Над вымыслом слезами обольюсь

И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу И милость к падшим призывал.

Лето нагрело Хогвартс. Воздух густел до консистенции тёплого мёда, в котором лениво плавала пыльца, солнечные зайчики и лёгкий сон. Коридоры дышали тишиной, и Том шел по ним гулким шумом приближения, наслаждаясь ностальгией и детским восторгом перед школой. Гаргульи на лестницах дремали, подставив каменные морды под струи золотого света, и пропустили его, растеряв свою бдительность. Волан-де-Морт остановился у входа в кабинет директора, чувствуя себя нелепо. Его черные шелковые одежды были слишком тяжелы для этого лета, а титулы – слишком бесполезны для этих стен. Школа, эта старая хитрая ведьма, смотрела на него не со страхом, а с усмешкой воспоминаний: А, это ты. мальчик из приюта. Вернулся к своему старому учителю за новыми знаниями? Старый учитель сидел в кабинете с распахнутым окном. На его столе вместо вазочки с конфетами стоял кувшин с лимонадом, в котором таяли ломтики лимона. Он был в лёгкой лиловой мантии, и в руке у него вертелась не палочка, а персик с бархатистой кожурой. - Том! - Дамблдор поднялся из кресла, увидев гостя, что вошел без стука. - Проходи, мой мальчик! Хочешь лимонаду? Сегодня он вышел не слишком сладким, с привкусом легкого пренебрежения к судьбе, как удачно, не правда ли? - Здравствуйте, Альбус, - Том прошел в кабинет и приземлился в кресло с видом покорности судьбе. - Вы не выглядите удивленным моим внезапным визитом. - Твоя правда, - Альбус подмигнул ему, разливая лимонад собственноручно. - Возможно, мне кое о чем намекнул доктор Сметвик в приватной переписке. - В самом деле... - закатил глаза Лорд, для которого эти слова прозвучали звуками нарушенного обещания. Резко вернулось желание сворачивать шеи и взрывать церкви. - Не вини его, - старец чуть нахмурил кустистые брови, примирительно при этом улыбаясь. - Ты же понимаешь, мы, ученые, должны держаться вместе. Том закрыл глаза от нервного напряжения - Дамблдор всегда был для него триггером, олицетворением всего, против чего он жил и творил. А теперь, посмотрите, блудный сын пришел к отцу за советом - прочувствуйте весь вкус, купаж и залупаж ситуации! - Я скажу это только один раз, - Том открыл свои алые очи и медленно с расстановкой проговорил. - Я, бесчувственный ублюдок, вдруг полюбил Гарри Поттера. Запомнили? А теперь забудьте нахрен, больше вам эта информация не понадобится. - Ну уж нет, - остановил его директор жестом костлявой ладони. - Во-первых, для бесчувственного ты всегда обладал удивительной страстью ко всему за что ни брался. Во-вторых такая извечная людская проблема, как любовь, в твоем исполнении звучит слишком свежо, чтобы ее игнорировать. - Знаете, слово "жопа" тоже свежо звучит, если мыть, - раздраженно отозвался Том и зачем-то взял стакан с холодным лимонадом. Его смущала вся эта ситуация, смущал этот кабинет с его доброй атмосферой, смущал Дамблдор и его принимающая позиция, словно бы что бы Том не сказал, он со всем согласен. - Ладно, начнем сначала, - он призвал всё свое терпение. - Я пришёл проконсультироваться по вопросу человеческих сердец. Сердца Гарри Поттера. – Потрясающе! Ты сменил тактику? От «Авада Кедавра» к «валентинкам»? Остроумно. Хотя, должен заметить, твои прежние ухаживания, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Убийство родителей редко считается хорошим началом для дружбы. – Это не ухаживания, – прошипел Том, чувствуя, как его величие тает, как сливочное мороженое в летний день. – Я еще и не начинал ухаживать, я лишь разведываю территорию. Судьба сыграла со мной злую шутку, с нашим с ним бэкграундом я не могу просто заявиться с букетом цветов. Нужен план... - Надо же, кто бы припас пизду для солдата... - на памяти Тома старик первый раз употребил мат в общении, это показывало насколько он удивлен. – Он ненавидит меня, – сквозь зубы процедил Темный Лорд. – Ненависть – сильное чувство. Гораздо более личное, чем равнодушие. Это уже что-то, – ободряюще кивнул Дамблдор. – Ты мог бы, например, спасти ему жизнь. Неловко, конечно, после стольких попыток обратного, но креативно. Или подарить что-нибудь. Светлое будущее Британии, к примеру. - Светлые тона - не ко мне. - Рано, значит, - Дамблдор покивал сам себе. - Возьмем материи попроще. Гарри любит пироги. - Пироги, – повторил Темный Лорд абсолютно плоским тоном. – Ну да! Теплые. С неожиданной начинкой. Изюм, к примеру, всегда попадается неожиданно. Твоя проблема, мой мальчик, в том, что ты предлагаешь миру идеально выверенный, питательный, но безвкусный пищевой концентрат. А потом удивляешься, почему все так тоскуют по бабушкиному яблочному пирогу с трещинкой посередине. Даже если бабушка давно умерла. Наступила пауза. Волан-де-Морт встал с кресла и прошел на балкон, с которого открывался вид на гладь Черного озера, где он когда-то пытался утопить первокурсника, и ему вдруг, с абсурдной ясностью, захотелось просто швырнуть в воду камень. Не заклинанием. Рукой. – Допустим, – начал он, и голос его звучал странно, без привычной шипящей убедительности, почти обыденно. – Допустим, я учту его тягу к пирогам. Как это выразить? Я не собираюсь печь. – Наконец-то практический вопрос! – Дамблдор оживился и повернулся к нему всем корпусом. – Смотри. Ты же мастер магии. Создай воспоминание. Маленькое. Личное. Не связанное с тобой. Например… – он прищурился. – Он тоскует по Сириусу Блэку, верно? Не смей, – он вдруг поднял палец, и в его глазах мелькнула сталь, – даже думать о фальшивом послании или подделке воспоминаний. Он почует. Создай обстановку, где это воспоминание может всплыть само. Отправь ему, скажем, старую пластинку с музыкой, под которую танцевал Блэк. Без подписи. Пусть гадает. Пусть почувствует, что в мире есть еще необъяснимая, неконтролируемая доброта. Анонимная. - Необъяснимая доброта это прям про меня, - Том смотрел на него взглядом: а я вас и не узнал без санитара. Но его разум уже анализировал схему. Риски. Возможные источники информации. Трудоемкость. Но за всей этой калькуляцией сквозила долгожданная решимость на действие. Правильно он сюда пришел, в присутствии Дамблдора у него всегда чесались руки. – Это пиздец как сентиментально и неэффективно, – заключил он наконец. – Абсолютно, – радостно согласился Дамблдор. – Но именно поэтому может сработать. Потому что от тебя этого не ждут. Ты всегда наносишь удары в сердце или в голову. Попробуй попасть… в ностальгию. Это самое уязвимое место сильных людей. Они носят ее с собой, как заношенный талисман в кармане. Том смотрел на то, как играют искорки в голубых глазах за стеклами очков-половинок и думал. Для него Дамблдор никогда не был ни добрым стариком, ни эксцентричным мудрецом. Это была самая изощренная система защиты, которую Хогвартс когда-либо создавал. Его доброта была не слабостью, а стратегией. Безупречной и потому пугающей. Дамблдор разоружал. Он превращал врагов в собеседников, ярость — в недоумение, тактики по завоеванию — в абсурдный философский диспут о пирогах. Это была не трусость, а высшая форма агрессии: отказ играть на твоем поле. Трикстер бородатый. Он видел не поступки, а их корни. Тень, которую Том так лелеял в себе, для Дамблдора была просто отсутствием света в конкретной, понятной точке. И он знал, какой именно светильник там когда-то погас. Это знание было страшнее любого темного искусства. Им нельзя было убить, но им можно было раздеть душу до самого скелета. Дамблдор не видел людей, он их знал. Тень Дамблдора, которую Том смутно ощущал, не была темной в привычном смысле. Она не тянулась к власти, крови, бессмертию. Нет. Его тень была холоднее и безжалостнее. Это была тень разочарования в пределе. Человека, который познал столько, понял так глубоко, что обычные человеческие страсти — любовь, ненависть, амбиция — стали для него детскими игрушками. И он играл в них с печальной, божественной легкостью, как взрослый, складывающий для ребенка пирамидку из кубиков, которую сам же мог раздавить одним дыханием. Он был опасен не тем, что хотел тебя уничтожить. Он был опасен тем, что мог позволить тебе расти, набирать силу, строить империи — и все это время смотреть на тебя с тем же легким, научным интересом, с каким наблюдал за фениксом, возрождающимся из пепла. В этом была его главная, непростительная гордыня, и Том ненавидел его за это почти больше, чем за всё остальное. Его любовь к Хогвартсу тоже не была сентиментальной. Это была любовь архитектора к совершенной машине, садовника к сложнейшей экосистеме. Он лелеял школу как идеальный инкубатор душ, полигон для взращивания как героев, так и монстров — просто чтобы посмотреть, что получится. Чтобы сохранить равновесие в магическом мире, играл в Бога. И в этом Том, скрепя сердце, был вынужден отдать ему должное. Дамблдор не боролся со злом. Он курировал его. Дозировал. Использовал как удобрение для роста добра. Он был садовником, который знал, что без гнили и тени не бывает сильных корней и ярких цветов. И Волан-де-Морт, со всей своей титанической злобой и ужасом, который он сеял, был — Том с горечью это осознавал - всего лишь особенно крупным и ядовитым грибом, выросшим на грядках Дамблдора. Частью плана. Важной, но предсказуемой. Вот почему их разговоры были так невыносимы. Это не была битва. Это был разбор. Дамблдор, не торопясь, с хирургической, почти невежливой точностью, вскрывал его великие замыслы и показывал: смотри, вот тут - детская травма. Тут - страх ничтожества. Тут - банальная зависть к тем, кого любили просто так. И все это приправлено чаем и тонной снисходительного юмора. Темный Лорд ненавидел его. Но эта ненависть была отравлена ледяным уважением. Дамблдор был единственным, кто видел его целиком — и мальчика Тома из приюта, и лорда Волан-де-Морта — и не содрогался. Он просто кивал, как опытный диагност, и предлагал бессмысленный, безумный, гениальный рецепт: «А ты попробуй послушать. Попробуй понять. Попробуй подарить пластинку». И самое страшное, самое невыносимое заключалось в том, что в тишине своего величественного одиночества Том иногда ловил себя на мысли: а что, если этот старый безумец в своем халате цвета апокалипсиса… прав? Не в частностях. А в главном. Что если вся его, Тома, титаническая борьба, его страх смерти, его жажда абсолютного подчинения — это просто очень громкий, очень эффектный, но в конечном счете пустой жест? Детская истерика на заднем дворе вселенной, за которой спокойно и грустно наблюдает хозяин сада. Именно за эту мысль, возникавшую, как тонкий ядовитый шип в самом сердце его уверенности, Том Реддл готов был убить Дамблдора не семь раз, а семьдесят семь. Но он знал, что даже это не станет победой. Это будет лишь последнее, самое убедительное доказательство правоты старого мага: что Том, в конечном счете, так и не научился ничему, кроме как ломать игрушки в песочнице, в которой другие умели строить замки. – Я не буду посылать ему пластинки, – сказал Том, уже отвернувшемуся от него старику. – Знаю, – кивнул Дамблдор. – Но ты сейчас думаешь о том, где раздобыть пластинку семидесятых годов с правильным звучанием. И это уже прогресс. Поздравляю, Том. Ты только что потратил пять минут, думая не о том, как уничтожить любовь, а о том, как она устроена. Это лучше, чем ничего. И, пожалуйста, в следующий раз, если придешь, захвати печенья. Темный Лорд вышел, не оборачиваясь. Летний воздух Хогвартса, тёплый и беззаботный, обжёг его, как кислота. Он шёл по пустынным коридорам, и ему казалось, что портреты шепчутся у него за спиной, а старые стены смеются тихим, каменным смехом. - Гребанный Дамблдор, - ворчал недовольно Том, сбегая по очередной лестнице. - Будучи старым манипулятором с подростковым ЧСВ, это ж надо так изъебнуться, чтобы всем нравиться! Как вот у людей так получается и рыбку съесть и нахуй сесть? Вдруг, ступенька под его ногой исчезла, и он застрял, провалившись по пояс. - Да быть этого не может! - заорал Том, ударяя ладонями по вековому камню. - Хогвартс, ты прикалываешься? Вернулся, блять, лучший ученик в альма-матер! Видели бы вы, как у Филча ебало отлетело, когда он выбежал на эти крики из-за угла, и увидел Волан-де-Морта, болтающегося между небом и землей. Потом еще неделю валерьянкой вместе с миссис Норрис отпаивался.