Над вымыслом слезами обольюсь

Заставляю девочек мне закинуть демочек

Платишь тебе взяточку, завести мне денежку

Заставляю мальчиков накидать мне панчей

— Вы шутите?! Атмосфера в кабинете напоминала неловкое семейное воссоединение, где все друг друга когда-то подсидели на наследстве. Артур Уизли, приглашённый скорее как эталон здравого смысла, чем как воин, крутил в руках сломанный самопишущий перочинный нож, украденный со стола, и смотрел на Тома Реддла так, будто тот был особенно сложным и подозрительным маггловским прибором. Римус Люпин стоял чуть в стороне, в позе вечного примирителя, но глаза его, жёлтые даже не в полнолуние, сузились, выхватывая каждую микроскопическую ложь в теле Темного Лорда. Они не были беззубыми зрителями. Они были теми, кто должен был понести вести Гарри, и их молчаливое сопротивление висело в воздухе плотнее дыма. Со стороны Тёмного Лорда стоял триумвират изысканного недоверия: Северус Снейп, чёрный и неподвижный, как тень от слишком острой иглы; Антонин Долохов, с лицом, на котором вечная усмешка застыла шрамом; и Люциус Малфой, чья поза кричала: я появился здесь только для вашего чувства прекрасного, и моя палочка чисто эстетический аксессуар, честное слово. Том Реддл, отказавшийся сегодня от излишней театральности в пользу строгого приталенного костюма-тройки, был похож на адвоката дьявола и самого дьявола одновременно. Его голос был гладким, как отполированный чёрный мрамор. — Повторяю, для впечатлительных. К счастью для вас, я эволюционирую, — Том позволил себе тонкую улыбку. Долохов одобрительно хмыкнул. Люциус сделал вид, что поправляет манжет, стряхивает несуществующую пылинку. — Уничтожение — инструмент грубый. Зачем разрушать уникальный артефакт, если можно… перенастроить его? Я предлагаю вам представить Поттеру новую парадигму. Он сделал паузу, давая словам нависнуть в напряженном воздухе. — Скажите ему, что я утратил связь с человеческим. Что я признаю этот изъян. И что я вижу в нём, в единственном, кто познал и мою мощь, и простые человеческие радости — эталон. Учителя. Артур Уизли откашлялся, подавившись собственным недоверием. Люпин медленно моргнул, как будто перезагружая свою картину мира. — Вы хотите, чтобы Гарри… давал вам уроки доброты? — спросил Римус с неподдельным, почти клиническим интересом. — В известном смысле. Уроки эмпатии. Гуманности. Справедливости. Всей той палитры чувств, что делает вашу сторону такой… трогательно уязвимой. Пусть станет моим проводником в аду моей собственной бесчеловечности. Снейп скосил глаза на Дамблдора, пытаясь прочесть в его профиле хоть что-то, кроме легкого любопытства к танцу солнечных зайчиков на стене. Старый хитрец ничем не выдавал того, что они с Томом вместе конструировали этот план накануне. — И каков же конечный пункт этого образовательного вояжа? — спросил Уизли. — Прекращение войны. Я обрету просветление, а вы — мир. Он получит удовлетворение от того, что спас не только мир, но и мою душу. Поэтично, не правда ли? — Том широко и театрально взмахнул рукой. — Позвольте уточнить, — мягко вступил Люпин. — Вы предлагаете Гарри добровольно вступить в регулярные, доверительные контакты с вами, полагая, что его лекции о ценности дружбы и важности прощения смягчат ваше… э-э… сердце? — Именно. В процессе мы, естественно, установим глубокую эмоциональную связь для лучшего усвоения материала, — добавил Том, и его глаза блеснули нетерпеливым огнём. — Звучит небезопасно, — пробурчал Артур, не отрывая взгляда от своих рук. — Напоминает старую сказку, где дракон просит принцессу научить его этикету, чтобы потом съесть её, соблюдая все правила приличия. Самый изысканный вид пленения. — Ты оскорбляешь Милорда своим недоверием, Артур, — скучающе произнес Люциус, рассматривая свои отполированные ногти. — И что ты знаешь об изысканности, кроме значения этого слова? — Господа… — мягко обозначил неодобрение Дамблдор. — Я предлагаю альтернативу кровопролитию! — голос Тома зазвучал убедительнее, с благородной скорбью. — Разве не этого вы хотите? Спасти жизни? Дайте мне шанс стать лучше. Под руководством того, в ком эти качества столь ярки. Я констатирую факт, есть дефект восприятия, пустота, отсутствие морального тормоза. Я вижу логику поступков, но не чувствую их вкуса. Вы, Альбус, всегда утверждали, что это моя слабость. Что ж. Я готов это признать. Мне нужен помощник, тот, кто знает оба мира. Кто выжил в моём, но живёт в вашем. Он говорил он не с позиции силы, а с позиции искренности. Это было ново. И, что самое подозрительное, звучало пугающе правдиво. Артур переглянулся с Римусом. — И этим проводником должен стать Гарри Поттер, — голос Люпина прозвучал не как вопрос, а как приговор. — Мальчик, чьих родителей вы убили. Чью жизнь превратили в кошмар. Вы предлагаете ему стать вашим… гуру по человечности? Это либо садизм высшей пробы, либо безумие. Том повернулся к нему, и в его глазах не было привычной насмешки. Была усталая ясность, от которой становилось не по себе. — Я не говорю о прощении. Я говорю о, в своем роде, ремесленном ученичестве. Если его ненависть ко мне столь всеобъемлюща, пусть направляет её на перековку, а не на уничтожение. Он станет моим цензором. Моей совестью, если хотите. Я буду докладывать ему о своих пробелах в понимании. А он будет их указывать. Это обезвредит меня куда надёжнее, чем любая битва. Битва, в которой вы проиграете. — Докладывать, — фыркнул Артур, нажимая на кнопку ножичка, и тот выстреливал чернильной струйкой в потолок. — Как отчёт о потраченных галеонах? «Лорд Волан-де-Морт потратил: триста единиц страха, пяток смертоносных проклятий, а на сострадание и угрызения совести бюджет не заложен, обращаться к консультанту Поттеру?» Дамблдор молчал. Он сидел в своём кресле, подперев подбородок сложенными пальцами, и его взгляд был прикован не к Тому, а к пылинкам, танцующим в луче света. Он видел то, чего не могли видеть другие. Это был крик души инженера, обнаружившего, что в его идеальной машине не хватает одной, самой важной, иррациональной детали. И этот крик был подлинным, с примесью трагической любви. Односторонней и болезненной. Такой любви врагу не пожелаешь. — Допустим, — тихо сказал Дамблдор, и все взгляды устремились к нему. Его голос был задумчив, почти нежен. — Допустим, мы согласимся. Каков механизм? Вы не можете просто явиться на порог и попросить чаю с уроками морали. — Связь, — немедленно отозвался Том, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая всем холодная страсть к схеме, к порядку. — Не насильственная. Добровольная. Двусторонняя. Он мог бы писать. А я — отвечать. Вопросы. Ситуации. Этические дилеммы. Я буду описывать свой процесс принятия решений. А он будет его критиковать. Как редактор. Безопасно. На расстоянии. — Письма, — прошептал Римус, и в его голосе прозвучал ужас, смешанный с чудовищным, нежеланным интересом. — Ты хочешь вести с ним переписку. «Здравствуй, Гарри. Вчера я размышлял над тем, стоит ли пытать пленника для получения информации, или достаточно угрозы. Как ты думаешь, где грань между эффективностью и жестокостью? Твой, возможно, будущий друг, Том». «Твой будущий муж» — уловил мысленное исправление Долохова Том и удержался от усмешки. — Он будет моим этическим компасом. А я буду его величайшим проектом. Проектом по гуманизации негуманного. Разве это не стоит того, чтобы отложить мечи? Разве это не победа вашей философии: не уничтожить монстра, а попытаться дать ему душу? Молчание повисло тяжёлым пологом. Тиканье приборов звучало громко, как бомбы. Артур перестал баловаться с ножом. Люпин замер, осознавая чудовищную логику предложения. Оно было неприемлемым. И в то же время в нём была пугающая гармония. Это был ход, достойный гроссмейстера. Дамблдор медленно поднялся. Он подошёл к окну. Туда, где в сто сорок солнц закат пылал, окрашивая Хогвартс в огненные тона. Молчание напряжено до предела и нарушалось лишь тиканьем приборов и учащённым дыханием Артура Уизли. Люпин стоял, сжимая и разжимая кулаки, его бледное лицо выражало немой ужас. Они ждали, что Дамблдор разнесёт эту идею в пух и прах своим спокойным, убийственным сарказмом. И тут заговорил Долохов, которого не успел остановить Северус. До этого он стоял в стороне, как мрачная статуя, его лицо с застывшей усмешкой было обращено куда-то в пространство. Он вдруг резко вскинул голову, и его голос, рваный и мощный разрезал тишину, как удар хлыста. — Вы что, совсем ослепли от своего света? — выпалил он, делая шаг вперёд. Он ткнул пальцем на Артура и Римуса, будто они олицетворяли всю тупость светлой стороны. — Сидите тут, моргаете, как совы на солнце, долбоёбы, блять! Проснитесь, вы серите! Вам предлагают ключи от генштаба противника! Он повернулся к Дамблдору, и в его глазах горел не фанатизм приспешника, а яростная, циничная убеждённость тактика, наблюдающего за тем, как соперник отказывается от ферзя. — Вы что, думаете, мы не понимаем риска? Мы понимаем! Это как дать врагу скальпель и сказать: «Вскрой меня, посмотри, как я устроен». Это безумие с нашей стороны! Но Милорд предлагает! Потому что он ДОСТИГ ПРЕДЕЛА! Долохов задышал чаще. Снейп смотрел на него с ледяным, аналитическим интересом, но внутри плескалась тревога. Люциус побледнел, стреляя взглядом на Лорда. Артур Уизли замер, перестав вертеть в руках прибор. — Что для вас страшнее, а? Чёрная метка на небе или признание в том, что величайший тёмный волшебник века заскучал и захотел поговорить о чувствах? — Тони обвёл светлых взглядом, полным презрительного торжества. — Отказывайтесь! Охраняйте своего пацана в стеклянной башне! Воюйте ещё десять лет, теряя людей! А мы… А мы сделаем всё, чтобы разъебать вас до последнего колена! Я лично вскрою ваши глотки, без единого сомнения! Потому что совесть моего Повелителя будет чиста! Потому что он пытался убедить вас, хотя по праву сильнейшего мог этого и не делать! И если вы, уебки высокоморальные, не видите в его предложении благородства справедливого воителя, то вы пушечное мясо, а не противники нам! Тирада отгремела, оставив после себя оглушённую тишину. Даже Том смотрел на Долохова с лёгким, холодным удивлением, будто тот озвучил нечто, что сам Том до конца не осознавал. И в эту тишину мягко, как острый нож в масло, вошёл голос Дамблдора. Он смотрел не на Долохова, а прямо на Тома Реддла, и в его взгляде не было ни гнева, ни насмешки. Было понимание. — Мистер Долохов, как всегда, проницателен в своей циничной откровенности, — произнёс Дамблдор. — Он лишь подтвердил то, что я вижу. Отказаться — было бы глупостью. Стратегической слепотой. Дамблдор замолчал на мгновение, нагнетая паузу. Его глаза в сумерках светились своим собственным, призрачным светом. — Хорошо. Слово упало, как гильотина. Артур ахнул. Люпин сделал резкий шаг вперёд. — Альбус! Ты не можешь… — Я могу, — неоспоримо перебил его Дамблдор. Его взгляд был прикован к Тому. — Мы согласны. На условиях. Никаких скрытых посланий, заклятий, угроз. Чистая теория. Этический диалог. Все взаимодействия по согласованию лично со мной. Я и только я курирую этот эксперимент от начала до конца. Том Реддл замер. Он был готов ко всему, кроме этого. Кроме этой ледяной, расчётливой готовности принять его игру и поднять ставки. В его глазах мелькнуло замешательство, почти паника дикого зверя, которого внезапно впустили в дом и предложили тапочки. — Я согласен. — Тогда начинаем, — Дамблдор кивнул, и в уголке его рта дрогнула улыбка. — Мистер Люпин, мистер Уизли, — Дамблдор повернулся к своим потрясённым союзникам, чьи лица выражали полный спектр недоверия и ужаса. — Будьте любезны, передайте Гарри, что у него появился ученик по предмету «Основы эмпатии и гуманизма». Все, от Артура до Люциуса Малфоя, чувствовали лишь эпохальное дуновение надвигающейся бури, рождённой не ненавистью, а самым странным и страшным из всех чувств — надеждой, возникшей в самом неподходящем месте. Тектонический сдвиг. Долохов, отступив назад в тень, ухмыльнулся своему Тёмному Лорду улыбкой, полной триумфа. Он только что продавил самое опасное и гениальное решение в истории этой войны. А Дамблдор, глядя на них, уже мысленно составлял первое задание для Гарри. Задание, которое должно было стать одновременно и уроком и первой нитью, которая свяжет монстра с миром, который он так хотел понять. Том не понимал, на что подписывался, он только думал, что знает Гарри. — Не пожалей об этом, мой мальчик, — улыбнулся он Тому загадочной улыбкой. — Ты всегда был блестящим учеником, но этот учитель не знает жалости. — Разумеется, у меня нет шансов против этих пятидесяти килограмм ярости, — ухмыльнулся в ответ Том, но в душе у него гремела радость. Историческая хуйня. За это надо выпить.