Над вымыслом слезами обольюсь

Приходите сюда все, кто против меня Я ебать буду вас, как порнозвезда Отступайте, парни, это дело царя Ты не сможешь никогда дела делать, как я Если вы с нами, то мы пьём за вас

Ну-ка пой, сука, пой для нас

Тем же вечером бальный зал в особняке Малфоев был местом проведения шабаша. Сегодня он больше напоминает помесь карнавала, учёного совета и сумасшедшего дома. Освещён не люстрами, а болотными огнями и трепещущими заклинаниями, отбрасывающими на стены гротескные тени. Хаотичный, неистовый вальс. В воздухе пахнет дымом, дорогим вином, озоном от магии и безумием. Картина была сюрреалистической. Решение Тома — вступить в этическую переписку с Поттером было воспринято не как романтический порыв, а как гениальный, извращённый ход. Кто б им сказал еще правду. И Пожиратели праздновали. Не победу, а абсурд. Долохов, уже нормально бухнувший, размахивал пустой бутылкой, как саблей. — Я им ВСЁ разложил! Как детям! — орал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — Они думают, что это КАПИТУЛЯЦИЯ! Хуй! Это ВТОРЖЕНИЕ В ИНОМ ФОРМАТЕ! Мы станем его навязчивой мыслью, его домашним заданием! Он будет ложиться спать и думать: «А как бы лорд Волан-де-Морт поступил с этой дилеммой? Пожертвовал бы заложником? Или попробовал бы договориться? Надо спросить!» Это же гениально! Мы станем его совестью наоборот! — Более того, — вступил Северус, стоявший в тени колонны с бокалом не тронутого вина. — Это беспрецедентный сбор информации. — Именно! — Долохов схватил Снейпа за талию, чуть не расплескав вино. — Пупсик шарит! Мы же не будем писать: «Здравствуй, Гарри, сегодня я пытал предателя крови, посоветуй, как сделать это гуманнее». Нет! Мы напишем: «Уважаемый Гарри. Рассмотрим теоретическую модель: необходимо получить информацию от существа А, чья смерть нежелательна, но чья боль морально допустима. Где, по-твоему, грань между необходимой жесткостью и садизмом? Жду твоего мнения, как специалиста по добру». И он будет думать! Он будет включаться! Он будет играть в нашу игру! Люциус Малфой, с присущей ему изящной небрежностью, разливал из хрустального графина эльфийское вино, стоившее как годовой доход Уизли. — Моя роль, как я понимаю, — обеспечить неограниченный запас пергамента и чернил, — говорил он соседям с застывшей улыбкой. — И проследить, чтобы совы не были… контрабандными. Я стал почтмейстером Апокалипсиса. Как гордо. К нему подошел Уолден Макнейр, палач, с тоской глядящий на свой невостребованный топор. — Люциус, а чернила какие использовать? Обычные? Может, с примесью болиголова для атмосферы? Чтобы пахло… знаниями. — Уолден, — сквозь зубы процедил Малфой, — мы будем использовать исключительно эльфийские, выдержанные в лунном свете. Потому что если уж заниматься ересью, то с шиком. Нельзя блистать и экономить одновременно. Беллатриса сидела на крышке рояля с двумя крадеными с кухни ножами в волосах и вела горячий спор с Алекто Кэрроу. — Первое письмо должно быть о любви! — вдохновенно говорила Белла. — О всепоглощающей! Чтобы мальчик понял, что его щенячья привязанность к друзьям — жалкий лепет! — Чушь, солнце! — фыркнула Алекто. — Начать нужно с справедливости. Спросить, что честнее: убить одного врага или позволить ему убить десять твоих? Поработаем с его комплексом героя! — Вы обе не правы, — сиплым голосом вступил Амикус, чистя яблоко тем же ножом, что только что заточил. — Нужно взять что-то бытовое. Ненависть к грязи. К беспорядку. Спросить, оправдана ли жестокость к тому, кто пачкает твой идеальный мир. Это он поймет. У него в общежитии, наверняка, свинья Уизли носки разбрасывает. Рабастан Лестрейндж, мрачно жующий, вдруг оживился: — Я бы начал с домашних животных. Спросил, почему смерть любимой совы — трагедия, а смерть, скажем, садового гнома — повод для шутки. Где критерий ценности жизни? В воздухе висели десятки гениальных идей, смешиваясь с сигаретным дымом и хохотом. В центре зала, окружённый свитой, стоял Том Реддл. Он не пил, не танцевал. Он наблюдал. И в этом наблюдении было романтическое предвкушение. Уголки его губ были подернуты улыбкой. Он слушал обрывки диалогов: — …а если спросить его про дружбу с грязнокровкой, да под соусом теории чистоты рас… — …нет, лучше про жертвенность матери! Удар ниже пояса, но в рамках учебной программы! — …ставлю десять галеонов, что Поттер в третьем письме начнёт цитировать учебники по этике! Они верили в это. Они играли в эту игру. И их вера, их азарт были искренними. В этом был особый, острый драйв. Том чувствовал себя не полководцем перед битвой, а драматургом в ночь перед премьерой. Он хотел бы когда-нибудь познакомить Гарри с ними. Со своей семьей. Он поймал взгляд Долохова, который, спрыгнув со стола, прокладывал к нему путь, сияя. — Ну что, мой Лорд? — выдохнул Долохов, пахнущий вином и фазаном. — Готовим великую переписку веков? Гарри Поттер и Тёмный Лорд: курс молодого гуманиста? — Посмотрим еще будет ли это переписка, или я не выдержу и появлюсь у него дома, едва ему объявят о перемирии, — усмехнулся Том. Рядом раздался дикий, истерический смех. Кто-то из пожирателей младшего поколения устроил соревнование, кто напишет самое смешное домашнее задание от лица Темного Лорда. — Объясните на примере дружбы Уизли и Поттера, почему коллективизм сильнее индивидуализма, но при этом генетически неполноценные особи должны быть изъяты из стаи? — Сравните эмоциональную ценность материнской любви и её практическую пользу в контексте создания неколебимого щита. Приведите примеры из личного опыта? Атмосфера была лихорадочно-весёлой, пьяной от собственной гениальности и абсурда. Они чувствовали себя не солдатами, а первопроходцами новой формы зла. Зла интеллектуального, почти академического. Только Нагайна, обвившаяся вокруг ножки стола, смотрела на всё это холодными, непонимающими глазами и тихо шипела на проходящего мимо домового эльфа с подносом. — Мой Лорд! А какое будет первое письмо? — крикнул Барти Крауч на весь зал. Все затихли, повернувшись к нему. Том медленно обвёл взглядом это сборище — своих верных, безумных, внезапно вдохновлённых рыцарей Апокалипсиса. Он взял бокал из рук остолбеневшего Люциуса. Поднял его. Глаза его горели тем самым огнём, который все знали и боялись. Но сейчас в этом огне отражались не только страсть к разрушению, но и страсть другого рода. Страсть, о которой большинство из них пока не имело понятия. — Первое письмо, — произнёс он чётко, и в зале стало так тихо, что было слышно, как Беллатриса томно вздыхает, — будет о пересмотре нашей с ним истории. О том что игра не щадит никого, но в споре рождается истина. И я начну этим письмом наш с ним спор. Поздравим себя. Мы только что объявили войну не телу и не душе нашего врага. Мы объявили войну… его представлениям о правильном. И это поле битвы куда обширнее. Он осушил бокал. И в ответ грянул неистовый, восторженный рёв. Они кричали, смеялись, били кубками. Они праздновали начало конца, или конца начала. Перемен требовали их сердца, они не осознавали этого, поэтому Лорд решал за них. А в углу, наблюдая за этим безумием, Северус тихо поставил нетронутый бокал на стол. Его тонкие губы искривились в самой понимающей из всех возможных ухмылок. Он один видел не только блеск этой авантюры, но и её бездонный потенциал. Господин еще не знал, как эта затея изменит его, как она изменит ход истории. Северус больше не недооценивал силу любви, особенно когда она взаимна. Его русский витязь показал как мир может схлопываться вокруг одного-единственного микрокосма.

***

В то же время в Литтл-Уингинге разворачивалась другая драма. Гарри Поттера огорошили срочным визитом посланники доброй воли Дамблдора. — КОГО Я БУДУ УЧИТЬ МОРАЛИ?!