Над вымыслом слезами обольюсь

Ты уже всем всё рассказал о каждой своей боли То падал, то вставал — оставь её в покое У него всё хорошо, у тебя, походу, нет Хватит давать новый шанс, капитулируй на войне

— Вижу, всё вижу, Рон… Рон Уизли сидит в кресле, локти на коленях, голова низко наклонена — думает, что лучше спрятать лицо, ведь на нем все мысли отражаются как в зеркале. Пытается не вздрагивать и выглядеть отстраненно, будто его не касаются эти слова, но мастера разума не провести. — Всё знаю, всё в твоей голове, — голос похитителя мягок, почти ласков. Не истязатель — искуситель. — Я вижу все твои мысли, все твои страхи, твои желания. Лорд ходил вокруг него по гостиной как психолог вокруг самоубийцы. Он специально привел его в дом, а не в темницу. Знал, что окажись тот в оковах, парень уйдет в амплуа мученика. У таких как Уизли нет в крови дипломатов, в их истории есть только святые и герои. Здесь нужно прогуляться по их слабостям, благо, слабых мест у Рона хватало. — Пошел ты… — глухо отозвался Рон, не поднимая головы. Пальцы крепко сцепленные в замок выдают волнение, дрожь в голосе — страх. — Дерзишь, — Том хмыкнул, показывая насколько он предсказуем. — Я знаю, ты это умеешь. Пустая бравада, первый признак низкой самооценки. Ты можешь обманывать всех вокруг, даже себя, но меня ты не обманешь. Я вижу твою душу, твою суть. Ты — никто. Лишний, ненужный. Как говорят футболисты: я из запаса никого не помню. «Еще один Уизли» — вот что ты слышишь всю жизнь, более того, ты сам о себе так думаешь. Шестой сын в тени гигантов: один староста, другой капитан, третий лучший ученик, яркие близнецы-бунтари, а ты просто фон, массовка для звания многодетности. Живой символ дефицита в семье, тебе всего недосыпали: любви, внимания, признания, уважения, обновок, соуса в сэндвич, так? Рон судорожно мотнул головой. Голос Волан-де-Морта проникал в него ядом, пропитавшим его месседж. Комфортный, понимающий голос человека, который уже все знает, который не требует оправданий или аргументов. Голос человека который хочет поддержать, помочь, утешить. Так? Рон зажмурился, радуясь что отвисшая челка закрывает лицо. Неужели это всё он? — Как же тебе не просто, слово «брат» слышишь чаще, чем все остальные. Вечно на вторых ролях, да? Нелюбимый сын, посредственный студент, девушка не обращает внимания, еще и лучший друг все время блистает, отставляя тебя в тени? Одногруппники тебя не уважают, враги не боятся, за что ни возьмешься ничто не удается идеально. Горишь квиддичем — с трудом в команду взяли. Стал старостой — никто не поверил, ведь все ждали Гарри. Сгорбленная спина, напряженные плечи и красные от стыда и злости уши. Это не благородная ярость, как у Гарри, она не холодна, как у Гермионы. Она взрывчатая, неуклюжая, подростковая. Когда она вырывается наружу, он теряет контроль и бьет не по врагам, а по тем, кто ближе всего: по друзьям, по себе. Он может растоптать чувства другого с грубой бесчувственностью, потому что в пылу собственной боли просто не видит чужих границ. Волан-де-Морт и это в нем видит, он видит всё. И Рон это знает. Но злится он не на Лорда, что всё это озвучивает, а на себя самого за то, что он такой жалкий. — А зависть-то в тебе какая черная, — безжалостно продолжал Том. — К слизеринцам — за их происхождение, к Гарри — за славу и деньги, к Гермионе — за ум, даже мне завидуешь, тому какой я сильный и могущественный. Простой ты, Рон, как две копейки, зависть да ревность, злость да корысть. — Хватит… — прошептал Рон, качая головой. — Завидуешь не столько вещам, хоть и им тоже, сколько нарративу. Видит, как история пишет Гарри и Гермиону заглавными буквами, а тебя лишь сноской… — Хватит, — Рон приподнял голову, взглянув на Лорда исподлобья. — Что ты видел в зеркале Еиналеж, Рон? Ах да, себя с кубками и наградами. Символично, счастье для тебя в том, чтобы тебя наконец-то заметили. Ведь ты во всем недостаточен, не достоин ни любви ни ненависти, ничего и никогда. Всегда приставкой, никогда не в центре внимания. Никто не возлагает на тебя надежд, никто не видит тебя настоящего, никто не верит в тебя изо всех сил. Вечно ни в чем не дотягивающий до абсолюта. Некрасивый, неумный, нелюбимый, несчастливый… никакой. — Хватит… — голос Рона звучал почти жалобно, а сам он смотрел на Лорда во все глаза. — Я твой голос разума, лишь читаю твои собственные убеждения, Рон, только факты. Не силен ни физически, ни магически, ни интеллектуально. Слабый, никчемный, завистливый, болезненно воспринимающий чужой успех, злопамятный, закомплексованный, трусливый, бесталанный… — Нет! — голос Рона сорвался на высокой, детской, плаксивой ноте и затих, чтобы снова взорваться. — Хватит, пожалуйста! Я не могу это слышать! Что тебе от меня надо? Лорд улыбнулся утешающе и тепло. Сломал. Провёл хирургическую операцию по вскрытию души, а потом указал на обнажённый нерв, чтобы предложить единственный способ прекратить боль. Не в грохоте и пламени, а в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием самого Рона. Словно не материальное тело, а проекция, голос, ощущение тяжести в воздухе. Шёпот, вползающий прямо в сознание, обходя уши. Беззвучный, и оттого непререкаемый. — Солнышко, посмотри на себя, — Том наклонился к его лицу и стер пальцем слезу. — Ты — пыль на мантии героя. Тень, которую отбрасывает «мальчик, который выжил». Ты вложил в него всю свою верность, а что получил взамен? Его слава жжёт тебе глаза. Его имя — укор твоей собственной незначительности. Ты всегда будешь лишь «другом Гарри Поттера». Никто никогда не напишет в учебниках истории: «И тогда Рон Уизли совершил нечто великое». Они напишут о нем. Всегда о нём. Он сделал паузу, дав этим словам прорасти, как ядовитым корням, в каждую старую обиду, каждую забытую насмешку. Прошел по комнате, налил огневиски и поставил на стол рядом с тяжело дышащим парнем, на чьем бледном лице так ярко выделялись веснушки. Как принадлежность семье. — Твоя семья… Благородная, чистокровная, но нищая. Они презирают богатство и власть, прикрываясь дешёвой моралью. А ты? Ты носишь поношенные мантии, пользуешься сломанной палочкой, ты шут в королевстве нищих. Посмотри на Малфоя. Он младше тебя, а уже имеет всё. Уважение. Силу. Будущее. Он не пятый сын. Он единственный наследник. И он мог бы быть твоим союзником. Я могу это дать. Не только золото… а значение. Место, где ты будешь не «ещё одним Уизли», а единственным Уизли, который обладал смелостью переломить ход своей жалкой судьбы. Перед глазами Рона пронеслись образы его новой жизни, где он был богат и счастлив, где он стоял не за плечами, а впереди. Там где все знали его имя, где о нем писали в газетах, где у него было личное хранилище и было что в нем хранить. Он не глядя протянул руку к бокалу, замахнул одним глотком и закашлялся. — Они смеются над тобой. Думают, что ты просто грубое, недалёкое пушечное мясо в их священной войне. Даже она… Грейнджер. Она восхищается им. Его дерзостью, его славой. А твою преданность принимает как данность. Как воздух, которым дышит. Неблагодарность — вот твоя награда за верность. А ведь я знаю, как ты стараешься, знаю обо всем что ты для них сделал, как ты страдал. Чем они тебе отплатили? И тут голос стал тише, почти интимным, как признание. — Ты силён, Рон. Сильнее, чем думаешь. Я вижу в тебе то, чего они не замечают: голод. Голод по признанию. По уважению. По простой справедливости. Ты заслуживаешь большего. Скажи «да», и я отдам тебе твою долю. Ты получишь власть над теми, кто тебя презирал. Ты будешь не фоном, а архитектором нового мира. И в этом мире… кто знает. Может, она наконец посмотрит на тебя не как на товарища по несчастью, а как на победителя. Рон смотрел на него во все глаза. В его голове метались мысли, совесть торговалась с инстинктом, гордость — с тщеславием. Лорд так любил наблюдать этот процесс. — Или ты можешь вернуться к ним. Продолжить быть его щитом. И умереть за него. Не героем в песнях, а безымянным трупом в какой-нибудь канаве. Он переживёт и тебя, как пережил своих родителей, своего крестного. Он проклят на жизнь. А ты на смерть ради его жизни. Разве это справедливо, Рон? Разве в этом твоё предназначение? Пока правда надевает штаны, ложь уже обошла половину мира. Том удерживал на лице понимающее сочувствующие выражение. Он чувствовал эту звенящую последнюю жилу, которая дрожала, удерживая Рона на краю. Он балансировал на самом последнем нерве, на самой последней гриффиндорской клеточке, на распоследнем лоскуточке своей светлой души. Лорд знал, что Джордж не стал бы даже слушать его, он скорее бы убил себя, чем предал своих, а этот… Хм. В раю-то тучки набежали. Волан-де-Морт молчал, стоя чуть поодаль. Оставив Рона наедине не с пропагандой, а с усиленным в тысячу раз эхом его же самых тёмных, самых стыдных мыслей. Он не предложил новую веру. Он лишь озвучил ту ядовитую правду, которую Рон уже давно боялся признать самому себе. И предложил единственный выход: не бороться с этой правдой, а принять её, возвести в абсолют и получить за это награду. Награду, которая, конечно, будет стоить ему души. Но об этом Волан-де-Морт, разумеется, умолчал. А на душу Рона стоило посмотреть. Этот рыжий парнишка действительно был простоват, но всю ту грязь, которую Том озвучил, ему пришлось тщательно выискать и многократно умножить, чтобы она казалась настолько колоссальной. Его самый частый рефрен «убьём или с ума сойдём». Он панически боится пауков, призраков, насмешек. Но каждый раз, когда друзьям грозит опасность, его страх переплавляется в яростную, безрассудную храбрость. Он встаёт на сломанной ноге между Гарри и Сириусом, идёт в лес с гигантскими пауками, бросается в Отдел Тайн. Его гений не в знаниях, а в житейской, интуитивной мудрости и сердцеведении, которое удивительно для его возраста. Он первым чувствует фальшь в Локонсе, понимает логику волшебного мира на уровне инстинкта, его шутки часто единственный якорь нормальности в абсурдных ситуациях. Он даёт Гарри то, чего тому не хватало больше всего — чувство семьи. Не героическую поддержку, а бытовое, братское принятие. Драки из-за радио, совместное домашнее задание, поддразнивания миссис Уизли — это ткань нормальной жизни, которой Гарри был лишён. Он — зеркало для Гарри. В его зависти Гарри видит оборотную сторону своей славы. В его страхах — отражение собственных. Но в его верности — подтверждение, что его любят не за шрам, а за него самого. Именно его земная, порой смешная, обидчивая, но бездонно преданная натура скрепляет этот союз. Его магия не в могущественных заклинаниях, а в том, что он делает Гарри Поттера обычным пацаном, с которым можно читать комиксы, играть в квиддич и смеяться над Снейпом. Короче, хороший пацан у Уизли. Звезд с неба не хватает, но в нем было столько всего чего не хватает самому Тому, что тот только удивлялся почему Рон так долго думает над его предложением. Ведь у него и так есть всё, чтобы быть счастливым, только чтобы это понять, нужно этого лишиться. — Нет, — твердо ответил Рон, наконец. — Никогда. — Слишком долго думал для «никогда», — усмехнулся Лорд. — Как думаешь, есть шанс, что Гарри примкнет ко мне? — Ноль. — Так уж и ноль, — передразнил его Том. — Будь уверен, — Рон смотрел на него пристально. — Зачем тебе это? — Меня привлекают сложности. Чисто мой выебон, — улыбаясь, сказал Лорд и проник в сознание Рона глубже, зарываясь в воспоминания. Дело было на пятом курсе, в общей гостиной Гриффиндора, за неделю до Рождества. Гермиона засела в библиотеке с миссией «перечитать всё по древним рунам», и парни получили редкий, драгоценный вечер полной, безответственной свободы. Гарри что-то ворчал, пытаясь заставить перо писать сочинение по зельеварению само по себе, но перо упорно выводило что-то о том что Снейп козёл. Рон же устроился на ковре перед камином с священным действом — коллекцией шоколадных лягушек. В этот момент из его кармана, где лежала очередная приблуда Фреда и Джорджа, раздалось тонкое жужжание и вырвался маленький розовый дымок. Рон вздрогнул так, что чуть не выронил следующую лягушку. — Эти идиоты, — пробурчал он, но глаза его уже блестели от новой идеи. Он приподнялся на локте и посмотрел на Гарри с хитрым, братским прищуром. — Слушай, ща будет разъеб. Том не слушал его. Он залип на Гарри. Тот являл собой саму идею молодой, незавершённой красоты. Большие, широко распахнутые глаза с длинными, такими ресницами, что они отбрасывали лёгкие тени на щёки. Цвет зелени, в которой была глубина озера и любопытство птицы — смесь спокойной созерцательности и живого, мгновенного интереса. В состоянии покоя губы его казались немного грустными, задумчивыми. Но когда Гарри улыбался, они преображались, раскрываясь сияющей, солнечной улыбкой, в которой было столько тепла и открытости, что от неё хотелось щуриться. Тонкий, звонкий, непонятный, заговоренный, ахуенный. Глядя на открытые футболкой предплечья, Том подумал о том, что хочет вдохнуть запах его кожи, прикоснуться к ней, заскользить пальцами по рукам к плечам и… В этот самый момент дверь портрета отворилась, и на пороге появилась Гермиона с кипой книг. Она замерла, увидев картину: Рон в героической позе над шоколадками, Гарри, который, наконец, не сдержался и давился от смеха, сползший с кресла, и перо, которое, оставшись без присмотра, усердно выводило на пергаменте: «СНЕЙП СТАРЫЙ ЗЛОЙ КОЗЕЛ БЗЗЗ». На лице Гермионы промелькнула знакомая смесь невыносимой интеллектуальной боли и глубочайшей нежности. — Я… даже спрашивать не буду, — простонала она, закрывая глаза. — Просто… дайте мне одну из этих лягушек. Или десять. Чтобы забыть. Рон, ни капли не смутившись, торжествующе протянул ей упаковку. И вновь этот общий, дурацкий, до слёз смешной смех, который грел лучше любого камина. А перо Гарри, в конце концов, написало вполне приличное сочинение. Потому что, как выяснилось, Рон, угрожая лягушкам, случайно наступил на него ногой и волшебным образом исправил три грубейшие ошибки в рецептуре. Том стоял в гостиной Гриффиндора по уши в этом вайбе и почти жалел о том что его когда-то не зачислили на факультет львов, или не родили в другое время и не те люди или… Он просто наслаждался наблюдением за Гарри и этой фальшивой причастностью к его жизни, к его миру и к нему, как к явлению. Вернувшись сознанием в гостиную Малфой-мэнора, он заставил Рона под Империусом слить как можно больше воспоминаний с Гарри в Омут Памяти, копировал их и позвал Долохова. — Милорд? — постучал Антонин. — Тони, верни его, где взял. Пускай Северус память подправит. Не беспокоить меня три дня, буду занят. — Понял, — сказал Антонин. Он с легким замешательством смотрел на то, как Лорд собирает пузырьки с воспоминаниями Рона и быстрым шагом скрывается в направлении своих апартаментов. — Кажется, это уже одержимость, — говорит он ничего не понимающему Рону и толкает его в направлении лаборатории Северуса.