпункт. Чонгук взглядом ищет знакомое лицо, но натыкается только на полковника, что твёрдо, но как будто сильно нервничая, подходит к нему. Лицо Намджуна кажется Чонгуку чересчур уставшим, нездорово посеревшим, да и сам тот будто осунулся — привычная форма стала немного свободнее смотреться на нём. Но на ней неизменная кровь, как и на руках, в которых он видит что-то блестящее. Чонгук не до конца понимает, что происходит, и просто наблюдает, как Намджун останавливается перед ним и, немного погодя, словно всё-таки собравшись с мыслями, произносит:       — Господин Чон Чонгук, поскольку вы являетесь единственным близким человеком Ким Тэхёна, находящимся в городе Пусан, вынужден с прискорбием вам сообщить, что в ночь со второго на третье июня солдат Ким Тэхён погиб при исполнении боевого задания. Мы приносим вам свои соболезнования от имени армии Южной Кореи и всего корейского народа. Солдат Ким был одним из героев, самоотверженно защищающих свою страну, вы можете гордиться им. — Он продолжает слушать этот заученный текст, продиктованный бездушной системой, и ни слова не понимает. Фразы долетают отрывками, с каждым новым стуком сердца в голове словно проясняется, и когда Чонгук понимает смысл сказанного, то ощущает прокатившуюся по телу волну ледяных иголок. Необъятный, всепоглощающий страх сковывает тело, ослабленное ношей ещё неосознанной утраты, и то моментально словно превращается в тряпку. Чонгук понимает, что ему нечем дышать, когда чувствует в руке холод металла. Он опускает помутневший взгляд на свою руку и видит там жетон смертника на цепочке из железных бусин. Он не видит, что там написано, но знает прекрасно. Подняв взгляд на Намджуна, Чонгук видит, как тот словно мечется между тем, чтобы что-то сказать или просто уйти. И он помогает полковнику сделать этот выбор — молча разворачивается и идёт в сторону заднего входа в общежитие. Слова человеку, у которого в душе адское пламя, а на языке привкус пепла от сгоревшего сердца, ни к чему. Поднимаясь по лестнице в их с Кормом комнату, Чонгук крепче сжимает в руке жетон, ощущая, как каждая вырезанная на тонком пласте металла буква впивается в кожу, выжигает клеймо, оставляет след. Кого? Того, которого он больше никогда не увидит? Чонгук не знает. Он всё ещё не осознаёт. Как такое вообще можно осознать?       Зайдя наконец в их комнату, Чонгук подходит к кровати, садиться, и первые слёзы наконец скатываются по его щекам. Не мог же тот вот так его оставить. Наверное, они вместе с Намджуном сговорились, и сейчас Тэхён просто без сознания лежит в медпункте. Плохая шутка получается. Но не мог же тот умереть. Зачем ему это? Он сказал, что любит его — Мирама, так как же он мог оставить свою звезду без сердца?       «— Он умер, Чонгук», — слова Намджуна, эхом звучащие в голове, звучат как приговор. Как последний удар молотком в зале суда, после которого уже ничего нельзя сделать.       Умер. Умер. Он умер. Тэхён умер.       Оно же даже не звучит.       Но тот погиб, его убили, осознание накатывает постепенно, принося за собой уйму боли. Та разъедает сердце изнутри, бабочками стенки желудка не щекочет — рвёт. Его всего рвёт на части, колотит, а в голове эхом намджунова фраза. Он же был… а теперь? Теперь его нет? Чонгук падает на кровать, утыкаясь лицом в подушки, и кричит, горло саднит от громкого, пропитанного болью крика, который пугает всё живое вокруг. Смерть человека — настолько привычное дело на войне, что все позабыли горечь утраты. Обычно после таких новостей становилось больно, конечно, но не настолько, что будто сердце выдрали вместе с душой. В его груди теперь зияет дыра — плюй кто хочет.       Когда-то, пару лет назад, он точно так же кричал и плакал в подушку, думая, что его сердце разбито. Теперь Чонгук точно знает, что такое разбитое сердце.

***

      Слёзы закончились, осталась мелкая дрожь в теле и невыносимая боль в груди. Друзья всё это время были рядом, вместе они проживали общую потерю, вместе плакали и утешали друг друга, вместе разговаривали и молчали, пытаясь прийти в себя. Чонгук знает, что с уходом Тэхёна каждый из них потерял часть своего сердца. Как это страшно — понимать, что он больше никогда не увидит этого человека. Никогда не обнимет. Не поцелует. Не выслушает того глубокой ночью. Ничего не сможет сделать. Даже сказать напоследок, что он тоже того любит безумно сильно, словами вряд ли передашь. Он заперся в их комнате, пропитанной Тэхёном. Он был в каждой части этой комнаты, каждая вещь хранит его тепло. Это единственное, что у Чонгука осталось.       Сейчас вечер, их всех собирают в холле, чтобы, как Чонгуку передал Чимин, объявить о чём-то важном. Они все стоят там, пока диктор радио отстранённо-железным голосом зачитывает пункты мирного договора между сторонами. Чонгук слушает этот голос, слегка дрожащий, скорее всего от волнения, и между строчек видит имена всех, кто погиб в этой войне. Тех, кого потерял он, Чимин, Юнги, Джин, Хосок, Джихё и каждый, стоящий сейчас в этом зале. Видит загубленные жизни сотен тысяч, уничтоженные дома, сломанные судьбы, слёзы страха, боли, ненависти. И в данный момент он думает о тех, кто положил свою жизнь ради того, чтобы сейчас они могли слушать слова диктора, о тех, кому не судьба было их услышать, о тех, кто сейчас стоит здесь, и тихо вздыхает, капая слезами на камуфляжную куртку. О нём. О нём, который не услышит этого эфира, не узнает обо всех событиях, не обнимет и не порадуется. Чонгук тихо выдыхает и поднимает голову к потолку, прикрывая глаза, прислушиваясь. Тишина. Кроме голоса из приёмника не слышно ни звука, наверное, все ещё не отошли от шока. Он уверен, что в голове каждого сейчас проносится миллион вопросов, и каждый из них Чонгук может озвучить.       Это конец? Война окончена? Они не будут просыпаться и засыпать под взрывы? Не будут бояться жить? Бред. Но это правда. Правда, которую пока никто из них не в силах осознать. Радоваться не хочется совсем, слишком много горя они познали, слишком много потеряли, чтобы наконец обрести покой. Как только человек по ту сторону радиоволны умолкает, Чонгук слышит, как кто-то убавляет звук, а затем наблюдает, что все по одному движутся: кто в сторону выхода, кто наверх, очевидно, в свои комнаты. В лице каждого он видит растерянность, никто из них не понимает, что делать. Он молча смотрит на каждого из своих друзей и, последовав примеру остальных, удаляется в свою комнату.

***

       На улице ранее утро, первый рассвет после объявления перемирия. Первый рассвет без взрывов и потерь. Чонгук впервые за полгода видит лучи солнца в этих краях. В комнате не горит свет, не включён ночник, только раздаётся тихое шипение рации из раза в раз:       — Мирам вызывает Кора, приём, — звуки едва пробиваются сквозь комок слёз. Оказывается, не закончились.       Рация снова шипит и не даёт ему ответа от нужного человека, первая слеза катится по щеке стремительно вниз, но Чонгук успевает смахнуть её рукой — ему нельзя плакать, нельзя думать, что всё это реально. Тэхён не мог вот так вот умереть. Он не мог жить все эти три года и умереть вот так, когда всё, кажется, закончилось. Чонгук пальцем снова зажимает кнопку включения, повторяет ту же фразу и снова ждёт ответа. В другой руке у него жетон военнослужащего, который он осторожно поглаживает, пуская новые слёзы. Он медленно заходится в новой истерике, когда чувствует эфемерные объятия, те, которые мог подарить только Тэхён. Несдержанный громкий всхлип слетает с его губ.       — Мирам вызывает Кора, приём! — он повышает голос, думает, что это поможет. Может, Тэхён просто его не услышал, или рация завалялась на заднем сидении его внедорожника, а тот сам сейчас уже поднимается по лестнице на второй этаж, чтобы постучать в комнату Чонгука, а потом поцеловать так нежно, как мог только Тэхён. Правда, он совсем забывает о том, что держит рацию того в собственной руке. — Ответь, пожалуйста, — получается слишком жалостливо, — пожалуйста… — шепчет он на грани слышимости.       Он сидит на холодном полу, опершись на дверь спиной, и не может подняться с места, чтобы хотя бы сесть на кровать — в ногах не осталось сил. Мысли спутываются, снова сводятся только к одному, к единственному, к его Кору. «Героически пал в бою». Ему не нужен герой, ему не нужны территории, ему нужен только человек, один единственный человек.       — Вернись, — глотая слёзы, шепчет он. — Верните его! — кричит и больно ударяется затылком о дверь.       Чонгук прижимает жетон к груди и снова пытается вызвать Тэхёна по рации, но ответа снова не следует. Он рыдает в голос, руками закрывает лицо, бросив рацию на пол — толку от неё? У Тэхёна была единственная мечта — увидеть конец войны, но он не смог, не успел, умер раньше, а Чонгуку что делать? Да он же не сможет стоять и смотреть на снова свободный Пусан без того. Как ему смотреть в глаза солнцу, когда рядом нет Тэхёна? А что вообще с телом того? Где оно? Он боится спрашивать об этом Намджуна, потому что ему страшно услышать ответ. Почему кто-то вообще смеет забирать у него всё самое родное? Сначала дом, потом мама с сестрой, теперь Тэхён. Слёзы жгут щёки, а надрывный плач слышно по всему коридору, благо там сегодня никого. Чонгук медленно встаёт на ноги, подходя к окну. Рассвет прекрасен, как и тот закат двадцать третьего апреля две тысячи семнадцатого года. Он не пытается стереть слёзы со своих щёк, они текут ручьём, а в груди зияет дыра, через которую солнечные лучи освещают его комнату.       — Война закончилась, Тэхён, — он смотрит на солнце и видит любимое лицо: немного суровое, но всё ещё юное. — Весна ушла, — кладёт руку на стекло, за которым всё уже давно зелёное, хоть вдали всё ещё видно выжженную траву. — Пожалуйста, Тэхён, обними меня, — Чонгук поджимает губы, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, хотя бы договорить, — и не отпускай.       Он опускает голову, жмурясь и роняя слёзы на подоконник. Сзади, валяющаяся возле двери, рация шипит, но Чонгук не обращает на неё никакого внимания, потому что это уже не он.       Каждый раз рассвет наступает после ночи. Каждый раз война забирает самое ценное. Каждый раз...

***

      Прошло несколько дней, которые были все как один, и даже снова сияющее в небе солнце не делало их радужнее. Чонгук утратил смысл жизни — она поблекла. Он беспрерывно плакал пару дней подряд, друзья всё время были рядом, но от этого легче не становилось. Утрата душила довольно сильно, но так, чтобы не убить с концами. Сегодня он наконец смог взять себя в руки, чтобы впервые выйти из своей комнаты самостоятельно и последовать сразу прямиком к кабинету полковника. Ему нужны ответы.       — Входите, — слышится по ту сторону двери, и он распахивает её. Намджун сидит за столом с какими-то бумагами, которые откладывает сразу же, стоит тому взглянуть на своего гостя. Видно, ждал его.       — Я хочу знать подробности. Как он умер? — в сиплом от слёз, криков, а затем длительного молчания голосе — железный приказ, сейчас ему никто не откажет в правде.       — Я ждал тебя. Садись, — полковник указывает на кресло напротив. Чонгук в несколько шагов преодолевает расстояние до кресла и садится, слегка теребя край своей футболки, словно уверенность испарилась после первых двух фраз. — Наверное, стоит начать с самого начала. До твоего прибытия сюда я и ещё пара наших бойцов оказались в плену у японцев. Просто так оттуда не выбраться, но нас отпустили уже через день, да ещё и почти не покалеченных, — словно сам не веря в то, что сказал, Намджун хмыкает и тяжело хмурится, словно обдумывая правильность своих следующих слов. — Мне предложили сделку. Я должен был сдавать расположение наших позиций и крупные перемещения батальонов. И я согласился. Но не спеши бить мне лицо и кричать о том, что я предатель, — Намджун наливает воды в стакан и протягивает Чонгуку. — Я внёс свои коррективы в их условия, и почти всегда получалось так, что наши были готовы к их якобы внезапным атакам. Но всё оказалось сложнее. Мне потребовалось много времени, чтобы мрази поверили, что я действительно на них работаю, и выдурить план об их контрнаступлении. Так, я должен был поставить наших бойцов на позиции, которые японцы обойдут стороной и будут штурмовать «слепые» зоны. К счастью, всё пошло по моему плану, и их наступление провалилось. Однако нам пришлось потерять много жизней… В том числе и Тэхёна. Его смерть стала решающей, — Чонгук видел, что каждое слово Намджуна будто даётся ему с огромным трудом, но у него не было желания обращать на это внимания. Главными для него сейчас были последние слова полковника.       — Что?       — Тэхён попал в плен. Таким образом японцы хотели проверить мою им верность. Я подозревал, что так будет, Тэхён тоже заметил что-то неладное, и мне пришлось рассказать ему всё от и до. Он знал, что ему потребуется умереть, — осознание пробивает током, и следующие слова Намджуна Чонгук уже не слышит.       « — Что ты будешь делать, когда война закончиться?»       « — А я бы хотел, чтобы ты уехал в более безопасное место и начал новую жизнь, поступил бы в университет, получил профессию и работал»       Тэхён так и не сказал тогда о себе, говорил только о нём. И все те взгляды, слова, прикосновения. Чонгук же чувствовал, что что-то не так. Знал, что что-то происходит. А Тэхён, выходит, готовился к своей смерти.       — Всё хорошо? — интересуется Намджун.       Как всё может быть хорошо?       — Так вот, его смерть сыграла нам на руку. Пуля была выпущена моими руками. Тэхён был готов, полностью доверял, и… Чонгук, он сказал, что делает это ради тебя, — Чонгук никогда не слышал, чтобы голос Намджуна был таким жалостливым, таким полным слёз, но сейчас даже сквозь вату в ушах он слышит это, и ему хочется попросить того закрыть рот, но Намджун продолжает говорить, вбивая последние гвозди в крышку гроба.       — Крысы были как у нас, так и у них. Они неплохо нам помогли, после того как мы получили план их контрнаступления, мы кинули все силы на эту операцию. Атаковали со всех фронтов, когда те готовили оружие, многие японские боеприпасы сгорели и забрали с собой множество жизней тех тварей. У нас получилось дестабилизировать их строй, и дальше наши бойцы сделали всё возможное, чтобы выгнать их с наших территорий. Бои шли ровно два дня, и в ночь на третье число, после смерти Тэхёна, огонь затих, противник отступил. Были подписаны мирные договорённости и обязательство к репарации. Война закончилась, — вздыхает тот тяжело. — Его смерть стоила нам победы. Если бы я не застрелил его, японцы бы раскрыли нас.       — А... — Чонгук пытается успокоить свой дрожащий голос, — а можно увидеть его... — слово, которое меньше всего хочется произносить в отношении Тэхёна, Чонгук глотает с горечью.       — Его тело... Оно у японцев, Чонгук, — Намджун опускает глаза в пол, грузно вздыхая.       То есть он не может даже ещё хоть один раз увидеть его. И никто не знает, что с ним сделали, а он уверен, что так просто его не похоронят. Салфетка уже не помогает остановить его слёз, да и смысла в этом нет. Так же, как и в жизни больше тоже нет.       — Спасибо, — всё, что он может просипеть, и выйти из кабинета прочь. Чонгук не знает, за что поблагодарил, за правду, наверное. Но это единственный случай, когда её не хотелось знать. Он понятия не имеет, как жить с услышанной информацией, что ему делать. В голове пролетает мысль вернуться в кабинет и избить Намджуна, высказать ему всё, что у горлу поднимается желчью, но он сам себя останавливает, и сам не знает зачем. С этим он разберётся потом.

***

      Война закончилась. Теперь это официально. Сегодня утром Чонгук слышал это по радио, когда спускался на кухню, чтобы хотя бы попытаться что-то съесть. Он тут же передумал вернуться в комнату и просто сел за стол, словно заворожённый, слушая слова диктора и пытаясь впихнуть в себя питьевой йогурт, который на вкус был как песок. Для него вообще в последнее время всё было песком: пресным, сухим, раздражающим носоглотку, мешающим дышать, хрустящим на зубах песком — так для Чонгука теперь ощущается жизнь. Он не помнит, как допил йогурт, как вернулся в комнату и что делал эти несколько часов, судя по ощущениям, потому что, когда он был вне своего убежища, солнце на улице светило ярко, а сейчас комната наполнилась вечерней серостью и пением цикад, впрочем, последних Чонгук прервал захлопнутым окном; он любил их пение только когда был жив.       Возвращаясь мыслями в свою комнату, Чонгук уводит взгляд от окна и осматривает всю компанию, что собралась здесь около часа назад, и всё это время разговаривают о чём-то, суть разговора Чонгук уловить не может; он просто слушает и наблюдает. Наблюдает за Хосоком, что улёгся на коленях Джихё, за Джином, что всё пытается уложиться на живот Хосоку, но тот его постоянно спихивает, за Чимином и Юнги, что сели на максимально позволительном кроватью расстоянии друг от друга, и ему кажется, что впервые за эти дни в его выжженной болью дуже загорелся маленький огонёк семейного тепла. И как же в этой семье ему не хватает ещё троих человек. Из мыслей его вырывает голос Юнги, что сегодня, как успел заметить Чонгук, был молчаливее обычного.       — Знаете, когда в тот день я слушал условия мирного договора по радио, я задумался о том, что совсем не так представлял себе конец войны. То есть я думал, что это должно быть что-то вроде того, как показано в фильмах: все вокруг смеются, плачут, кричат, что победили, парады, цветы, смех, люди возвращаются домой, — Чонгук слышит, как на последних словах голос Юнги едва заметно дрогнул. — А реальность такова, что я даже не знаю, как на это реагировать. Всё закончилось, мы не победили, но и не проиграли, твари убрались с территорий, но кому от этого легче? Людям, которые потеряли любимых? Матерям, которые больше никогда не увидят своих детей? Детям, которые больше не обнимут родителей? Как мы будем жить, пытаясь осознать, что теперь можно спать в пижаме, что не нужно бояться окон, что можно спокойно выйти на улицу? И главное, что теперь делать дальше? — в голосе Юнги читается искреннее непонимание, и как жаль, что Чонгук тоже не знает ответа ни на один вопрос.       — Никто из нас больше не будет прежним, мы навсегда останемся сломлены войной, но я думаю, что мы должны попробовать учиться жить в мире заново, — подхватывает Хосок. — В конце концов, у нас просто нет выбора.       И Чонгук молча соглашается с ним. Теперь у них действительно нет выбора.

***

      Вокруг полно потревоженных войною могил. Некоторые остались без надгробия, а в некоторых не осталось и гроба под землёй — всё это проделки вражеских ракет, японцы даже со смертью были не в ладах. Сегодня на кладбище собрались все те, кто тесно общался с Тэхёном. Их круг друзей не смог оставить всё вот так, после того как Чонгук рассказал им о том, в чьих руках осталось тело Кора. Идея похоронить его пришла совсем спонтанно, Чонгуку просто хотелось сделать всё по-человечески, только вот хоронить было нечего. Тогда он, в сотый раз перечитывая те короткие записочки от Тэхёна, вдруг наткнулся на диск с их песней. Видно, его часто слушали, на поверхности было уйма царапинок. Тогда и решил, что вместо самого Тэхёна туда отправится диск с их любимой песней, который больше никогда никто не прослушает. Чертовски больно делать это вот так, но это лучший вариант, который он смог придумать. От такой безумной идеи сердце кололо безбожно, но что он может поделать — он учится жить с болью бок о бок. Когда же они, вместе с парнями, сделали могилку, на которой написали тёплые слова от каждого, Чонгук наконец-то смог сказать, как сильно любит Тэхёна. До сих пор. Но он решил не прощаться, подумал, что так Тэхён будет вечно жить с ними, просто в одном месте и по ту сторону их мира. Так ему было легче.       Но, стоя сейчас вот тут, прямо перед Тэхёном, он чувствует вину за то, что не смог похоронить того как следует. Ему чертовски неприятно от того, что тело любимого находится у японцев, что даже после всех мучений Тэхён не обрёл желанный покой. В руках у Чонгука блестит на солнце жетон, а на глазах — привычные слёзы. Кажется, они теперь тоже будут с ним, займут сидение в первом ряду с тётушкой Болью. Да он уже начинает привыкать. Даже может выдавить из себя улыбку, чтобы Тэхён не видел его вечно плачущим. Они все пришли сегодня попрощаться с тем, потому как каждый разбредается по разным местам: Пусан остаётся такой же разрухой и местом хранящим улыбки наравне с болью, тут им ловить нечего.       Похорон уже окончен, и могила закопана, ребята разошлись, а Чонгук все стоит. Стоит у могилы и не может взять в толк, как люди додумались вмещать всю жизнь в маленькую чёрточку между датами, ведь для него Тэхён был историей. Они вместе были ею. Той самой книгой которая попадается совершенно случайно и врезается в память как то, что никогда больше не перечитаешь и совершенно точно не забудешь. Он закрывает глаза и подносит до этого гревший ладонь жетон к сердцу:       — Я буду хранить тебя здесь.       Вот его «прощай» для Тэхёна.

--.. .- ... - .- .-- -..- ... . -... .-.- ... -- .. .-. .. - -..- ... .-.-