Cor meum: opprimere te vivere

Людская душа — чаша для горя.

И когда чаша полна, сколько ни лей, уже больше не поместится.

— Олександр Довженко

      Обломки кирпичных стен хрустят под ногами — парень ступает аккуратно, прислушивается к каждому шороху, но вокруг так тихо, что собственное дыхание, кажется, нарушает эту тишину. Он обходит то, что осталось от здания их общежития, и замирает, слыша что-то похожее на хрипение. Живот скручивает тугой узел переживания — стараясь ступать как можно тише, он направляется на звук, заходит за угол здания и в немом шоке замирает. Вместо правого крыла общежития — полная разруха, на которой то тут, то там лежат тела. Среди кучи обломков Чимин замечает знакомую белую макушку, и сердце перестаёт биться.       Юнги.       За доли секунды он оказывается рядом с лежащим лицом вниз парнем, падает коленями на острые обломки кирпичей. Всё, чего хочется — убедиться, что Юнги жив. Он переворачивает того на спину — перестаёт ощущать себя в собственном теле, когда видит, что глаза его открыты и бездумно уставились в небо. Дрожащими пальцами оттягивает воротник, проверяет пульс, так отчаянно пытается его нащупать, но ничего. Пульса нет. Чимин щупает дальше, хватает руку, пытается найти заветное биение там, но тоже безуспешно. Вопль отчаяния, просящийся наружу, давит стиснутым в зубах кулаком, по которому моментально начинают скатываться слёзы. Всё ещё не веря, он опускается ухом на грудную клетку Юнги — сердце соврать не может, ведь так? Сердце Юнги ему никогда не врёт — оно точно скажет, что тот жив. Но оно молчит. Как бы Чимин ни вслушивался, как бы ни умолял, сердце Юнги не бьётся.       Он уже не пытается заглушить себя — отчаянный крик раненным зверем вырывается наружу, обжигает глотку ядом, слёзы катятся из глаз сплошным потоком; Чимин не пытается остановиться, ему словно сердце заживо вырвали. В отчаянии сжимает рубашку в области грудной клетки, там, где оно, предательское, должно биться, и срывается на очередной отчаянный крик.       — Чимин! Эй! Ты слышишь меня!? Проснись, Чимин! — слова пробиваются в сознание медленно: едва слышно среди крика. Чимин вскакивает, скидывая с себя чужие руки.       — Всё нормально, тихо, это я — Джин, успокойся, — он фокусируется на сидящем перед собой парне, — тебе приснился кошмар, — тем временем продолжает Джин, — всего лишь страшный сон. После того, что мы вчера пережили, это неудивительно, — добавляет, в интонации отличимы невесёлые нотки. Всё ещё сонный, Чимин понемногу улавливает сказанные другом слова и понимает их смысл.       — Где Юнги? — с замиранием сердца. Он должен убедиться.       — Пару минут назад я видел его в коридоре, он шёл в душ, а что? — после этих слов Чимин окончательно выдыхает. Это был всего лишь плод его возбужденного последними событиями мозга. Он прикрывает глаза руками, устало потирая те.       — Мне приснился очень ужасный и очень реалистичный сон, — выдыхает, поднимая глаза на Джина.       — Ты так кричал, что о его реалистичности я догадался, — беззлобно отвечает Джин. — Просто забудь, сон — это всего лишь сон. Кошмары — худшие сценарии того, что с нами может случиться или случилось уже, но они никогда не сбудутся.       — Как никогда на это надеюсь, — на выдохе произносит Чимин, откидывает одеяло и встаёт с постели, обращая внимание на часы, стоящие на прикроватной тумбе. Те показывают семь сорок пять утра.       — Нам нужно собираться, Нача́льник ждёт, — говорит Джин.       — Хорошо, я в душ, переоденусь, и сразу едем, — всё ещё пытаясь проморгаться после сна, отвечает Чимин.       — Там душевые на первом этаже слева, если что.       — Разберусь, — бросает, выходя за дверь.       Спустя меньше чем сорок минут Чимин вместе с Джином получают указания от Начальника и приступают к разбору обвалов. Оценив масштаб разрушения на свежую голову и при дневном свете, Чимин с отчаянным вздохом признаёт, что работа им предстоит долгая и тяжёлая. Но он готов, если это поможет найти выживших, спасти хоть что-то, что осталось тут, ведь под этими развалинами хранятся три его последних года жизни. Кому-то может показаться, что срок слишком мал, но для Чимина это место было новым отсчётом: именно здесь он начал жить свою новую, совершенно другую, непредсказуемую и сумбурную, полную дружбы, смеха, боли, страха и отчаяния жизнь. Теперь у него забрали и это. Ещё одно воспоминание разрушено в щепки. Чимин тяжело вздыхает, поднимая очередной огромный камень, откидывает его в сторону.       — Уроды, ну что за мрази, всё разрушили, от крыла только каркас остался, — слышит он рядом с собой недовольное и мимо воли усмехается: Джин как всегда.       — Не ной, я вот, походу, твои стринги нашёл, — указывает на лежащий в груде мусора кусок красной ткани.       — Это не мой размер, а тебе бы подошло, — отвечает Джин, усмехаясь.       — Тихо, — прерывает того Чимин, вскидывая руку вверх, — ты слышишь это? — поднимает глаза на друга, что стоит напротив и, видно, тоже прислушивается.       — Ворона?       — Вот тут, — Чимин отходит слегка вбок, хватает большой булыжник, пытаясь его сдвинуть, — помоги, — тяжело дыша. Он слышит, как друг быстро подбегает, хватая камень с другой стороны, и они вместе откидывают его в сторону. Заглядывая в расщелину, откуда только что убрали камень, Чимин видит лицо. Всё в пыли и ссадинах, но самое главное — человек явно жив. — Он живой, — вслух подтверждает свои слова, принимаясь аккуратно убирать остальные камни, — позови кого-то, помощь нужна, — бросает он Джину. Благодаря ещё нескольким волонтёрам им удаётся откопать пострадавшего и отправить его получать медицинскую помощь.       Работы по разбору и поиску длятся весь день, и как итог: они нашли ещё троих, один из которых оказался жив. Больше, по подсчётам, людей в здании быть не могло — Нача́льник составил список тех, кто пропал, и всех из них нашли. Неведомое чудо, что на это потребовался всего один день, и выжившим окажут надлежащую помощь. Устало прислонившись к дереву на заднем дворе, Чимин наблюдает, как подъехавшие волонтёры пакуют в коробки все вещи, которые удалось забрать из-под завалов и из левого крыла в относительной целостности, грузят всё в машины, и уже глубоким вечером они все возвращаются на базу.       Уже лёжа в военном общежитии на кровати, Чимин позволяет себе устало прикрыть глаза и пустить короткую слезу. Всё, что происходит в последние два дня, кажется ему всё тем же кошмаром, который просто пошёл по другому сценарию. Как же он хочет проснуться.

***

      — Чонгук, ты готов? — слышится из-за спины, отчего Чонгук невольно дёргается.       — Да, сейчас, отнесу это, — он поднимает небольшую коробку с земли и быстро относит к машине, куда загружают гуманитарную помощь, возвращается и хлопает в ладоши тихо: — Можем ехать.       Под покровом ночи всё выглядит страшнее: тени вокруг, словно стулья с одеждой в тёмной комнате, кажутся монстрами, каждый звук слышится чьим-то шагом. Однако стоит из-за горизонта появиться солнцу, все страхи испаряются. Так и этим утром, после того как Чонгук переспал с мыслями о прошлом дне, думать стало легче, а паника понемногу отпустила — осталась лишь вызванная неизвестностью небольшая тревога в душе. Он смог избежать смерти дважды, но третий раз может оказаться последним. Чонгук старается всячески отогнать от себя любые мысли, сфокусироваться только на работе, поэтому с самого утра носится туда-сюда, помогая то тут, то там, а теперь они с Чимином направляются к их любимой старушке, чтобы отдать ей коробку в пять килограмм и послушать какие-нибудь интересные истории. Они хотели поехать вчера, но Чимин был на разборах, а Чонгук помогал на складе, так что пришлось выкручиваться: обоим не хотелось расстраивать старушку. Заменившая многим родных людей, госпожа Гым стала той самой тихой гаванью, куда можно просто прийти, помолчать и хотя бы на несколько часов забыть о тяготах жизни. Чонгуку греет душу мысль о том, что у каждого волонтёра есть связанные ею носочки. Они все нашли в ней отдушину — она заменила им дом.       — Мы так и не поговорили, как позавчерашняя ночка? — Чимин отвлекает его от своих мыслей вопросом.       — Смертельная, — фыркает Чонгук и отворачивается к окну, в который раз смотря на руины вокруг.       — Я вообще не про это, но ты прав. Это было ужаснее самой первой ночи после объявления военного положения. Не думал, что когда-нибудь окажусь в такой передряге, — Чонгука всегда удивляло и удивляет до сих пор, как почти все люди здесь относятся к подобным событиям с такой лёгкостью. Прилетело рядом? Тебя не задело? Значит, ты живёшь дальше своей привычной жизнью. Для них всё просто. Да, они все напуганы, Чонгук видел страх в их глазах, но никто не вываливал его напоказ. — А ночка с Тэхёном-то как? Видел, он провёл тебя к себе, — Чонгук закатывает глаза, наблюдает, как Чимин, ехидно улыбаясь, играет бровями. Этого беса не исправить.       — Обычно, мы немного поговорили и легли спать, — он упускает много деталей, одна из которых лежит у него в кармане джинсов прямо сейчас.       — Хоть целовались?       — Целовались.       — Ну, это уже что-то, — хмыкает Чимин и останавливает машину. — Приехали, выходим.       Погода на улице не меняется уже несколько дней: всё так же холодно. А ведь на улице давно уже весна. Как же ему хочется, чтобы этот сезон вдохнул хоть немного жизни в город; он мечтает увидеть цветение деревьев в любимом парке вместо разрухи и, кажется, всё ещё мёртвой природы, только трава слегка позеленела. Чонгук вздыхает немного грустно и забирает коробку из багажника, пока Чимин открывает ему калитку — старушка её никогда не запирает, в отличие от входной двери, в которую Чимин стучит, и парни ждут, когда хозяйка выйдет к ним. В доме слышатся шаги и приглушённое «иду, иду», что вызывает у Чонгука улыбку, и, глядя на Чимина, он замечает точно такую же. Спустя минуту дверь распахивается, а перед ними предстаёт перепачканная в муке, но явно довольная женщина.       — Госпожа Гым! — Чонгук наблюдает, как тот лезет обниматься под тихую ругань старушки о том, что перепачкается. Сам он тоже не остаётся в сторонке и, передав тяжёлую коробку Чимину, получает свою дозу объятий от любимой, почти родной, женщины.       — Мы вам тут гуманитарку привезли, — говорит Чонгук, выпутываясь из объятий старушки.       — Божечки, спасибо вам, заходите в дом, — приглашает та, — может, останетесь, скоро пирожки будут готовы?       Чонгук ставит коробку на пол в кухне, где всегда вкусно пахнет выпечкой. Он мечтает о том, чтобы съесть хотя бы кусочек, но у них нет времени, чтобы посидеть здесь вместе с ней, потому что уцелевшая продукция со склада и их общежития не перевезена в другое место; у них там ещё куча работы, поэтому, раздосадовано вздохнув, он отвечает: — Простите, мы не можем сегодня. У нас на базе полный завал, столько работы, — Чонгук не хочет говорить ей о прилёте, иначе женщина будет переживать за них, и, взглянув на Чимина, понимает, что тот с ним согласен. У бабули и так каждый день — стресс, а тут ещё и это. — Оставьте для нас чутка, когда мы приедем в следующий раз, — мило улыбается Чонгук, пока Чимин заканчивает расставлять продукты из коробки по своим местам — они знают что и где лежит у старушки, ведь не первый раз помогают.       — Хорошо, дорогой. Для тебя обязательно оставлю побольше.       — Бабуль, а для меня? — Чонгук не может сдержать смешок, когда видит, как Чимин наигранно надувает губы, видимо делая вид, что вот-вот обидится на старушку. На душе так тепло становится от обращения друга к женщине, что кажется, будто они и правда приехали навестить родную бабушку.       — Куда уж без тебя, — треплет та подошедшего Чимина по волосам.       — Тогда другое дело. Ладно, мы побежали, не скучай тут, — говорит Чимин, и, обняв бабулю на прощание, парни выходят из дома.       На улице немного поднялся ветер и, кажется, стало прохладнее, но Чонгук даже не успевает замёрзнуть, оказываясь в салоне тёплого автомобиля. Чимин заводит машину, и, хоть путь и недолгий, Чонгук надеется вздремнуть чуть-чуть, потому что пары часов сна ему явно не хватило. Он с самого утра на ногах, работает не покладая рук, чувствует себя словно ходячий мертвец. Он даже прикрывает глаза и будто проваливается в сон, но чувствует, как Чимин крепкой хваткой цепляется за его плечо, заставляет вынырнуть из дрёмы.       — Чонгук, — успевает произнести тот дрожащим голосом, когда позади них слышится оглушающий взрыв, и Чонгук ощущает, как на машину обрушиваются осколки и куски камней.       Сердце замирает вместе с телом; он не может пошевелиться, не хочет оборачиваться, потому что осознанием пробивает сразу же. Чимин поворачивается к нему, и только сейчас он впервые видит неподдельный страх в глазах друга. Не способный сделать ничего, Чонгук может лишь наблюдать, как тот тормозит резко и выскакивает из машины. Он понимает, что должен сделать то же самое, но борется с собой же за право управлять телом, которое не слушается. Он пытается успокоиться, он набирается сил, он открывает дверь машины и видит то, чего так сильно боялся.       В пятистах метрах от него в небо вздымается серый дым, а дом полностью уничтожен. К горлу подкатывает ком, кончик носа начинает неприятно колоть. Он делает всего пару небольших шагов вперёд, перед тем как упасть на колени и закричать на всю безлюдную улицу. Из глаз водопадом льются слёзы, а сердце болит. Ой как болит. Разрывается на части. Раскалывается в который раз, потому что снова. Снова японцы забрали важного для него человека своей блядской ракетой. Снова их снаряд был направлен чётко в дом, где жила ни в чём неповинная бабушка, которая выживала как могла, которая любила их как своих детей; которая вязала им носки, улыбалась так обворожительно; у которой глаза светились так ярко, когда Чонгук первый раз к ней приехал; которая каждый раз пыталась их накормить, но они всегда находили отговорки, чтобы не оставаться надолго, ведь работа, работа, работа. Она неоднократно говорила, что Чонгук и друзья были её лучиками надежды, хотя бы на пару минут избавляя от одиночества. Эти слова набатом звучат в голове, она повторяла их из раза в раз. Больше Чонгук этого не услышит.       — Почему? — рыдая взахлёб, кричит Чонгук. — Почему она должна была умереть?! — крик теряется в звуке взорвавшегося шифера, треске огня и бешеном стуке сердца. Он кричит, срывая горло. Кричит так, что, наверное, слышно на всю округу. Все вокруг слышат о его боли. Гым Сарам оставалась единственным источником неизмеримой поддержки, единственным родным. Как же ей шло её имя. Она ведь действительно была человеком. Светлым человеком, которого убила вражеская ракета.       — Да какое право они имели?! — кричит в истерике, заливаясь слезами.       Он чувствует, как Чимин пытается оттащить его, посадить обратно в машину, но Чонгук вырывается, сквозь пелену слёз кое-как видит дорогу, ползёт в направлении дома, ставшего таким родным. Краем сознания понимает, что Чимин бьёт его по щекам — видимо, пытается привести в чувство, но совсем не обращает на это никакого внимания.       А потом свист.       Шум.       Взрыв.       Чонгук замирает снова. В дом прилетает вторая ракета. Точно в дом. В котором Сарам за сегодня умерла дважды. Он слышит крик, поворачивает голову в сторону крепко схватившего его за плечи Чимина, видит, как тот умывает лицо слезами, подняв голову к небу.       Изверги. Нелюди. Нация, которая должна исчезнуть.       Чонгук не знает, сколько они сидят вот так, наблюдая за горящим домом, но с неба снова раздаётся леденящий душу шум вперемешку со свистом, и тогда он приходит в себя, поднимается с дороги и ведёт Чимина к машине. Усаживает друга на пассажирское, сам садится за руль и вдавливает педаль газа в пол. Он не может отдать отчёт своим действиям: почему они уезжают, почему бросают бабулю в горящем доме? Краем сознания Чонгук пытается думать, искать ответы на эти вопросы, но их попросту нет. Инстинкт самосохранения вопит о том, что им нужно спасаться. Гым Сарам им уже не спасти.       Они оба разбиты. Они оба в слезах. Они оба потеряли часть своей души. Не только Чонгук с Чимином, но и все волонтёры потеряли сегодня кое-что важное. Кое-что, что будут хранить в воспоминаниях навсегда.       — Ненавижу, — сквозь зубы произносит Чонгук.       Всех до единого. Военные, мирные — ему всё равно, они все причастны к смерти его жизни. Теперь у него остались только Тэхён и друзья, которых он может потерять так же, как потерял сегодня бабушку. От безысходности кроет сильнее, и он заходится в плаче с новой силой.

***

      Чонгук открывает глаза, уставившись в потолок немигающим взглядом — последние воспоминания стремительно проясняются, и он тяжело выдыхает. Чёрт. Лучше бы не просыпался, чтобы не чувствовать этой по новой заполняющей его боли.       Он слышит копошение справа от себя и поворачивает голову в сторону, в полумраке комнаты разглядывая Чимина, что тоже открыл глаза и, видимо, пытается сфокусироваться.       — Мы уснули, — констатирует тот, также ложится на спину и трёт глаза ладонями.       — Мг, — всё, что может ответить Чонгук. Ему слишком плохо, чтобы думать, складывать слова в предложения и заставлять себя их выговаривать. У него сердце в клочья разрывается.       — И, походу, надолго, — Чонгук слышит удивлённый голос друга, поднимает голову с подушки, пытаясь понять причину такого тона, — телефон говорит, что проспали мы сутки, сегодня пятое апреля, — Чимин поворачивает экран телефона к Чонгуку, и он смотрит на дату: когда они уезжали в старушке, было четвёртое.       Он жмурится, пытаясь понять, что было вчера. Помнит, как они добрались до базы, обрывками вспоминает, как объяснял испуганным Джину и Юнги, что с ними случилось, как те вели их в комнату; Джин обнимал его, шепча, что всё будет в порядке, а дальше — пустота. Видимо, была истерика, и Юнги вколол успокоительное.       — Я надеялся, что мне это приснилось, но, смотря на твоё заплаканное лицо, понимаю, что нет, — лицо Чонгука всё ещё повернуто в сторону друга, в полумраке он видит блестящую капельку слезы, скатывающуюся у того по щеке.       Ответить Чонгук всё ещё не в силах. Да и что говорить? Ещё один дорогой ему человек, которого он только недавно обрёл, ушёл из его жизни внезапно, оставив очередную дыру в сердце. Он просто прикрывает глаза, рвано выдыхая. Снова заплакать ему не даёт стук в дверь — Чонгук опять поворачивает голову в бок, пытается разлепить веки. Чимин встаёт с кровати, открывает и молча отходит в сторону, приглашая нежданного гостя войти. Приняв сидячее положение, Чонгук видит Юнги и молча тому кивает.       — Там на заднем дворе костёр большой развели, военные приглашают вместе поужинать, — тихо говорит Юнги, проходя вглубь комнаты. — Вы пойдёте?       — Кусок в горло не лезет, — отвечает Чонгук охрипшим голосом. По глотке словно наждачной прошлись.       — Пойдём, — садится к нему рядом Чимин; Чонгук чувствует прикосновение его руки к своей, — посидим просто, в комнате с ума сойти можно, а там Тэхён будет, тебе рядом с ним легче станет, — он смотрит в глаза друга, видит в них беспокойство и не может не согласиться. Побыть среди друзей и рядом с Кором ему сейчас точно не помешает.       — Чонгук, завтра мы обязательно поедем к дому бабули, — на последнем слове Юнги запинается, — все вместе, — «чтобы попробовать найти тело или то, что от него осталось» остаётся не озвученным, но Чонгук прекрасно может читать это в глазах Мина. Он молча кивает и встаёт с кровати, укутываясь в плед.       Втроём они спускаются на задний двор военной базы, где посередине небольшой поляны разведён большой костёр. Чонгук находит глазами макушку Тэхёна, что тоже уже сидит у вздымающегося вверх ярко-красного пламени, подходит со спины, молча присаживается рядом и берёт за руку. Тэхён ничего не говорит, просто крепче сжимает руку в ответ, словно понимает, что Чонгуку сейчас слова вовсе не нужны. Они сидят вот так, молча, держась друг за друга, Чонгук наблюдает за языками пламени, взмывающими в ночное небо, а Тэхён, он чувствует, наблюдает за ним.       Чонгук обводит взглядом поляну и понимает, что многие уже разошлись, остались только он с Тэхёном, Чимин с Джином и Юнги, Хосок с Джихё и ещё пара человек. Он не улавливает момент, когда все друзья подсаживаются ближе к ним с Тэхёном, приходит в себя только когда одно из поленьев в костре особенно громко трескает. Повертев головой по сторонам, Чонгук видит, что друзья сидят так же тихо и смотрят в огонь. Он направляет взгляд туда же и внезапно для себя и для всех остальных, он уверен, тоже заговаривает:       — А я ведь хотел в него броситься. В огонь, — уточняет, — когда мамы и Йесо не стало, — он переводит взгляд на Тэхёна и видит, как тот опускает голову, поджимая губы: знает, что все с самого начала понимали, что его родных в живых больше нет, иначе он бы не приехал один и не готов был разреветься от каждого упоминания мамы и сестры. Но сейчас Чонгук впервые за всё своё нахождение здесь готов рассказать, что же случилось.       — Я тем утром очень рано встал, нужно было съездить забрать коробки, дело двадцати минут. Хотел, когда приеду, позавтракать вместе с ними, но не получилось, — усмехается горько. — Когда я вернулся, здание уже горело почти полностью. Я стоял, смотрел в огонь, и мне так хотелось пойти туда, найти их, остаться с ними вместе, но позвонила наша старая соседка и сказала, что здесь в наш дом прилетело. Твари одновременно забрали у меня семью, моё прошлое и перечеркнули будущее, — продолжает, пытаясь проглотить комок в горле, слышит всхлипы и, подняв голову, видит Джихё, что плачет, смотря прямо на него, прикрывая рот рукой. — Вот тогда я и решил вернуться сюда. Мы хотели вместе: Йесо последние пару месяцев всё жужжала мне по вечерам о том, как вернётся ко всем своим подружкам и снова будет ходить в школу со мной, но…       Слова клубами тяжёлой пыли оседают вокруг — все друзья молчат, Чонгук обводит взглядом каждого из них: все они, как один, опустили головы вниз, у всех на лицах можно прочитать о сожалении и боли. Он чувствует, как Тэхён крепче сжимает его руку, и опускает голову тому на плечо: после того, как поделился своим горем с друзьями, стало значительно легче.

***

      Посиделки у костра с друзьями дают возможность почувствовать себя в безопасности. Вспоминаются былые дни, когда они с Джином и Чимином мечтали стать постарше и выбраться на кемпинг: хотели сделать всё как в любимых сериалах, чтобы с фургончиком, в лесу, с костром и вкусной едой. А теперь они повзрослели и мечтают вернуться домой, откуда так рвались уехать. Жизнь играет с ними злую шутку, но Чонгук умеет наслаждаться такими редкими моментами как этот: когда все рядом, живы и здоровы. Ужасы последних дней терзают душу, не давая вздохнуть ни на минуту, но он так отчаянно хочет забыться хотя бы на один вечер.       Дружеский смех окружает со всех сторон; Чонгук уже несколько минут сидит, не сводя взгляда с профиля Тэхёна, что, отвернувшись, обсуждает что-то с Хосоком. Под кожей зудит желание взять того за руку и увести куда-нибудь подальше, побыть наедине. Вдвоём.       Их отношения всё ещё не походят на те самые, когда каждый день вместе и не бывает и секунды в разлуке. Они перепрыгнули все этапы, обычно знаменующие начало, возможно, просто боясь, что на это всё нет времени. Оба пришли к выводу, что не нужны им все эти конфетно-букетные, они просто хотят наслаждаться друг другом, не пуская ничего лишнего в свой мир. Чонгук обожает моменты, когда они просто сидят, держатся за руки и молчат. Слова страшны и неосторожны, в отличие от языка тела и пронзительного взгляда, которые всегда могут сказать больше, чем сам человек хотел бы.       Он ещё долго думает над тем, стоит ли вот так при всех взять Тэхёна, чтобы увести его куда-нибудь. Чонгук знает, что все в курсе о них и помнят, каким тернистым путём эти отношения им дались, потому что в кругу сидят очевидцы страданий каждого из пары.       Он не понимает, чего ждёт, чего боится, но в голову прокрадывается мысль о том, что время скоротечно, и если он не встанет и не потянет за собой Тэхёна сейчас — завтра уже будет поздно, ведь завтра может попросту не настать. Они живут в моменте, не планируют будущее, потому что каждая летящая ракета в любой момент может обрубить крылья. Видя, как Тэхён поворачивает голову к нему, ловя его взгляд на себе, он всё же решается. Встаёт медленно, разминая ноги, и, повернувшись к Кору лицом, протягивает тому руку, произносит слишком громко для повисшей вдруг тишины:       — Идём на свидание?       Казалось бы, ничего такого не произошло, но его сердце делает кульбит, а мурашки приятно расползаются по коже, когда он видит в глазах Тэхёна своё отражение, а сам тот берёт его за руку.       — Идём, — говорит он, слишком нежно улыбаясь, и, кажется, Чонгук слышит чей-то писк на фоне, но не обращает должного внимания, потому что Тэхён ведёт его за территорию базы.       Сначала они идут в абсолютной тишине, и нервозность Чонгука приходит в порядок, потому что вокруг ни души. Это походит на какой-то постапокалиптический фильм, где главные герои — единственные выжившие, и теперь им остаётся только слоняться по миру. Но это лишь воображение. На деле они не единственные, и в мир не нагрянул апокалипсис, только ядовитая плесень начала поедать Пусан и продолжает до сих пор.       — Пройдёмся к парку? — просит Чонгук и получает одобрительный кивок в ответ.       Они идут совсем недолго, не больше десяти минут, но на улице уже хоть глаз выколи. Раньше дополнительное освещение не нужно было, светили уличные фонари и магазинные вывески, а теперь им приходится идти почти наощупь, потому что даже тусклый свет ручного фонаря не особо помогает. Но сквозь темноту Чонгук всё же видит любимую беседку сестры, у которой всегда зажигались лампочки с тёплым цветом, а из кафе рядом играла приятная музыка. Воспоминания заставляют улыбаться, и голову Чонгука резко посещает идея, от которой он, в секундном порыве, не в силах отказаться.       — Потанцуем? — разворачивается к Кору он, нащупывая вторую руку того.       — Ты с ума сошёл?       — Ну, давай же! Это так просто! — он начинает медленно двигаться, что-то напевая себе под нос.       Чонгук чувствует, как Тэхён быстро сдаётся, и управлять им в танце становится легче. Фантомами прошлого он слышит музыку из кафе, видит зажжённые лампочки, толпу людей вокруг них, пока оба танцуют в самом центре, отпуская себя и свои переживания. Они кружат друг друга, смеются, наступают на ноги и тихо шепчут о любви. Наслаждаются моментом, будто войны и вовсе нет — они снова подростки, что так сильно влюбились и продолжают влюбляться всё больше с каждой секундой. Танец не длится долго, заканчивается долгим поцелуем, но этот момент останется в его сердце. Чонгук надеется, что у них будет возможность в будущем вспоминать его с приятной ностальгией. Надеется, что у них будет будущее. Они идут к качелям, из которых уцелевшей осталась всего одна, и Тэхён уступает её Чонгуку.       — А я готов был драться за неё, — весело приговаривает Чон. — Как в старые добрые.       — Я с любимыми больше не дерусь, — Чонгук по голосу слышит, как Тэхён улыбается. — Что бы ты хотел сделать вместе? — внезапно задаёт вопрос тот.       Чонгук задумывается ненадолго, а потом, оставив лёгкий оттенок улыбки на своих губах, отвечает:       — Я хотел бы встретить рассвет с тобой, провести целый день где-нибудь на природе, а после — на берегу реки проводить солнце и остаться там смотреть на звёзды. Но если говорить о реальности, — грустно вздыхает, — то хотел бы прогуляться около нашего дома. Там слишком много воспоминаний, мы должны там пройтись как-нибудь.       — Согласен.       — А ты? Чего бы хотел сделать?       — Я бы хотел провести ночь вместе, чтобы за окном бушевала непогода, а мы с тобой, укутавшись в одеяло, смотрели какой-нибудь сериал, на который бы не обращали никакого внимания, потому что отвлекались бы на разговоры и долгие поцелуи.       — Если честно, мне всё ещё непривычно видеть тебя таким. Ты казался мне грубым, — решается на откровение Чонгук, раскачиваясь на качели, — но только поначалу. Потом, когда я присмотрелся, разглядел в тебе очень хорошего парня. В каждом твоём слове словно читается любовь к близким.       — Любовь к тебе, — поправляет Тэхён.       — Любовь ко мне, — на автомате повторяет, — я правда не могу передать словами всё то, что чувствую, потому что подходящих будто бы не существует, а слово «люблю» кажется недостаточно сильным.       — Мне всё ещё стыдно за своё поведение тогда, но сейчас… я просто не намерен терять то, что так долго пытался принять. Ты — моё сокровище, Чонгук, которое я буду беречь ото всех, — Тэхён склоняется над ним и нежно касается щеки, поглаживая. — «Я люблю тебя» — сказать недостаточно. Я отдам жизнь за тебя, — а после касается его губ, закрепляя свои слова поцелуем.       Как бы Чонгук ни хотел сейчас возразить, сказать, что не нужно умирать ради него, что ради него нужно жить, он не может, потому что Тэхён целует трепетно, будто боится сломать хрусталь. А Чону на сердце неспокойно от этих слов, но он старается не думать об этом, воспринимать это как метафору, а не риски их жизни.       В ночной темноте слышатся только тихие разговоры, когда они стоят в обнимку, немного покачиваясь. Чонгук кладёт голову Тэхёну на плечо и прикрывает глаза, слушая, как тот что-то говорит, пропускает половину слов мимо ушей, потому что находится уже в полусонном состоянии. Он не выспался. Он уже как полгода не высыпается, но жаловаться не смеет — это его выбор, он сам принял это решение.       — Слышишь? Кукушка где-то, — тихо обращает к себе внимание Кор, и Чонгук прислушивается, слышит, как недалеко действительно кукует птица. — Сколько раз прокукует, столько лет нам осталось.       Чонгук в такое особо не верит, но пытается услышать хоть что-то, а птица замолкает. Был бы он не таким сонным, он бы мог отнестись к этому серьёзнее, накрутить себя и поверить в то, что они действительно вот-вот умрут, но в сонном состоянии ему слишком всё равно на весь мир, когда он находился в крепких руках самого дорогого человека в его жизни.       — Значит, мы умрём в один день, — шутит он и слышит, как Тэхён хрипло смеётся, отчего вибрация разносится по всему его телу.       — Устал? — нежно шепчет тот, и Чонгук чувствует на своей спине нежные поглаживания.       — Хочу спать.       — Давай возвращаться, — целует в макушку, а после Чонгук отстраняется, еле открывает глаза. Кивает в ответ, немного растирает свою сонливость по лицу и охотно поддаётся вперёд, когда его берут за руку и ведут за собой. Он надеется, что этой ночью они уснут на одной кровати в обнимку. Пусть будет мало места и неудобно, но он будет ощущать, что Тэхён рядом, вместе с ним, и его сердце хоть пару часов будет биться спокойно.

***

      На часах перевалило далеко за полночь; обычно в такое время луна освещает улицы и заглядывает в окна, ищет незакрытые, чтобы пролить дорожку серебристого света, однако сейчас она прячется за облаками, не решается выйти. Со двора ещё слышатся голоса тех, кто до сих пор не разошёлся по комнатам, да и, видимо, спать не собирается, хотя эти самые ребята завтра с самого утра уже будут на ногах. Хоть сам просыпается рано, Юнги не завидует сумасшедшему графику волонтёров, порой даже задаётся вопросом, как те могут нормально работать при таких условиях жизни. Он, как человек с медицинским образованием, которого назначили ответственным за здоровье тыла армии, конечно же, следит, чтобы все отдыхали и не перегружали себя до потери сознания, хоть и сделать это иногда выходит с трудом. Особых хлопот, как ни странно, ему всегда доставлял Чимин: тот любил замучить себя работой до предобморочного состояния. Благо после нескольких лекций длительностью в пару часов, Пак перестал так перегружаться.       Думая о Чимине, Юнги тяжело вздыхает, ёрзая на подушке. На базе военных он выбил себе с Чимином комнату, и их таки поселили вместе, о чём сейчас Юнги старается не жалеть, но выходит не очень. С того самого разговора у них никак не получается найти общий язык; его до сих пор сжигают собственные чувства, выедающие все внутренности, и остановить или хотя бы замедлить этот процесс Юнги не в силах. Каждый раз, когда его губ касаются чиминовы, а рука того ловко забирается под домашнюю кофту, Юнги умирает. И смерть эта не сладкая — она мучительна, болезненна и горька, она сжимает горло, бьёт под дых и давит, давит, давит. И как бы ни сопротивлялся, он каждый раз идёт прямо к ней в руки. Прямо как сейчас. Холодные чужие пальцы касаются живота, плавно выводят узоры на рёбрах, но стоит тем подобраться ближе к сердцу, как их останавливает другая рука, не позволяет двигаться дальше. Юнги первым разрывает поцелуй и сползает с кровати, подходя к окну. Он не готов к близости, не при таких условиях. И дело даже не в опасности от мимо пролетающих ракет или том, что их могут услышать. Дело в том, что он не может переступить через себя, чтобы снова поддаться искушению и провести ночь с Чимином, который на утро спокойно встанет и уйдёт, даже не думая о чувствах Юнги. Он так больше не может.       — Решил поиграть в недотрогу? — в голосе Чимина Юнги слышит долю колкости, а в отражении окна видит, как тот садится на кровати, обняв колени.       Он не воспринимает эти слова близко к сердцу, знает, что тот тоже в какой-то мере обижен, а теперь ещё и не удовлетворён, поэтому превращается в дикобраза, выпускает колючки. Но это не значит, что слова его вообще не отзываются в миновой душе чем-то неприятным.       — Если ты хочешь поругаться, то начинай сразу с претензий, — спокойно отвечает Юнги, всё ещё наблюдая за парнем в отражение.       — Мы договаривались, что это всё не зайдёт дальше постели, не так ли? А теперь ты мне говоришь, что влюблён в меня, так ещё и отказываешься спать со мной. Я тебе не отвечаю взаимностью, но и не говорю категоричного «нет», потому что ты, как никто другой, прекрасно знаешь мою ситуацию. И что мы будем делать?       — Это всё, — горько усмехается Юнги, повторяя слова Чимина. Задело. — А что мы можем сделать? Что я могу сделать? — повышает голос, терпеть и отмалчиваться больше не может. — Твоя первая любовь трагично погибла, всё ещё сожалею. Ты поделился этим только со мной, и я всегда старался тебя поддержать, потому что понимал, как это сложно. Мы сдружились. Ты попросил переспать с тобой, после чего последовал наш договор, который через столько времени я нарушил, потому что банально начал чувствовать что-то к тебе. Пак Чимин, ты не учитываешь элементарные людские факторы и перекидываешь всю вину на меня, — вспоминая всю их историю, на одном дыхании выплёскивает то, что хотел сказать давно, а затем резко оборачивается и застывает, когда видит, как Чимин тихо плачет, уткнувшись себе в колени.       Потерянный ребёнок, который до сих пор не созрел в делах любовных, но пытается изо всех сил — так бы Юнги и описал его сейчас, сидящего на кровати, даже не пытающегося скрыть свои слёзы. Юнги понимает, Чимину действительно тяжело, он до сих пор переживает её смерть и пытаться отпустить всё не хочет. Каждая упавшая слезинка полосует больно где-то в груди, и он, вздыхая тяжело, подходит ближе, садится на кровать и обнимает Чимина.       — Тише, тише, — поглаживает нежно по спине, пытаясь успокоить. — Всё хорошо, ты просто запутался. Я потерплю, — горло саднит от собственных слов, но у него язык не повернётся сказать что-то другое.       — Я люблю тебя. Правда люблю, Юнги, — произносит тихо между всхлипами. — Но не той любовью, которую ты бы хотел видеть. Не той, которую ты заслуживаешь.       А Юнги всё понимает, всё прощает, лишь бы Чимину было хорошо, а он как-нибудь да перебьётся. Он жертвовал всем ради любимых и ради возлюбленного готов терпеть всё. Он выпускает Чимина из объятий, видит секундный страх в глазах напротив, но отпускать даже не думает, быстро касается чужих губ, целует нежно и чувственно.       Словами он вряд ли поможет, даже не знает, что сказать, но через чувства он сможет передать больше эмоций, поэтому мягко переминает губы Чимина, чувствуя на своих солёные слёзы того. Хочется заплакать самому от того, что устал быть сильным, устал быть для всех поддержкой и опорой, когда у него, по сути, рядом никого нет, кто мог бы выслушать, посоветовать, наставить на путь истинный. Ему приходится принимать решения самому и нести за них огромную ответственность. А когда он держит в своих руках такое хрупкое тело юноши, что днём весь из себя сильный, а ночью будто уменьшается в размерах и котёнком ластится в поисках тепла, то хочет отказаться от возможности быть рядом с ним, чтобы не сломать, не повредить ещё больше то хрупкое, что он уже надломил, признавшись в своих чувствах. Снова винит себя, снова ругает, потому что не должен был, принял неправильное решение, снова ошибся. Но время ему не подвластно, и он не может вернуться назад, он может только делать всё для своего будущего, живя настоящим.       Юнги отстраняется медленно, не заглядывает в глаза, сразу же обнимает снова, зарываясь одной рукой в волосы и прижимая Чимина ближе к себе. Он чувствует, как тот сжимает его кофту в своих руках, и не может понять, было ли правильным это решение: снова терпеть всё в одиночку.       — Прости, — тихо произносит Чимин. — Прости, что вспылил и разревелся. Мне сложно, и с каждым днём будто всё сложнее. Прилёт в нашу базу, смерть Сарам… Я словно уголь, что начинает тлеть где-то в углу камина, мне очень жаль, что я не могу дать тебе того, чего ты действительно стоишь, — Юнги чувствует, как тот пытается оторвать голову от его груди, и убирает руку с чиминова затылка, заглядывает в заплаканные глаза; знает, что услышит дальше: — Давай пока обойдёмся обычным общением.       Юнги кивает слабо, старается сглотнуть неприятный ком в горле. Обычно после таких слов всё общение сходит на нет, и он это знает наверняка, но упускать Чимина он не намерен. Не отпустит его окончательно, но время передохнуть нужно им обоим.       — Я понимаю. Ты хорошо держался: за последние несколько дней столько ужасного произошло, тебе давно стоило поплакать, так ведь легче. Ты молодец, — выдавливает из себя слабую улыбку, снова прижимая Чимина к себе.       Отчаянно хочется услышать те же слова о себе. Юнги ложится на подушки, утаскивая за собой Чимина, и прикрывает глаза. Как же он надеется, что эта ночь закончится как можно скорее.

***

      Школа — здание, приветственно открывающее свои двери ученикам каждый день рано утром, в ответ слышащее недовольства от не выспавшихся, загруженных книгами и мыслями о тяжёлом учебном дне учеников. Так было всегда. Всегда дети не любили школу из-за скучных уроков, и всё, что было важно — поболтать с друзьями на перемене. Когда война незваным гостем вломилась в обычную жизнь, для каждого школа приобрела другое значение. Она больше не вызывает негатива, это просто воспоминания, ведь на уроках сидеть больше не придётся. Банально негде.       Родная школа Чонгука не стала исключением: в неё прилетало уже три раза. Самый первый был в начале войны, и совсем недавно, около месяца назад, фасад снова был повреждён в результате попадания двух ракет — это было слышно практически на весь безмолвный город. Чонгуку было до ужаса обидно, ведь это место, где он рос, заводил друзей, гулял с одноклассниками — здесь так много его жизни, что смотреть на разбитое здание чертовски грустно. Он вглядывается в окна, прокручивает в голове всё, что происходило в этих стенах.       — Думаю, мы можем зайти через вход в спортзал, а оттуда уже в подвал, — Чонгук поворачивает голову в сторону, видит Чимина, что, расставив руки в боки, предлагает, как им пробраться в подвал.       Чонгука вместе с Чимином и Хосоком отправили сюда с заданием: осмотреть здание, проверить, не завален ли подвал, и есть ли возможность к нему пройти, чтобы перенести туда часть гуманитарной помощи. Рискованно слишком, как думает Чонгук, но других вариантов у них не осталось.       — Может, попробуем через главный? Его вроде не завалило, — подаёт голос Хосок. Чонгук поворачивается в его сторону, видит, как тот щурится, наверное, прикидывая, смогут ли они попасть в подвал изнутри.       Остановившись в нескольких метрах от школы, они всё не решаются подойти ближе: то ли внутри играет страх, ведь это одно из опасных мест, уже не раз прилетало, то ли не могут взять себя в руки, чтобы посмотреть на развалины их старой жизни.       — Мне без разницы. Расстояние, что отсюда, что со стороны спортзала к подвалу, одинаковое, — говорит Чонгук, подходя к дверям, дёргая те за ручки. — Но главный вход закрыт, а дверь со стороны спортзала слетела с петель, я видел, когда мы были тут с Джином.       — Тогда давайте туда, — говорит Чимин и сам идёт в нужном направлении. Чонгук идёт следом, устремив задумчивый взгляд в спину друга.       Как прекрасно, наверное, возвращаться в родную школу после выпускного. Туда бывшие ученики идут с улыбкой, предвкушают встречу с любимыми учителями, жаждут увидеть, что же изменилось со времён их выпуска. Чонгук бы очень хотел точно так же наведаться в школу с улыбкой на лице, но его предвкушение не заставляет улыбаться, оно тугим канатом страха скручивается где-то внутри.       Чимин с Хосоком снимают и так едва державшуюся на петлях дверь, пока Чонгук стоит в стороне, пытаясь что-то разглядеть в дырах оконных рам. Когда он переключает внимание на друзей, те уже отбрасывают дверь в сторону. Чонгук хмурится, замечая дикую параллель: года четыре назад они наперегонки забегали в эту дверь, шумной толпой школьников разбредаясь по раздевалкам; сейчас же ступают осторожно, осматривают помещение, боятся обвала стены или других неприятных сюрпризов. Вся картина напоминает Чонгуку какой-то избитый фильм об апокалипсисе.       Спортзал выглядит побито, но вполне сносно — парни выходят через внутреннюю дверь, что так же держится на одной петле, и попадают в огромное фойе, где повсюду валяются осколки стекла, бумаги, побитая мебель. Чонгук поднимает голову к лестницам, ведущим на второй этаж: интересно, что с их кабинетом?       — Не хотите подняться? — внезапно спрашивает он, с тлеющей в глазах надеждой.       — К нашим кабинетам? — кажется, Чимин понимает сразу. — Не слишком ли опасно?       — Разрушено другое крыло, по этой лестнице мы как раз поднимемся в сторону нашего и сможем пройти, — говорит Чонгук, успевший оценить ситуацию.       — Но она может обвалиться в любой момент, как-никак выдержала три удара, — подмечает Хосок.       — Пожалуйста, — просит Чонгук. Он не понимает, что им движет, но знает точно, что очень хочет попасть в кабинет, в котором учился несколько лет. — Мы быстро, — он видит, как Чимин с Хосоком переглядываются, и ждёт их вердикта, как маленький ребёнок разрешения съесть конфетку перед ужином. Он никогда особо не любил школу, ненавидел просыпаться рано, в полусонном состоянии натягивать на себя колючую форму, бо́льшую часть дня проводить за уроками, ему не симпатизировали учителя. Но сейчас Чонгук с уверенностью может сказать, что отдал бы всё, лишь бы вернуться в то время. Он безумно скучает по перешёптываниям на уроках с Чимином, по ужасной школьной столовой и по старой библиотеке, в которой они часто прогуливали уроки.       — Ладно, но недолго, — вздыхает Хосок и идёт вперёд.       Чонгук уверен, посмотри он в зеркало, увидел бы, как его глаза сейчас светятся от радости, что, видимо, замечает и Чимин, потому что Чонгук слышит, как тот издаёт тихий смешок, поднимаясь наверх.       Лестница не выглядит шаткой, хоть и осыпается местами; кажется, будто от всей школы только она и осталась более-менее целой. Чонгук поднимается последним и еле сдерживает слёзы от накатывающих воспоминаний, когда видит такие знакомые двери кабинетов. Их вон тот, второй с конца, в котором нараспашку открыта дверь. А в самом кабинете гуляет ветер сквозь разбитые окна, осколки которых осыпались на парты. На доске до сих пор написана задачка по тригонометрии, которую решал одноклассник. Чонгук помнит, как они поленились вытереть доску после уроков, оставив её на следующий день. А следующий день для них не наступил.       — Я помню, как мы на перемене кричали, увидев первый снег. А потом на уроке математики постоянно на него отвлекались, за что получали замечания от учительницы, — улыбается Чимин, в глазах которого Чонгук видит такую же печальную ностальгию, которую испытывает и он сам.       — Наш класс тоже орал как ненормальный, хоть мы и были старше вас. Первый снег всегда был сенсацией для каждого класса, — хмыкает Хосок, Чонгук смотрит на него, когда тот говорит: — Всё, насмотрелся? — окидывая взглядом помещение, он пытается ухватиться за каждую деталь, сам не знает для чего, а после всё же кивает и идёт на выход.       Проход к левому крылу завалило, но даже за грудой бетонных плит видно, что дальше ничего нет, просто огромная дырень. А когда-то они бегали в то крыло прятаться в туалете, чтобы не идти на урок. Весело было. Спускаясь по лестнице, Чонгук оборачивается назад, видит фантомные силуэты, они куда-то спешат, среди них он узнаёт себя, бегущего к выходу.       Стоя у стены за школой, он ждёт своего друга, который по сложившейся традиции опаздывает. Как ученик старшей школы Чонгук был приличным мальчиком и хорошим учеником: так всегда отзывались о нём взрослые, хотя сам так не считает. Он прилежный ученик, почти отличник, как и друг, но как только они с Чимином оказываются вместе — оба превращаются в обычных сорванцов, абсолютно типичных для своего возраста мальчишек. Вот сегодня, например, Чимин как раз должен принести украденную у отца пачку сигарет, и Чонгук уверен, что тот принесёт. Выглянув из-за угла, он видит бегущего в его сторону друга.       — Прости, задержался, мой косяк, — Чонгук наблюдает, как тот, явно запыхавшийся, пытается отдышаться, упирая руки в колени.       — У нас осталось мало времени, олух, ты хоть раз можешь не опоздать? — вопрос, скорее, риторический: Чонгук знает, что опоздание и Чимин — слова-синонимы, поэтому быстро переключает внимание на то, что интересует сейчас гораздо больше: — Принёс?       — Конечно, — во взгляде Чимина читается хитрая улыбка; тот кивает в сторону и достаёт из рюкзака небольшую белую пачку с синей полосой посередине. Чонгук берёт ту из чужих рук, недолго рассматривает, а затем достаёт две сигареты: для себя и Чимина.       Оба около минуты смотрят на сигареты молча; Чонгук, да и Чимин, он уверен, тоже, не может успокоить внутреннее волнение — до начала следующего урока меньше десяти минут, на школьном дворе становится всё меньше народу, учителей не видно, и риск, что кто-то зайдёт за школу и увидит их, минимальный, но если так случится, то Чонгук уверен — их отведут к директору, а там и до родителей дойдёт, и с рук им это точно не спустят. В крови играет адреналин и жажда попробовать новое и запрещённое — всё в купе лишь подталкивает Чонгука взять зажигалку и поджечь неумело сигарету. Сделать первую затяжку не осмеливается ни Чимин, ни он сам: оба тянут, ждут непонятно чего, пока сигареты в руках медленно тлеют. Чонгук наблюдает, как друг уже собирается поднести сигарету ко рту, как вдруг слышит приближающиеся тяжёлые шаги. Чимин выхватывает из его руки сигарету, туша ту о стену, а Чонгук стоит, как в землю вкопанный, только зрачки ещё больше расширяются, когда видит выглянувшего из-за угла учителя истории.       — Что за спиной? — в обычно строгой манере спрашивает тот. Не зря среди учеников мужчина носит прозвище Ищейка: всегда найдёт, кто в чём прокололся.       — Ничего, — Чонгук слышит, как дрожит голос Чимина, когда тот отвечает, нервно усмехаясь.       — Показывай, — Чонгук, как и Чимин, он уверен, понимает, что спорить с учителем, пытаться выйти сухими из воды не получится, поэтому Пак молча разжимает руку, в которой лежат две наполовину истлевшие сигареты и разноцветная зажигалка. — К директору. Оба, — едва не шипит. Ему бы зверей дрессировать с таким командным голосом.       Оправдываться нет смысла, их поймали с поличным, но единственное, на что Чонгук надеется, что оба отделаются обычным выговором, без оповещения родителей, ведь мама сильно расстроится. Он не знает, почему думает об этом только сейчас, и вообще, зачем поддержал идею попробовать курить, да ещё и в школе; объяснения, кроме как «захотел попробовать то, что все всегда запрещают, говоря, что плохо», в его голове не возникает.       Чонгук невольно усмехается, вспоминая эту ситуацию: родителей директор всё-таки оповестил и назначил в наказание убирать весь второй этаж после занятий. Тогда они на пару с Чимином возмущались, моя полы и поливая цветы, а сейчас ему кажется, что он был бы рад, если бы недельная отработка была его самой большой проблемой.       Они спускаются на первый этаж и сразу направляются к подвалу, переступая через обломки упавших плит. Как же хорошо, что в их школе вход в подвал был предусмотрен как снаружи, так и внутри. Чонгук всё ещё витает в воспоминаниях, стараясь не обращать внимания на тихий свист Хосока, но не может. Неприятно, напоминает свист приближающейся ракеты.       — Можешь, пожалуйста, не свистеть? — как можно мягче просит. Сам не понимает, почему его так это раздразнило. Хотя нет, понимает. Последние три года словосочетание «стабильное состояние» стало чужеродным. Он уже и не помнит, когда последний раз не испытывал весь спектр эмоций за день и был просто спокоен. Если задуматься, это пугает, но из таких вещей состоит его теперешняя жизнь.       — Конечно, — просто пожимает плечами Хосок и двигается вперёд, вместо свиста напевая какую-то незамысловатую мелодию.       Следуя за ребятами и снова погружаясь в воспоминания того дня, когда их, неудачных курильщиков, застукали, Чонгук вдруг вспоминает, что в то время в кабинете директора были не они одни, кого-то тоже отчитывали, вот только по другой причине. Обидно, но он не может вспомнить лица того парнишки, зато помнит, как Чимин хотел взять всю вину на себя, аргументировав это потом как: «У тебя слишком хорошая репутация, чтобы её загрязнять такими пустяками». Но Чонгук плевать хотел на репутацию, поэтому уже дома слушал нотации от мамы, что курение — это плохо, оно вредит здоровью, он быстро умрёт и ещё много чего. Тогда он молился, чтобы это скорее закончилось. Сейчас же он молится, чтобы услышать хотя бы это. Иронично.       — А я ведь тем ещё школьным хулиганом был, — вдруг заговаривает Хосок, обращая внимание Чонгука на себя, — для меня кабинет директора был как дом родной.       — То-то я тебя там часто встречал, — подаёт голос идущий в одну ногу с Чонгуком Чимин. — Точно! Это же ты поджёг целый стеллаж с учебниками по физике в библиотеке, а мы с Чонгуком тогда всё думали, кто этот герой, — словно озаряет того. Чонгук только усмехается на слова друга.       — Было дело. Благодарностей не надо, — делая взмах рукой, Хосок толкает дверь подвала, и та с лёгкостью открывается. — Прошу, милорд.       — Я всё Джихё расскажу, — обещает Чонгук и проходит вслед за Чимином. — А то как с ней, так «змеюка», а как с Чимином, так «милорд», — усмехается.       — Прошу, сударь, не стоит разгонять ложные обвинения. Не «змеюка», а любимая «змейка», — отвечает Хосок, сгибаясь в шуточном поклоне.       — Да-да, конечно, — смеётся Чонгук, слыша, как Чимин подхватывает его настроение. Они все останавливаются посреди старого затхлого помещения. — Так. Подвал цел, но сырой. Не думаете, что продукты пропадут? — смотрит то на Хосока, то на Чимина.       — Может, кинуть сюда всё мыльно-рыльное? Оно хотя бы упаковано хорошо, — предлагает Чимин.       Подвал выглядит жутко, и доверия к нему у Чонгука никакого нет, но, к сожалению, вариантов тоже немного. Точнее, их вообще нет. Поэтому это помещение вполне сгодится для хранения непищевой продукции.       — Значит, нужно возвращаться и организовывать перевоз гуманитарки сюда, пока в наш временный склад тоже не прилетела какая ракета, — подытоживает Чонгук, пиная ногой пустую жестянку.       — Хотя бы так, — с явной грустью в голосе вздыхает Хосок. Чонгук понимает его чувства: после попадания в склад им приходится выкручиваться любым способом, хранить помощь в таких местах, и не факт, что и сюда не попадут. Перед такими обстоятельствами, как бы ни хотелось, они бессильны.       — Поехали обратно, — говорит Чимин, и, молча с ним согласившись, Чонгук выходит из затхлого помещения, уже не рассматривая стены и не заглядывая в каждый открытый кабинет, спешит покинуть школу.

--.. .- ... - .- .-- -..- ... . -... .-.- .-- ... .--. --- -- -. .. - -..-